Массимо Пильюччи — Как быть стоиком: Античная философия и современная жизнь

Для Кейли Луна, которая недавно начала свое путешествие в мир философии. Пусть это изменит ее жизнь к лучшему, как изменило мою.

Для Коринны, которая показала мне, что, живя по принципам стоицизма, можно стать лучше

 

Глава 1

Древний, но поразительно современный путь

 

Земную жизнь пройдя до половины,
Я очутился в сумрачном лесу,
Утратив правый путь во тьме долины.

Данте. Божественная комедия. Ад. Песнь первая{1}
Главный вопрос любой известной нам культуры — светской, религиозной или этнической: как жить? Как справляться с трудностями и неудачами? Каких правил придерживаться в обществе и как относиться к другим людям? И, наконец, как подготовиться к последнему испытанию — моменту смерти?

Для решения этих вопросов люди создали многочисленные религии и философии, которые дают не менее многочисленные ответы — от мистических до гиперрациональных. К процессу подключили даже науку — вспомним обилие написанных специалистами статей и книг о том, что такое счастье и как стать счастливым. Иллюстрациями для таких работ часто служат результаты сканирования головного мозга, которые показывают, как какое-то действие или решение может увеличивать или уменьшать нашу удовлетворенность жизнью. Инструменты для поиска ответов на экзистенциальные вопросы тоже весьма разнообразны — от священных текстов до глубокой медитации, от философских диспутов до научных экспериментов.

Вырисовывается поистине поразительная картина, которая отражает и человеческую креативность, и то огромное значение, которое мы придаем поискам смысла жизни и верных целей в ней. Вы можете искать себе «руководство к действию» в идеях иудейско-христианско-исламских религий, среди множества школ буддизма или же встать на путь даосизма или конфуцианства — выбор велик. Если предпочитаете религии философию, то можно обратиться к экзистенциализму, светскому гуманизму, секулярному буддизму, этической культуре и так далее. В конце концов, вы можете прийти к заключению, что ответов на главные вопросы нет вовсе, — стало быть, поиск их бессмыслен — и пополнить ряды приверженцев «счастливого» направления в нигилизме (да, есть и такое).

Ну а я стал стоиком. Это не означает, что я превратился в кремень, чуждый каких-либо эмоций. Как бы я ни любил мистера Спока (в образе которого создатель «Звездного пути» Джин Родденберри воплотил весьма наивное понимание стоицизма), эта безэмоциональность представляет собой самый распространенный и самый ошибочный стереотип о стоицизме. Но в действительности стоицизм — это не подавление или сокрытие эмоций, а их осознание, размышление об их причинах и умение направлять их себе на благо. Это понимание того, что находится под нашим контролем, а что — нет: следует сосредоточить усилия на первом, вместо того чтобы напрасно тратить их на второе. Стоик стремится к добродетели, совершенству и живет по принципу: «Делать все настолько хорошо, насколько это возможно», он осознает моральный аспект всех своих действий. Я объясню в этой книге, что быть стоиком — значит использовать динамичную комбинацию размышлений над теоретическими концепциями, читать вдохновляющие тексты и практиковать медитации, осознанности и другие духовные упражнения.

Один из главных принципов стоицизма состоит в умении различать вещи, которыми мы можем управлять и которыми — нет. Это разделение (а оно существует и в некоторых буддийских доктринах) часто воспринимают как причину якобы присущего стоикам стремления уклониться от социальной активности, от участия в общественной жизни. Между тем пристальный взгляд на сочинения стоических философов и, что еще важнее, на жизнь известных стоиков опровергает это ошибочное представление: стоицизм «проповедует» социальную активность, любовь ко всему человечеству и природе. Это кажущееся противоречие между социальным аспектом стоицизма и советом сосредоточиться на собственных мыслях и привлекло в свое время мое внимание к этой философии.

Я пришел к стоицизму не «по пути в Дамаск», но благодаря стечению культурных обстоятельств, превратностей жизни и обдуманного философского выбора. Сегодня, оглядываясь назад, я думаю, что в любом случае — рано или поздно — пришел бы к стоицизму. Я вырос в Риме и, с тех пор как в средней школе познакомился с античной историей и философией, рассматривал стоицизм как часть своего культурного наследия, хотя решил сделать его принципы частью своей повседневной жизни лишь недавно.

По профессии я ученый и философ, поэтому всегда искал наиболее целостные системы понимания мира (через науку) и способы лучше прожить свою жизнь (через философию). Несколько лет назад я написал книгу «Ответы по Аристотелю: Как наука и философия могут привести к более осмысленной жизни» (Answers for Aristotle: How Science and Philosophy Can Lead Us to a More Meaningful Life), где исследовал основы того, что называю научно-философским подходом к жизни. Суть этого подхода — совместить древнюю идею этики добродетелей (по которой смысл жизни состоит в развитии личности и стремлении к самосовершенствованию) и учения современных естественных и социальных наук о человеческой природе, о том, как мы работаем, терпим неудачи и учимся, в том числе и на собственных ошибках. Но оказалось, что этот подход стал лишь началом моего пути к философскому самоосознанию.

В тот период в моей жизни случилось нечто, заставившее меня остановиться и задуматься. Надо сказать, я никогда не был религиозным человеком. В старших классах школы я прочитал знаменитое эссе Бертрана Рассела «Почему я не христианин» (Why I Am Not a Christian), но были и другие причины, из-за которых еще в подростковом возрасте я отказался от католицизма и сам искал ответы на многочисленные вопросы о морали и смысле жизни. Кстати, все больше людей в Соединенных Штатах и по всему миру идут тем же путем. Я всецело поддерживаю идею о том, что атеизм — такой же приемлемый выбор в жизни, как и принадлежность к любой из религий. Также я твердый сторонник конституционного разделения церкви и государства — в Соединенных Штатах и в других странах мира. Тем не менее нетерпимость так называемых новых атеистов вроде Ричарда Докинза или Сэма Харриса разочаровывает и даже раздражает меня. Хотя публичная критика религии (да и вообще любой идеи) является главным признаком здорового демократического общества, люди не любят, когда их чувства оскорбляют. В этом отношении мое мнение полностью совпадает с цитатой стоического философа Эпиктета, который в свое время с характерным для него чувством юмора написал: «И вот здесь есть опасность[1], как бы он сначала не сказал: «А какое тебе дело, милейший? Кто ты мне?», а затем, если и дальше не оставишь его в покое, не надавал тебе тумаков. Когда-то и сам я ревностно занимался этим делом, пока не попал в такое положение».

Разумеется, если вы хотите следовать нерелигиозному подходу к жизни, есть и альтернативы новому атеизму, например секулярный (светский) буддизм и гуманизм. Два этих пути обычно привлекают людей, которые ищут осмысленного существования вне церковного влияния, однако меня этот выбор не прельстил, хотя и по совершенно противоположным причинам. Доминирующие в настоящее время формы буддизма я нахожу слишком мистическими, а их тексты — туманными и трудными для понимания, особенно в свете современных научных открытий о мире и человеческой природе (которые, впрочем, благодаря нейробиологическим исследованиям убедительно доказывают пользу медитации). Светский гуманизм, которым я увлекался много лет, страдает от противоположной проблемы: он слишком зависит от науки и собственной рациональности. В результате, несмотря на все усилия его сторонников, он воспринимается как нечто холодное и бездушное, это не тот предмет, о котором вы хотели бы поговорить со своим детьми в воскресное утро. Собственно, в том и заключается причина того, почему у организаций, проповедующих философию светского гуманизма, так мало последователей.

В стоицизме же я нашел рациональную, дружественную к науке философию, включающую в себя метафизику с духовным измерением и имманентно открытую для любых «ревизий». Но самое главное, эту философию можно с успехом применять в реальной жизни. Стоики жили по принципу универсальной причинности: все в мире случается не просто так, и процессы во Вселенной идут по естественным законам. Они верили не в трансцендентные чудеса, а в то, что мир устроен согласно логосу (это может быть интерпретировано как универсальный разум, Бог и даже так называемый «Бог Эйнштейна», суть которого в том простом и несомненном факте, что природа познаваема через причину).

Главный плюс стоицизма — это (однозначно) его практичность, хотя и другие отличительные особенности стоической системы не менее важны. Стоицизм родился и всегда воспринимался как форма поиска пути к счастливой и осмысленной жизни. Бо́льшая часть ранних сочинений этого учения была утеряна, почти все фундаментальные тексты относятся к периоду Поздней римской Стои (так называлась стоическая школа). И все они представляют собой образец ясного мышления. Эпиктет, Сенека, Музоний Руф и Марк Аврелий говорят с нами на простом языке, который так непохож на загадочные буддийские тексты и витиеватые иносказания раннего христианства. Одна из моих любимых цитат того же Эпиктета весьма наглядно иллюстрирует эту земную практичность: «Смерть — неизбежная необходимость[2]… Я имею в виду, куда мне убежать от смерти?»

Отношение к смерти — одна из главных причин того, почему я обратился к стоицизму: эта философия предельно прямо и честно говорит о неизбежности окончания жизни и о том, как к нему следует подготовиться. Недавно мне исполнилось 50 лет, целых полвека, и это заставило меня глубоко задуматься над вопросами: кто я и что делаю? Как нерелигиозный человек, я захотел найти и некое руководство, которое помогло бы мне подготовиться к неминуемой смерти. Надо сказать, что благодаря достижениям современной науки и медицины продолжительность нашей жизни постепенно увеличивается. С годами все больше людей будут задаваться вопросом, что же им делать со своим существованием на протяжении тех несколько десятилетий, что у них останутся после выхода на пенсию. Но как бы мы ни распорядились смыслом нашей «продленной» жизни, мы должны подготовить и себя, и своих близких к тому, что наше сознание будет неизбежно угасать — как и наше уникальное присутствие в этом мире. Знание того, как умереть достойно, позволит нам не только достичь необходимого душевного и умственного спокойствия, но и подарить его тем, кто нас переживет.

Известно, что стоики посвятили немало сочинений тому, что Сенека называл главной проверкой человеческой личности и ее жизни. «Каждый день мы умираем»[3], — написал он в письме к Гаю Луцилию. Сенека напрямую связывал конечное испытание со всем предшествующим земным существованием: «Человек, не знающий, как достойно умереть[4], не сумеет и достойно жить». Жизнь для стоиков — текущий проект, и в его логическом, естественном завершении (смерти) нет ничего особенного: ничего, что могло бы вызывать страх. Эта точка зрения сразу же стала мне близка, ведь она позволила гармонично примирить два противоположных (и одинаково неудовлетворительных, на мой взгляд) подхода, которые предлагает современный мир. С одной стороны, в отношении стоиков к смерти отсутствуют фантазии о бессмертии, верить в которое нет ни научных, ни разумных оснований. С другой стороны, нет и секулярного пренебрежения или, что еще хуже, избегания мыслей о будущей смерти и исчезновении своей личности.

По этим и другим причинам стоицизм привлекает очень многих людей, так что я не одинок в своем стремлении возродить это древнее направление практической философии и адаптировать его к жизни в XXI веке. Каждую осень исследователи из Эксетерского университета в Великобритании проводят Стоическую неделю[5] — международное мероприятие и одновременно социально-научный эксперимент, в котором принимают участие тысячи академических философов, специалистов по когнитивной психотерапии и практиков стоицизма со всего мира. Кроме того, что на Стоической неделе людям рассказывают о стоицизме и его применении в повседневной жизни, на этом мероприятии можно еще и собрать систематизированные данные, чтобы установить, действительно ли практика стоицизма позволяет изменить жизнь к лучшему. Пока результаты носят предварительный характер (в будущем на Стоических неделях планируется использовать более сложные экспериментальные протоколы и бо́льшие по размеру выборки), но они обнадеживают. Например, участники третьей Стоической недели сообщили о 9 %-ном росте положительных эмоций, 11 %-ном снижении негативных эмоций и 14 %-ном повышении удовлетворенности жизнью всего после одной недели практики. (Это были первоначальные результаты, а последнее долгосрочное контрольное наблюдение за людьми, применяющими принципы стоицизма в повседневной жизни, подтвердило их.) 56 % участников также считают, что стоицизм делает их более добродетельными. Разумеется, эти результаты сделаны по «самозаявленной» выборке людей, которые интересуются стоицизмом и верят в обоснованность по крайней мере некоторых его положений и методов. Но факт того, что даже люди, уже довольно долго практикующие стоицизм, обнаруживают в себе такие большие перемены после всего лишь нескольких дней Стоической недели, должен у многих пробудить интерес к этому учению.

Между тем эти результаты вовсе неудивительны, ведь стоицизм — философский фундамент целого ряда методов доказательной психотерапии, в том числе логотерапии Виктора Франкла и рационально-эмоционально-поведенческой терапии Альберта Эллиса. Об Эллисе говорят, что «ни один другой человек — даже сам Фрейд[6] — не оказал большего влияния на современную психотерапию». Что касается Виктора Франкла, то он был австрийским неврологом и психиатром, пережил холокост и написал знаменитую книгу «Сказать жизни «Да!». Психолог в концлагере» (Man’s Search for Meaning){2}. Этот волнующий и воодушевляющий очерк о человеческой стойкости можно рассматривать как современный пример применения стоической философии в жизни. И Эллис, и Франкл признавали важное влияние стоицизма на формирование своих терапевтических подходов, логотерапию Франкл характеризовал как разновидность экзистенциального анализа. Еще один убедительный пример применения стоицизма в жизни можно найти в мемуарах «В любви и на войне» (In Love and War) вице-адмирала ВМС США Джеймса Стокдейла — офицера, который получил рекордное количество наград за всю историю американского военно-морского флота. Стокдейл считает, что именно стоицизм (в частности, чтение трудов Эпиктета) помог ему выжить в адских условиях вьетнамского лагеря для военнопленных. Глубокими корнями в стоицизм уходит и разнообразное семейство практик под общим названием «когнитивно-поведенческая терапия» (КПТ). Первоначально она была разработана для лечения депрессии, а сегодня применяется для коррекции широкого спектра психических состояний. Автор труда «Когнитивная терапия депрессии» (Cognitive Therapy of Depression) Аарон Бек воздал должное истокам КПТ, написав, что «философские предпосылки когнитивной терапии[7] восходят к школе стоиков».

Хочу подчеркнуть важную вещь: стоицизм — это философия, а не вид психотерапии, и разница между ними огромна. Терапия краткосрочна, она помогает людям преодолеть конкретные проблемы психологического характера, но не предлагает им жизненную позицию, философию, на которую они будут опираться годами (во всяком случае такой задачи терапия перед собой не ставит). Между тем философия жизни — это то, без чего не может обойтись ни один человек, каждый из нас формирует ее для себя, сознательно или нет. Некоторые люди перенимают ту жизненную парадигму, которую диктует им их религия. Другие не слишком задумываются над тем, как они живут, однако их решения и поступки четко отражают присущие им представления о мире. Третьи не жалеют времени и сил, чтобы выполнить знаменитое требование Сократа «изучать свою жизнь» и прожить ее более достойно и счастливо.

Стоицизм, как и любая другая философия жизни, не может подходить абсолютно всем. Он зиждется на том, что человеческая личность — это единственное, что действительно достойно культивирования. Здоровье, образование и богатство считаются «предпочтительными безразличными вещами», стоики не пропагандировали аскетизм, многие из них не чурались жизненных благ и умели наслаждаться ими. Однако эти вещи не определяют нас как уникальных индивидуумов и не имеют ничего общего с нашей личностной ценностью, а она зависит исключительно от нашего характера и наших добродетелей. В этом смысле стоицизм — в высшей степени демократичная философия: ведь богаты вы или бедны, здоровы или больны, образованны или нет, это никак не влияет на вашу способность жить по законам нравственности и таким образом достичь «атараксии» — так стоики называют спокойствие духа.

При всей своей уникальности стоицизм имеет множество точек соприкосновения с другими направлениями философии, с религиями (буддизмом, даосизмом, иудаизмом и христианством) и современными движениями (например, светским гуманизмом и этической культурой). Для меня, человека нерелигиозного, очень привлекательна идея такой объединительной, экуменической философии, у которой есть общие цели или по крайней мере общие отношения с другими мировыми этическими традициями. Эта общность подтолкнула меня еще решительнее отказаться от нового атеизма, который я уже критиковал выше за бесцеремонность. Ну а верующим людям эта общность позволяет дистанцироваться от чумы наших дней — фундаментализма всех мастей. В стоицизме не имеет значения, в кого верить — в Логос, Бога или Природу. Главное — признавать, что достойная человеческая жизнь строится на культивировании собственной личности и заботе о других людях (и о Природе), а это достигается путем разумного — но не фанатичного — отказа от мирских благ.

Разумеется, в стоицизме есть свои неразрешенные проблемы, и в этой книге мы вместе исследуем их.

Изначально стоицизм был всеобъемлющей философией, которая включала в себя не только этику, но и метафизику, естественные науки и специфические подходы к логике и эпистемологии (теории познания). Эти аспекты философии обеспечивали стоиков необходимыми знаниями и глубоким пониманием вопроса, который интересовал их больше всех остальных: как жить правильно? А сделать это, как считали стоики, можно только при условии глубокого понимания природы мира (метафизика), того, как он функционирует (естественные науки), и способов его познания (эпистемология).

Однако многие из представлений, развитых древними стоиками, сегодня уступают место новым, введенным современной наукой и философией. Например, как объясняет в своей книге «Путеводитель по хорошей жизни» (A Guide to the Good Life) профессор философии Университета Райта в Дейтоне (штат Огайо) Уильям Ирвин, стоики проводили слишком строгую дихотомию[8] между тем, что находится под нашим контролем и что нет. Но кроме наших собственных мыслей и взглядов есть еще множество вещей, на которые мы можем и в зависимости от обстоятельств должны оказывать влияние, — вплоть до осознания того, что больше не в силах что-либо сделать. Надо сказать, что стоики были чрезмерно оптимистичны по поводу степени контроля людей над собственными мыслями. Современная когнитивная наука неоднократно доказала, как часто мы становимся жертвами своих предубеждений и заблуждений. Хотя, на мой взгляд, это знание лишний раз доказывает необходимость[9] целенаправленно обучать себя правильному и добродетельному мышлению, к чему и стремились стоики.

Я не упомянул еще об одной привлекательной особенности стоицизма — конструктивном отношении ко всему, что бросало вызов доктринам этой философии, и готовности к соответствующей корректировке оных. Эта открытая философия была готова учитывать критику других школ (например, так называемых античных скептиков) и расширять свои горизонты за счет новых знаний и открытий. Как хорошо сказал об этом Сенека, «все, кто до нас занимались тем же[10] [поиском истины], не наши повелители, а наши вожатые. Истина открыта для всех, ею никто не завладел. Немалая доля ее останется и потомкам». В мире фундаментализма и непререкаемых догм такое открытое для новых идей мировоззрение подобно глотку свежего воздуха.

Избрав стоицизм своей жизненной философией, я решил исследовать его и поделиться этими знаниями с людьми, которые извлекут из них пользу для своей жизни. Стоицизм — непростой путь, но он был создан для формирования целостного взгляда на мир, для понимания того, кто мы есть и как вписываемся в общий миропорядок. Пожалуй, такое понимание нужно всем, и в своей книге я постараюсь провести читателя по этому древнему, но поразительно современному пути.

Однако есть одна проблема: в вопросах стоической философии сам я скорее новичок, так что нам с вами придется обратиться к более опытному наставнику, который укажет верное направление, предостережет от распространенных ошибок и поможет преодолеть основные препятствия на пути к просветлению. Когда Данте Алигьери отправился в свое духовное путешествие, вылившееся в написание гениальной «Божественной комедии», то поначалу «очутился в сумрачном лесу», не зная, куда идти дальше. Оказалось, что он наткнулся на (воображаемый) вход в Ад. К счастью для Данте, ему на помощь пришел римский поэт Вергилий и стал его проводником по загробному миру. Путешествие, в которое отправляемся мы, не столь грандиозно, как визит в Ад, и моя книга — не «Божественная комедия». Но все мы, как и Данте, немного заплутали на жизненном пути и нуждаемся в надежном гиде. Я считаю, что на эту роль идеально подходит первый философ-стоик Эпиктет, с трудов которого я начал свое знакомство с миром стоицизма.

Эпиктет родился в Иераполе (Памуккале в современной Турции) в 55 году. Настоящее имя философа неизвестно: Эпиктет было его прозвищем, это слово означает «приобретенный», поскольку в молодости он был рабом в Риме; возможно, тогда же философ и получил увечье, из-за которого всю жизнь страдал хромотой. Его хозяином был Эпафродит, богатый и влиятельный вольноотпущенник (бывший раб), который служил секретарем у императора Нерона. Эпафродит хорошо обращался с Эпиктетом и даже отправил его изучать стоическую философию к одному из самых знаменитых в Риме преподавателей — Гаю Музонию Руфу[11].

После смерти Нерона в 68 году хозяин отпустил Эпиктета на волю (что было в Риме общепринятой практикой в отношении особенно умных и образованных рабов), и тот создал в столице империи собственную школу, где и преподавал до 93 года. После этого все философы по приказу императора Домициана были высланы из города. Философы вообще и стоики в частности не пользовались благосклонностью многих римских императоров, особенно Веспасиана и Домициана. Стремление стоиков говорить правду о власти не нравилось тем, кто изо всех сил за эту власть держался. Поэтому десятки философов были убиты (в том числе Сенека — незадолго до смерти Нерона), многие изгнаны, как это дважды случалось с Гаем Музонием Руфом.

После своего изгнания Эпиктет перенес философскую школу в город Никополь на северо-западе Греции — там, по слухам, его посещал сам император Адриан, один из пяти так называемых «хороших императоров» (последний из них, Марк Аврелий, является, пожалуй, самым знаменитым стоиком в истории[12]). В Никополе Эпиктет сразу стал знаменитым, его слава быстро росла: философа приходили послушать многие знатные римляне, в том числе сенатор Арриан из Никомедии — именно он записал несколько лекций своего учителя (сам Эпикет трактатов никогда не писал). Сегодня эти лекции известны как «Беседы Эпиктета», и именно их я буду использовать в своей книге в качестве основы для исследования стоицизма. Эпиктет не был женат, хотя в зрелом возрасте стал жить с женщиной, которая помогала ему воспитывать сына его друга (иначе ребенок был обречен на смерть). Умер Эпиктет около 135 года.

Вы оценили масштаб этой личности? Хромой раб, который получил образование и свободу, затем создал философскую школу, был изгнан одним императором, но находился в дружеских отношениях с другим, бескорыстно спас сына своего друга и дожил до очень преклонного (особенно по тем временам), 80-летнего возраста. Да, и самое главное: Эпикет — автор, пожалуй, самых ценных мыслей, когда-либо произнесенных философами во всем западном мире и за его пределами. Он идеальный проводник для нашего путешествия — и не только потому, что стал моим первым учителем-стоиком, но и потому, что его уникальная чувствительность и интеллект, его мрачное чувство юмора и его разногласия со мной по ряду важных вопросов позволят мне как нельзя лучше продемонстрировать удивительную гибкость философии стоицизма и ее способности адаптироваться к столь различным эпохам и географическим местам, как Рим II века нашей эры и Нью-Йорк XXI века.

Итак, давайте вместе совершим путешествие в мир стоицизма, используя в качестве путеводителя мудрые «Беседы Эпиктета». Мы будем говорить на такие разнообразные темы, как Бог, космополитизм во все более разобщенном мире, забота о семье, значимость личности, управление гневом, умение жить с ограниченными физическими возможностями, моральные аспекты (или их отсутствие) самоубийства и многое другое. Время от времени я буду призывать на помощь других стоических авторов — античных и современных, чтобы лучше объяснить учение Эпиктета, а иногда буду вежливо противоречить некоторым его концепциям, основываясь на достижениях науки и философии за прошедшие столетия и рассуждая, каким может быть взгляд на эти вещи у современных стоиков. Главная цель нашего путешествия — найти ответ на самый фундаментальный вопрос: как правильно прожить свою жизнь?

Глава 2

Путешествие к стоицизму: Дорожная карта

 

Каково назначение добродетели, если не привести к счастью… и к благоденствию в жизни?

«Беседы Эпиктета», I. 4

Отправляясь по незнакомому маршруту, я всегда беру с собой карту. Так можно понять, куда следует направляться, как не сбиться с пути, а иногда — и с чем предстоит столкнуться во время путешествия. В этой главе я снабжу вас такой картой, обрисовав общие контуры стоицизма и кратко объяснив ключевые принципы, которые структурируют остальную часть моей книги. Это поможет вам извлечь максимум пользы из ее прочтения. Я убежден, что невозможно в полной мере понять и оценить какую бы то ни было философию или религию (да и любую сложную идею, если уж на то пошло), если не знать пути ее развития, а он далеко не всегда бывает прямым и ясным. Следовательно, я предлагаю вам поближе познакомиться с историей философии, которую мы собираемся исследовать в этой книге и которую вы, возможно, решите сделать своей жизненной позицией, хотя бы на уровне отдельных ее постулатов.

Согласно труду Диогена Лаэртского «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов», стоицизм зародился в Афинах примерно в 300 году до нашей эры. Финикийский купец по имени Зенон родом из Кития[13] (современный Кипр), который, по свидетельству автора, любил есть зеленые фиги и загорать на солнце, однажды вез партию пурпура из Финикии в Пирей, попал в кораблекрушение и чудом остался жив. Пережив таким образом в 30 лет свое второе рождение, Зенон живо заинтересовался философией и стал изучать все, что было связано с этим предметом. В Афинах он нашел в одной из лавок вторую книгу «Воспоминаний о Сократе» Ксенофонта, тут же начал читать ее, пришел в восторг и спросил продавца, где можно найти людей, подобных Сократу. В это время мимо лавки проходил философ-киник Кратет. Продавец показал на него и сказал: «Вот за ним и ступай». Так Зенон стал учеником Кратета, который начал с того, что попытался исцелить своего подопечного от стыда перед вещами, в которых не было ничего постыдного. Например, однажды он приказал Зенону пройти по городу с горшком, полным чечевичной похлебки. Увидев, что ученик смущается и старается спрятать ношу от людей, Кратет разбил горшок своим посохом. Похлебка потекла у Зенона по ногам, он бросился бежать, а Кратет кричал ему вслед: «Что ж ты бежишь, финикийчик? Ведь ничего страшного с тобой не случилось!» Несколько лет Зенон учился у Кратета и других наставников, после чего открыл собственную школу.

Изначально его ученики вполне предсказуемо именовались зеноновцами, но, поскольку Зенон проводил с ними свои философские беседы в Расписной Стое (так назывался небольшой общественный портик в центре города), вскоре их стали называть стоиками. Любой мог прийти и послушать рассуждения Зенона о человеческой природе, долге, законе, образовании, поэзии, риторике, этике и множестве других вещей. (К сожалению, до нас дошло мало сочинений Зенона, но названия его разнообразных трудов перечислены в книге Диогена Лаэртского.) Зенон жил очень долго и скончался, согласно тому же источнику, в 98 лет, причем умер он не своей смертью. По одной из версий, причиной стало неудачное падение, по другой — Зенон решил, что не может быть больше полезен обществу, и заморил себя голодом.

После смерти философа школу возглавил его ученик по имени Клеанф, на смену которому пришел другой знаменитый ученик Зенона — Хрисипп родом из Сол. Он и стал второй ключевой фигурой в истории стоицизма. До того как «профессионально» заняться философией, Хрисипп был бегуном на длинные дистанции[14]. Обратившись к стоицизму, он написал огромное количество книг на самые разные темы (Диоген Лаэртский называет невероятную цифру: 705 сочинений!) и, что более важно, выдвинул множество новых идей, которые послужили развитию философии. В древности даже говорили: «Не будь Хрисиппа[15], не было бы и Портика». Все эти события относятся к начальному периоду развития стоицизма, который называют «ранняя Стоя».

Разумеется, стоицизм не родился из ниоткуда. Ранние стоики находились под сильным влиянием предыдущих философских школ и мыслителей, в частности Сократа и киников, а также академиков — последователей Платона (более подробно об этих школах смотрите в приложении). Они посвящали массу времени и сил философским спорам с представителями соперничающих школ, особенно с академиками, перипатетиками (последователями Аристотеля) и, конечно же, с эпикурейцами. В «Беседах Эпиктета» целых три главы посвящены опровержению учения Эпикура! Все школы, включая стоицизм, относились к «эвдемоническому» направлению, то есть ставили своей целью поиск лучшего способа провести человеческую жизнь. Одни делали акцент на добродетели (перипатетики, киники и стоики), другие — на удовольствии (эпикурейцы, киренаики), третьих больше интересовала метафизика (академики) или пределы человеческого знания (скептики). Но все они считали высшей целью жизни счастье.

Так продолжалось до 155 года до нашей эры, когда произошло очень важное для античной философии событие[16]: главы Стои (в лице Диогена Вавилонского), Академии и Перипатетической школы были выбраны послами, чтобы представлять Афины на политических переговорах с Римом. Дело в том, что за три года до описываемых событий афинские воины вторглись в небольшой греческий город Ороп, находившийся под протекцией Рима, и разграбили его. Теперь Рим требовал от Афин компенсации.

Философы отправились в столицу республики, чтобы добиться уменьшения суммы выплаты, и не только успешно выполнили свою дипломатическую миссию, но и вызвали значительный культурный резонанс. Своими лекциями члены делегации ошеломили довольно-таки консервативный римский истеблишмент и впервые в истории разожгли интерес римлян к философии.

Затем, в 88‒86 годы до нашей эры, перипатетик Афенион и эпикуреец Аристон, пусть и на короткое время, захватили в Афинах абсолютную власть (только представьте себе: философы в роли узурпаторов!), но совершили стратегическую ошибку: объединились с царем Митридатом в борьбе против Рима, что в итоге привело к осаде и разграблению Афин. Этот эпизод стал поворотным моментом в истории западной философии, потому что с тех пор Афины перестали считаться почтенной философской столицей античного мира, ведь ведущие представители всех школ предпочли перебраться в более спокойные места — на Родос, в Александрию и в сам Рим.

Этот переходный период в истории стоицизма носит название «средняя Стоя». Для нас одним из основных источников сведений о ранней и средней Стое является великий римский оратор Цицерон, который симпатизировал идеям стоиков. «Поздняя Стоя» — время процветания стоицизма как ведущей философской школы. Это тот период, когда после убийства Юлия Цезаря и прихода к власти Октавиана Августа на смену Римской республике пришла империя. В «позднюю Стою» творили все знаменитые ныне стоики, такие как Гай Музоний Руф (учитель Эпиктета), Сенека (советник императора Нерона), сам Эпиктет, а также император-философ Марк Аврелий.

Когда император Константин в 312 году легализовал христианство, стоицизм, как и ряд других школ мысли, находился уже в упадке. В конце концов византийский император Юстиниан в 529 году закрыл Академию и таким образом положил конец всей античной греко-римской философской традиции. Однако многие исторические личности находились под влиянием идей стоицизма, хотя подчас и критиковали их. Эти идеи нашли отражение в трудах некоторых отцов церкви, а также философов Аврелия Августина, Боэция, Фомы Аквинского, Джордано Бруно, Томаса Мора, Эразма Роттердамского, Монтеня, Френсиса Бэкона, Рене Декарта, Монтескье и Спинозы. Современный экзистенциализм и даже неоортодоксальная протестантская теология тоже попали под влияние стоицизма. Уже в ХХ веке, после Второй мировой войны, стоическая философия пережила свое возрождение, когда легла в основу логотерапии Виктора Франкла, рационально-эмоционально-поведенческой терапии Альберта Эллиса и обширного семейства методов когнитивно-поведенческой терапии.

С самого начала стоицизм развивался как в высшей степени практическая философия (та, которая изучает человеческую деятельность на практике). Но он не был бы «философией» без теоретической основы, а ею является такая идея: чтобы хорошо (в эвдемоническом смысле) прожить жизнь, необходимо понимать две вещи: природу мира (и свое место в нем) и природу человеческого мышления (со всеми его ошибками и стремлением расставлять самому себе ментальные ловушки). К пониманию этих вещей и стремился каждый стоик.

Ученик стоической школы шел к главной цели путем изучения трех основных предметов: физики, логики и этики. Надо учесть, что каждый из этих терминов в античности означал не совсем то, что мы подразумеваем под ним сегодня. Стоическая физика изучала устройство мира и включала в себя естественные науки в их современном понимании, а также метафизику (сегодня это одно из направлений философии) и даже теологию. (Стоики верили в Бога, хотя и рассматривали его как материю в определенном состоянии, существующую в космосе и неотделимую от него.) Стоическая логика включала в себя логику в ее современном понимании, то есть науку о формах и законах правильного мышления (необходимо признать, что современная логика весьма многим обязана античным стоикам). Но плюс к этому стоическая логика охватывала современную эпистемологию (теорию познания), риторику (ораторское искусство или как лучше донести свои мысли до других людей) и психологию (понимание того, как работает человеческий ум, как и когда он дает сбои).

Стоики не изучали науку ради науки. Их, так же как и предшествующего им Сократа, в отличие от многих других философов, не интересовала теория ради теории. Если философия не приносила пользу человеческой жизни, она не была полезна вообще. Но как именно физика и логика были связаны с достижением главной стоической цели под названием «Хорошо прожить свою жизнь»? Здесь полезно будет разобраться с происхождением современных слов «этика» и «мораль». «Этика» происходит от греческого слова êthos, то есть «нравственное измерение личности», а «мораль» — от латинского слова moralis, что означает «привычки, устои». Но на самом деле именно словом moralis Цицерон перевел на латинский язык греческое слово êthos! Следовательно, основополагающая идея заключалась в том, что развить правильную личность и практиковать правильные привычки в жизни можно, только обладая двумя вышеуказанными знаниями.

Чтобы объяснить эту идею, стоики использовали ряд метафор. Самую образную и убедительную предложил Хрисипп: он сравнивал стоическую философию с садом, а этику — с плодами, выращиваемыми в этом саду. Чтобы получить богатый урожай, мы должны удобрять почву правильными питательными веществами и выращивать хорошие деревья. Почва и деревья — это физика, дающая нам понимание мира, в котором мы живем. Кроме того, наш сад должен быть защищен от пагубных влияний, иначе он зарастет бурьяном, и урожай пропадет. Функцию защиты выполняет логика, ограждающая нас от ошибок мышления.

Наш проводник Эпиктет предлагал свое весьма оригинальное толкование трех направлений стоического обучения:

 

Есть три вопроса[17], в которых следует упражняться на деле тому, кто намерен стать добродетельным человеком: вопрос, касающийся стремлений и избеганий, — для того, чтобы ни в своем стремлении не терпеть неуспеха, ни в своем избегании не терпеть неудачи; вопрос, касающийся влечений и невлечений, словом, касающийся надлежащего, — для того, чтобы вести себя порядком, благоразумно, небеззаботно; третий — это вопрос, касающийся незаблуждаемости и неопрометчивости, в общем, согласий.

 

Их часто называют тремя стоическими дисциплинами: дисциплиной желания, дисциплиной действия и дисциплиной согласия. Они связаны с тремя областями стоического обучения, а также с четырьмя добродетелями (о которых мы поговорим чуть позже) следующим образом.

 

[18]

 

Эта диаграмма представляет собой фундаментальную схему стоической мысли и позволяет понять, что же такое стоицизм. Дисциплина желания (также называемая стоическим принятием) указывает, что нам надлежит и не надлежит хотеть. Это, в свою очередь, проистекает из того факта, что одни вещи находятся в нашей власти, тогда как другие нет. Однако мы можем отличить одно от другого, только понимая, как устроен мир. Ведь люди, не обученные физике, склонны ошибочно полагать, будто контролируют больше, чем на самом деле (принимают желаемое за действительное). За управление желаниями отвечают две из четырех стоических добродетелей: доблесть (умение смотреть в лицо фактам и действовать соответственно) и умеренность (умение обуздывать свои желания и соизмерять их с тем, что достижимо). Дисциплина действия (также известная как стоическая филантропия, в смысле заботы о других) регулирует наше поведение в мире. Дисциплина действия — результат надлежащего понимания этики, размышлений над тем, какую жизнь мы ведем. Она опирается на добродетель справедливости. Наконец, дисциплина согласия (или стоическая осознанность) указывает, как реагировать на различные ситуации, когда мы либо соглашаемся с нашими первоначальными впечатлениями о данной ситуации, либо опровергаем их. Эта дисциплина основана на изучении логики — как надлежит и не надлежит мыслить — и требует такой добродетели, как разумность.

Моя книга построена вокруг трех этих дисциплин.

Начнем с дисциплины желания: чего надлежит и не надлежит хотеть. Но сначала изучим фундаментальное различие, проводимое стоиками между тем, что находится в нашей власти и вне нее. Это различие задает ориентиры для принятия всех важных решений в нашей жизни. Мы с вами разберемся, почему стоики советовали «жить в согласии с природой» и что означает «понять человеческую природу и свое место в космосе». Мы, метафорически выражаясь, «поиграем в мяч» с Сократом, который поможет нам поместить внешние блага (здоровье, богатство, образование) или их отсутствие в правильную перспективу. Также изучим отношение стоиков к Богу и их представление о предназначении человека во Вселенной.

Вторая часть книги посвящена дисциплине действия, или тому, как мы должны вести себя в мире. Мы поймем, почему стоики придавали огромное значение человеческой личности и почему они считали, что люди не делают зла, хотя ошибочные взгляды некоторых представителей человечества на мир порой приводят к ужасающим вещам. Мы разберемся, почему они считали наличие надлежащих образцов для подражания важнейшим условием нашего воспитания и источником вдохновения. Наконец, мы узнаем, как стоицизм помогает в очень сложных жизненных ситуациях, например людям с психическими заболеваниями и с ограниченными физическими возможностями.

В третьей же части мы поговорим о дисциплине согласия — о том, как следует реагировать на различные ситуации. Эта дисциплина затрагивает широкий спектр повседневных проблем, таких как управление гневом, тревогой и чувством одиночества, а также положительных аспектов нашей жизни, включая дружбу и любовь. Мы узнаем, как стоики готовили себя к неизбежному завершению жизни, и рассмотрим их воззрения на такой деликатный вопрос, как самоубийство. Наконец, я предложу вам выполнить двенадцать избранных духовных упражнений, которые помогут вам вступить на путь стоицизма и стать лучше: человеком, живущим достойной и счастливой жизнью.

Часть I

ДИСЦИПЛИНА ЖЕЛАНИЙ: ЧТО НАДЛЕЖИТ И НЕ НАДЛЕЖИТ ХОТЕТЬ

 

Глава 3

ОДНИ ВЕЩИ ЗАВИСЯТ ОТ НАС, ДРУГИЕ НЕТ

 

«Как же быть?» Получше устраивать то, что зависит от нас, а всем остальным пользоваться так, как оно есть по своей природе.

«Беседы Эпиктета», I.1

Я переехал в США из Италии в 1990 году. На тот момент мое знание американской культуры ограничивалось вещами, которые можно было почерпнуть из голливудских фильмов и телесериалов, переведенных на итальянский язык. Один мой близкий друг решил заняться моим неформальным образованием и для начала предложил прочесть книгу Курта Воннегута.

Роман «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей», вышедший в 1969 году, — довольно странное произведение, написанное, как выражался сам Воннегут, в «телеграфически-шизофреническом стиле». Сознание главного героя романа Билли Пилигрима искалечено войной, и ему представляется, будто пришельцы похищают его, отвозят на планету Трафальмадор, выставляют там в зоопарке на потеху местной публике и спаривают с порнозвездой Монтаной Уайлдбек, также похищенной с Земли. Трафальмадорцы умеют перемещаться в четырех измерениях — в трех стандартных пространственных и еще во времени, поэтому могут по желанию вернуться в любой момент своей жизни. Билли учится у инопланетян путешествовать во времени и затем использует это умение, чтобы рассказать о самых волнующих эпизодах своей жизни, включая страшный военный опыт — бомбардировку союзниками Дрездена в конце Второй мировой войны.

В оптометрическом кабинете Билли на Земле висела вставленная в рамку молитва, такая же была выгравирована в медальоне, который носила Монтана:

Господи, дай мне душевный покой, чтобы принимать то, чего я не могу изменить, мужество — изменять то, что могу, и мудрость — всегда отличать одно от другого.

Эта молитва воплощает в себе суть поиска, который ведет главный герой на протяжении всей книги. Билли понимает: спокойствия духа можно достичь, лишь осознав, что прошлое нельзя изменить. Человек может повлиять только на то, что происходит здесь и сейчас. Признание этого факта требует мужества — но не того рода мужества, которое нужно в бою, а более глубокого и, пожалуй, даже более важного, поскольку именно оно позволяет нам прожить жизнь наилучшим образом.

Авторство этой молитвы приписывается американскому богослову Рейнгольду Нибуру, он включал ее в свои проповеди еще в 1934 году. Сегодня она используется в программах «Двенадцать шагов» общества Анонимных алкоголиков и в других подобных организациях. Между тем идею, которая лежит в основе молитвы, можно обнаружить в совершенно разных эпохах и культурах. Шломо ибн Габироль, еврейский философ XI века, выразил ее таким образом: «И сказали они[19]: во главе всего понимания лежит понимание того, что может быть и чего быть не может, и утешение в связи с тем, что не в наших силах изменить». Шантидева, буддийский мыслитель VIII века, также писал: «К чему печалиться[20], если все можно еще поправить? И к чему печалиться, если ничего уже поправить нельзя?»

Но есть и еще более древний вариант: «Из существующих вещей[21] одни находятся в нашей власти, другие нет. В нашей власти мнение, стремление, желание, уклонение — одним словом, все, что является нашим. Вне пределов нашей власти — наше тело, имущество, доброе имя, государственная карьера, одним словом — все, что не наше». Так начинается «Энхиридион» или «Краткое руководство к нравственной жизни» нашего проводника в мир стоицизма Эпиктета. Идея этого разделения была основополагающей и в учении Эпиктета, и в системе стоической философии в целом, начиная с Зенона.

Сходство между вышеописанными учениями из разных времен и культур свидетельствует о том, что влияние стоической мудрости могло быть гораздо шире, чем принято считать сегодня. Следы многих ключевых концепций стоицизма есть в других философских и религиозных традициях, включая иудаизм, христианство, буддизм и даосизм. Какие-то из этих параллелей являются результатом прямого или косвенного взаимовлияния, возникновение других можно объяснить схожестью независимых размышлений о человеческой природе и существовании. Хотя эта книга и посвящена стоицизму, мы будет постоянно сталкиваться с идеями, которые были предложены, заново открыты и подтверждены на практике людьми, жившими в разное время и в разных местах. Поскольку эти идеи действительно выдержали испытание временем, мы поступим весьма мудро, извлекая из них уроки и для нашей собственной жизни.

Не так давно, перечитав в очередной раз максимы своего мудрого учителя Эпиктета, я отправился прогуляться к римскому Форуму, а по дороге размышлял над словами философа. Неожиданно меня осенила мысль: «Эпиктет был не совсем прав, ведь он признавал за нами одновременно слишком много и слишком мало власти. Он считал «нашим» мнение, стремление, желание и уклонение, а тело, имущество, доброе имя, государственную карьеру и тому подобное называл «не нашим». Но это не так!» С одной стороны, мои взгляды находятся под влиянием других людей, и это влияние я получаю, когда слушаю этих людей, читаю их книги и обсуждаю с ними различные вопросы. Что же касается моих стремлений, желаний и уклонений, то многие из них возникают естественно, инстинктивно. Не в моей власти всецело искоренить их, я лишь могу наложить вето, когда дело доходит до их преобразования в действие. (Тут, словно бы в подтверждение этой мысли, мой взгляд остановился на восхитительном мороженом, выставленном на витрине кафе. Но, поскольку я не был голоден и такое количество калорий повредило бы моей фигуре, я прошел мимо.) С другой стороны, я могу заботиться о своем теле, занимаясь спортом и потребляя здоровую пищу, могу решать, что купить в рамках своих финансовых возможностей; могу создать себе доброе имя благодаря хорошим отношениям с коллегами, студентами, друзьями и членами семьи. Наконец, от меня зависит решение, занимать или не занимать государственную должность, — так же как и все мои последующие действия на государственной службе, если бы мое решение было положительным.

Я мысленно высказывал эти контраргументы своему античному учителю и вдруг осознал, сколько же во мне чванства, присущего, впрочем, многим людям XXI века. Разумеется, Эпиктет знал все это, он не страдал недостатком интеллекта и свои речи обращал к таким же умным людям, только его слова не были предназначены для буквального толкования. Не понимаю, почему это стало для меня столь удивительным открытием, ведь как ученый-философ я знал, что все тексты должны интерпретироваться и, чтобы точно понять мысль автора, нужно знать контекст. К счастью, отправившись на прогулку по римскому Форуму, я прихватил с собой первоисточник. Полистав страницы, я нашел вполне конкретный, хотя и метафорический ответ на свои возражения: «Но это как нечто такое[22], что мы делаем, когда дело касается плавания. Что в моей возможности? Выбрать кормчего, моряков, день, час. И вот обрушилась буря. Так какое же еще мне дело? Мое ведь исполнено. Это условие — дело другого, кормчего… Поэтому, если плыть невозможно, мы сидим, терзаясь, и беспрестанно выглядываем: «Какой дует ветер?» — «Борей». Какое нам дело до него? «Когда подует Зефир?» — «Когда будет угодно ему, милейший, или Эолу»»{3}.

Как видно из приведенного Эпиктетом примера, так называемая стоическая дихотомия контроля — когда одни вещи зависят от нас, а другие нет — в действительности признает три уровня нашего влияния на мир. Сначала мы принимаем определенные решения: ставим перед собой цель (морское путешествие) и выбираем лучшие, на наш взгляд, способы ее достижения (нанимаем опытных моряков). Далее мы понимаем, что далеко не всегда можем на 100 % реализовать задуманное. Например, услуги кормчего, которого мы собирались нанять, могут оказаться слишком дороги для нас или же мы все-таки наймем кормчего, а он заболеет. Наконец, есть обстоятельства, которые всецело находятся вне нашего контроля, и мы никак не можем повлиять на них. Это, например, направление и интенсивность ветров.

Во время работы над этой книгой со мной произошел случай, который прекрасно проиллюстрировал эту мысль Эпиктета. С одним из моих братьев мы решили слетать из Рима в Лондон на музыкально-философский фестиваль. В этой поездке практически все было под нашим контролем: мы подробно обсудили план действий и воспользовались авиакомпанией, которую выбрали для нас организаторы фестиваля (то есть с кораблем и кормчим все было в порядке). Но то, что случилось во время посадки в аэропорту Гатвик, полностью выходило из-под нашего контроля. Самолет уже опустился довольно низко, была отчетливо видна посадочная полоса, когда двигатели вдруг взревели, и лайнер начал стремительно набирать высоту. Пассажиры заволновались, а капитан сообщил по громкой связи, что из-за «транспортной проблемы» мы сделаем разворот и заново зайдем на посадку. Это деликатное объяснение оказалось эвфемизмом: в действительности мы едва не сели на самолет, который рулил по нашей посадочной полосе! Я узнал о происходящем только благодаря моему соседу, который сидел у иллюминатора и подробно пересказывал мне все, что видел. Очевидно, диспетчерская служба просмотрела второй самолет, и только молниеносная реакция экипажа и мощные двигатели Airbus спасли наши жизни. Ни на один из этих факторов мы, пассажиры, повлиять не могли. Но на протяжении всего этого инцидента я чувствовал себя невероятно спокойным, и в голове моей крутились слова: «Когда будет угодно ему, милейший». Старый философ вновь оказался прав.

Одна из ключевых мыслей Эпиктета состоит в том, что нам присуща склонность беспокоиться и сосредотачиваться на вещах, которые мы не можем контролировать. А надо концентрировать внимание на тех параметрах нашего жизненного уравнения, над которыми у нас есть власть. Это значит, что мы должны выбрать путешествие, в которое действительно хотим отправиться (причем хотим по разумным причинам), затем надо найти опытную команду для нашего корабля, а после этого подготовиться к путешествию как можно лучше. Таким образом, первый урок стоицизма гласит: сосредоточить внимание и усилия там, где у нас есть максимум контроля, а остальное оставить на волю Вселенной. Это отличный способ сэкономить массу времени, сил — и нервов.

Еще одна метафора стоиков, на этот раз от Цицерона, помогает проиллюстрировать эту мысль. Возьмем, к примеру, лучника, которому нужно поразить цель. Есть ряд вещей, которые зависят только от лучника: он решает, сколько времени и насколько интенсивно ему нужно тренироваться, он проверяет состояние лука и стрел, оценивает цель и расстояние до нее, выбирает момент, когда пустить стрелу. Другими словами, добросовестный лучник делает все, что зависит только от него, вплоть до того момента, когда стрела покидает лук. Но попадет ли стрела в цель? Это уже зависит не от лучника.

Может случиться все что угодно: внезапный порыв ветра изменит направление стрелы, между стрелой и целью возникнет помеха, например проедет карета, наконец, сама цель (например, вражеский солдат) может переместиться. Вот почему Цицерон делает вывод: «Само же поражение мишени есть только предмет выбора[23], но не предмет желания». На первый взгляд это утверждение может показаться загадочным, но теперь его смысл стал для нас абсолютно ясен: стоический лучник делает сознательный выбор — попытаться поразить мишень — и выполняет все от него зависящее, чтобы достичь этой цели. Но он готов спокойно принять и отрицательный результат, признавая, что итог его усилий не находится всецело под его контролем. В этой формуле есть и другие независимые переменные, как и практически во всем, что мы делаем в жизни.

В этот момент своего внутреннего диалога с Эпиктетом я осознал: то, о чем он говорит мне, можно применить к бесчисленному множеству вещей в моей жизни. Возьмем, например, степень моего «контроля» над собственным телом. Сколько я себя помню, у меня всегда был избыточный вес. Из-за этого в школе меня дразнили, и я рос очень неуверенным в себе ребенком. В подростковом возрасте моя робость очень мешала мне в отношениях с девушками. Со временем я превратился в «импозантного» мужчину и избавился от неуверенности в себе, однако проблема с весом осталась. И здесь мне очень помогла точка зрения стоиков. Начну с того, что я никак не мог повлиять на гены, доставшиеся мне в наследство от отца и матери, и на условия своего воспитания в раннем детстве. Тогда обо мне заботились бабушка с дедушкой, поэтому я ел все, что они мне давали, и в том количестве, которое они считали правильным. Как биолог, специализирующийся на изучении взаимосвязи между природой и воспитанием, могу утверждать: наши жизненные привычки формируются в основном под воздействием нашей генетической предрасположенности и среды, которая окружает нас в младенчестве и детстве.

Но это не повод становиться фаталистом или поддаваться чувству беспомощности. По мере своего взросления и становления личности человек все больше контролирует свою жизнь, в том числе принимает решения, связанные с питанием и физической активностью. Таким образом, 15 лет назад (конечно, позже, чем следовало бы в идеале) я начал заниматься спортом, для того чтобы дать себе аэробную нагрузку и поддерживать мышечный тонус. Примерно в то же время я заинтересовался здоровым питанием, стал читать этикетки на продуктах и начал есть правильные блюда в умеренных количествах. Честно говоря, я нарушаю свои здоровые привычки чаще, чем мне хотелось бы это признать, но их положительные результаты все равно сказываются: мое здоровье и внешний вид заметно улучшились, а это, в свою очередь, дает мне чувство психологического комфорта. Да, я так и не приобрел стройного и мускулистого тела, которое некоторые люди получают «в дар» от рождения и совершенствуют благодаря интенсивной работе над собой. Раньше это было для меня мучительной проблемой и источником постоянного разочарования, но теперь — нет. Я усвоил главную истину стоицизма, признав, что у меня есть контроль над одними вещами (например, над моим питанием, уровнем физической активности) и что я совершенно не могу контролировать свои гены, ранний детский опыт, а также некоторые другие внешние факторы, включая режим моих тренировок. Следовательно, результат моих усилий — вид моего тела и мое состояние здоровья — есть «предмет выбора, но не предмет желания», как выразился Цицерон. И сейчас я получаю удовольствие от знания, что делаю все возможное и иду к идеальному для меня — хотя и неидеальному в абсолюте — результату.

Стоическая дихотомия контроля применима ко всем областям нашей жизни. Допустим, вы ждете повышения в должности. Вы считаете это повышение заслуженным, поскольку проработали в компании много лет, всегда добивались хороших результатов и выстроили прекрасные отношения со своими коллегами и руководством. Также предположим, что окончательное решение о том, повысят вас или нет, станет известно только завтра. Стоическое отношение к жизни позволит вам безмятежно проспать всю ночь, а утром спокойно узнать о принятом решении, каким бы оно ни было. Ваше спокойствие вызвано никоим образом не уверенностью в результате: он находится вне вашего контроля и зависит от слишком многих «переменных величин», в том числе от внутренней политики вашей компании, симпатий босса и наличия достойных конкурентов среди ваших коллег. Нет, вы спокойны, потому что знаете: вы сделали все от вас зависящее, поскольку только этонаходится под вашим контролем. Вселенная не подчиняется вашим желаниям и приказам — она делает то, что делает. А ваша компания, решения и поступки начальства, коллег, акционеров, клиентов и многое другое — часть этой Вселенной. Так зачем же волноваться и мучиться бессонницей?

Представьте себе другую ситуацию: вы — родитель дочери-подростка, которая вдруг стала непослушной и ведет себя с вами враждебно, хотя у нее было счастливое детство и вплоть до последнего времени вы полагали, что у вас прекрасные отношения. Как правило, оказавшись в таком положении, родители начинают винить себя в том, что мало уделяли внимания дочери, когда она была ребенком, и недостаточно старались (хотя затрудняются сформулировать, что они могли бы сделать для нее еще). Вы можете чувствовать разочарование от того, что ваша дочь уже не та счастливая маленькая девочка из прошлого. Эпиктет говорит, что такие сожаления — пустая трата эмоциональных сил. Мы не в состоянии изменить прошлое — это вне нашего контроля. Мы можем и должны извлекать уроки из прошлого, но единственное, что в нашей власти, — это происходящее здесь и сейчас. Правильное отношение к вышеописанной ситуации — признать, что вы делали для воспитания дочери все от вас зависящее и продолжаете делать это сейчас, помогая ей пережить трудный период в жизни. И спокойно принимать результат, каким бы он ни был.

Важная оговорка: я не призываю вас к смирению! Стоицизм часто ошибочно истолковывают как пассивную философию, но пассивность и смирение идут вразрез с учением стоиков и, что еще важнее, с их делами. Принципов стоической философии придерживались многие ведущие государственные деятели, генералы и императоры, то есть люди, не склонные к фаталистической бездеятельности. Но они были достаточно мудры, чтобы проводить различие между своими целями, находившимися под их контролем, и внешними результатами, на которые они способны повлиять, но не могут полностью контролировать. Как говорится в вышеприведенной молитве о спокойствии духа, признание этой дихотомии является признаком зрелости и мудрости.

Каждый раз, оказываясь в трудном положении, я вспоминаю знаменитую историю о стоической невозмутимости. К счастью для меня, мои ситуации были далеко не такими сложными, как у героя этой истории — стоика Пакония Агриппина, жившего в I веке нашей эры. Его отца казнил император Тиберий якобы за измену, а в 67 году сам Агриппин был обвинен в том же преступлении (и тоже, скорее всего, беспричинно) другим императором, Нероном. Вот как излагает эту историю Эпиктет: «Ему сообщают: «Тебя судят в сенате»[24]. — «Да будет судьба благосклонна! Однако уже пять часов (а в этот час он по своему обыкновению упражнялся и затем обмывался холодной водой), пойдем поупражняемся». Когда он кончил упражняться, пришли и сказали ему: «Ты осужден». — «На изгнание, — спрашивает он, — или на смерть?» — «На изгнание». — «А имущество что?» — «Не изъято». — «Позавтракаем, значит, в Ариции»». Реакция Агриппина может показаться наигранно дерзкой — вышеописанную сцену легко представить в исполнении Кэри Гранта или Харрисона Форда в крутом голливудском блокбастере, но трудно вообразить, чтобы человек так вел себя в реальной жизни. Но в этом-то и состоит сила стоицизма: признание фундаментальной истины, что мы можем контролировать только свое поведение, но не его результаты (не говоря уже о результатах поведения других людей), дает нам способность невозмутимо принимать происходящее. Это происходит, потому что мы знаем: сделано все возможное и все зависящее от нас в данных обстоятельствах.

Кстати, к другу Агриппина, сенатору (и стоику) Публию Клодию Тразею Пету, судьба была не так благосклонна. Его осудили по сфальсифицированным обвинениям и приговорили к «свободному выбору смерти» (лат. liberum mortis arbitrium), что означало немедленное самоубийство. Тразей Пет получил сенатское предписание, когда обедал дома со своими гостями. Он спокойно извинился перед ними, удалился в спальню и вскрыл себе вены в присутствии квестора, доставившего приказ. Причем в ожидании смерти он продолжил беседовать о природе души со своим другом и постоянным соперником в диспутах Деметрием из философской школы киников.

Конечно, Агриппин и Тразей Пет были исключительными личностями, а своенравные тираны вроде Нерона на удивление часто встречаются среди власть имущих и сегодня, спустя две тысячи лет. Но главное в этих историях — идея дихотомии контроля и вытекающие из нее следствия. Если мы проанализируем события нашей жизни, то поймем, что очень многое (от незначительных эпизодов до самого важного) находится вне нашего контроля. Из осознания этого может логически вытечь принцип непривязанности к вещам и людям, который также проповедуется буддизмом и другими философскими и религиозными традициями. Но эта идея — еще один источник серьезных заблуждений относительно стоицизма. Эпиктет излагает ее, по своему обыкновению, в весьма резкой форме (впоследствии я понял, в чем заключается его метод: Эпиктет с порога оглушает человека, чтобы приоткрыть его разум и вложить в него абсолютно чуждую до сего момента мысль):

Каково же упражнение на деле против этого?[25] Прежде всего высшее, главнейшее, прямо как бы с порога: когда ты испытываешь привязанность к чему-то, то не относись к этому как к чему-то такому, что не может быть отнято, но относись как к чему-то такого рода, как горшок, как стеклянный кубок, чтобы, когда они разобьются, ты, помня, чем они были, не впадал в смятение. Так и здесь: если ты целуешь свое дитя, или брата, или друга… напоминай сам себе, что любишь смертное, любишь отнюдь не свое. Это дано тебе на настоящее время, не как не могущее быть отнятым и не навсегда, но как смоква, как виноград в установленное время года, а если ты тоскуешь по ним и зимой, то ты глупец. Вот так и, если ты тоскуешь по сыну или по другу тогда, когда тебе не дано, знай, что ты это зимой тоскуешь по смокве.

Задержитесь на минуту и перечитайте этот отрывок, прежде чем следовать за Эпиктетом и мной дальше. Я уверен: как и большинство людей, вы согласны с тем, что Эпиктет говорит о привязанности к вещам, будь то горшок, стеклянный кубок или iPhone последней модели. Да, большинство из нас любит свои вещи, но в глубине души мы понимаем, что не случится ничего страшного, если они сломаются. Однако многие из нас содрогаются от ужаса, когда философ призывает распространить то же отношение на собственного ребенка, брата или друга. Ведь это бесчеловечно — говорить, будто люди не должны привязываться к своим близким! Каким социопатом нужно быть, чтобы не видеть разницы между родным братом и горшком?!

В первую минуту я тоже был шокирован цитатой Эпиктета, но, поразмыслив, понял, что философ вовсе не призывает нас не любить родных и друзей и не заботиться о них. Он просто сообщает неприкрытую суровую правду, которую нам трудно принять.

Стоицизм возник и процветал в эпоху политической нестабильности. Жизнь была трудной, опасной, к тому же человек мог лишиться ее в любой момент и в любом возрасте. Эта печальная участь не миновала даже императора Марка Аврелия, жившего в период расцвета Римской империи, через сто лет после Эпиктета. Из тринадцати его детей только один сын и четыре дочери пережили отца. А ведь его семья на то время считалась одной из самых состоятельных в мире, была обеспечена всеми материальными благами, лучшей едой и медицинской помощью: личным врачом императорской семьи был Гален — один из самых знаменитых медиков Античности.

Сам Эпиктет, как мы помним, взял на воспитание сына своего друга, иначе мальчик был бы обречен на верную смерть — это говорит о том, что философ знал, что такое сострадание и забота о людях. Но Эпиктет призывал мужественно смотреть в лицо реальности, а реальность такова, что все люди смертны и никто из них не принадлежит нам и не останется с нами навечно. Понимание этой жестокой истины помогает сохранить рассудок в случае смерти любимого человека и спокойно пережить расставание с близким другом, уезжающим в другую страну. (Если сегодня люди эмигрируют по экономическим причинам или бегут от насилия и беспорядков, то во времена Эпиктета распространенной причиной таких переездов было изгнание.) Признав эту реальность, мы понимаем, что должны наслаждаться любовью наших близких и общением с ними, когда это возможно, а не принимать их как должное: ведь неминуемо настанет день, когда «установленное время года» пройдет. Мы всегда живем hic et nunc — здесь и сейчас.

Всю очевидность этой истины судьба преподнесла мне прошлым летом в Стамбуле. Я отправился туда, несмотря на предостережения родных: всего за несколько дней до моей поездки в городе произошел ужасный теракт и сохранялась опасная обстановка. Но я рассудил — и, как оказалось, верно, — что снаряд в одну и ту же воронку дважды не попадает и вероятность очередной атаки террористов, особенно с учетом резкого усиления мер безопасности, невелика. Однако я не учел, что в городе могут начаться политические волнения.

В один из вечеров мы с друзьями ужинали в замечательном критском ресторане в историческом районе Стамбула, и вдруг я заметил, что остальные посетители (в тот поздний час их было немного) напряженно уткнулись в свои смартфоны. Поначалу я счел это очередным примером пагубного влияния гаджетов: наши современники предпочитают виртуальное общение на Facebook живому разговору со своими спутниками. Но вскоре стало ясно, что этот вывод, как сказали бы стоики, «не получил моего «согласия» (то есть, оказался неверным): люди были слишком взбудоражены и обеспокоенно что-то обсуждали. Как оказалось, они следили за новостями: в тот самый момент в стране предпринималась попытка военного переворота. Мы восприняли это сообщение спокойно и продолжали беседовать, потягивая вино. Наши турецкие приятели рассказали о правительстве премьер-министра Реджепа Эрдогана, которое становилось все более авторитарным и происламским, и о нескольких попытках госпереворотов, что произошли в Турции за последние пятьдесят лет.

Наконец мы с друзьями решили возвращаться в отель, но, по слухам, все мосты города были перекрыты военными, включая и те, что соединяли азиатский и европейский берег Босфора. Мы находились в азиатской части, а наш отель остался по другую сторону. После неудачных попыток поймать такси мы отправились в гостиницу пешком. Надо заметить, что по городу бродило немало любопытствующих, хотя полицейские машины и перегородили некоторые улицы. В отличие от них, социальные сети заблокированы не были, поэтому мы смогли сообщить семьям, что с нами все в порядке.

Обстановка в Стамбуле была пугающе спокойной: рыбаки, покуривая, удили с моста рыбу и переговаривались, как в самую обычную ночь. Озадаченные, мы дошли до отеля и улеглись в постели, но заснуть так и не смогли: следующие несколько часов прямо над гостиницей летали военные вертолеты и истребители, дважды прогремели мощные взрывы, как мы узнали потом, это были те печально известные события на площади Таксим. Однако утром город выглядел так, словно ничего не случилось. По улицам неторопливо шли прохожие (хотя их было меньше, чем обычно), работали кафе (но многие музеи были закрыты). Стараясь особо не выделяться, мы прогуливались возле отеля, следили за новостями и ждали, когда откроется аэропорт: на тот день у нас были куплены билеты домой. Наконец нам сообщили, что с нашим рейсом до Парижа все в порядке, он не отменен, просто вылет задерживается. Около полуночи мы сели на такси и отправились в аэропорт — и вот тут нам пришлось поволноваться: улицы были перекрыты сотнями людей, они праздновали провал военного переворота, в ходе которого были убиты и ранены тысячи человек по всей стране, в основном в Анкаре. Оказаться среди оголтелой толпы молодых мужчин, разгоряченных кровью, пролитой на их улицах, без знания местных обычаев и языка — ситуация явно из разряда «непредпочтительных безразличных вещей», если пользоваться терминологией стоиков. Досадуя, что мы не можем двинуться с места, наш таксист принялся ожесточенно ругаться с другим водителем, что, конечно, только добавило нервозности всему происходившему. В конце концов нам чудом удалось добраться до аэропорта, зарегистрироваться на рейс и благополучно улететь в Европу, а затем в США.

Для меня, человека, изучающего стоицизм, стамбульский опыт стал лучшей иллюстрацией основополагающего принципа, рассмотренного в этой главе: далеко не все вещи находятся под нашим контролем. Хотя я старался всегда помнить об этом, стамбульский эпизод буквально ткнул меня в главную стоическую истину. Это во-первых. Во-вторых, меня до сих пор удивляет, насколько спокойно мы с друзьями вели себя на протяжении этих двадцати четырех часов в Стамбуле. Да, мы не подвергались очевидной физической угрозе, но при этом совершенно не были уверены, что ситуация не развернется против нас, особенно на фоне военной авиации и взрывов. В-третьих, когда мы пробивались сквозь возбужденную толпу в аэропорт, я осознал, насколько просто манипулировать людьми с помощью эмоций, играя на их страхах и гневе. Это еще больше убедило меня в правоте стоиков, которые считают, что таким эмоциям не следует «давать согласия», необходимо держать их в узде и развивать в себе более позитивные чувства. И, конечно, анализировать ситуацию: в нашем случае, например, это означало попытаться понять, почему произошла попытка военного переворота и как она повлияла на дальнейшую судьбу Турции. Практика стоицизма очень помогла мне в обстоятельствах, с которыми мне довелось столкнуться в Стамбуле. Она укрепила меня во мнении, что другие люди также могут извлечь пользу из стоических идей — не только в разгар государственного переворота, но и в повседневной мирной жизни.

Глава 4

ЖИТЬ СОГЛАСНО С ПРИРОДОЙ

 

Но что мы говорим, что природа человека кроткая, взаимолюбивая, честная, это не парадоксально? — Тоже нет.

«Беседы Эпиктета», IV.1

Античные стоики придумали множество новых слов для объяснения своей философии и славились своей любовью к емким фразам, лаконично выражавшим суть их философских принципов. Одной из таких максим, принадлежащих раннему стоику Зенону Китийскому, был принцип жить «согласно с природой».

«Что? — с насмешкой переспросил я, прочитав об этом у Эпиктета. — Стоицизм вдруг оказался одной из этих экзотерических штучек в духе нью-эйдж, призывающих нас обниматься с деревьями и сливаться с природой?» Нет, спокойно ответил он мне: «Это не просто[26] — только лишь назначение человека исполнить. Ведь что такое человек? Живое существо, говорят, обладающее разумом, смертное. Как раз в этом обладании разумом от кого мы отличаемся? От зверей. И от кого еще? От баранов и тому подобных. Так смотри же, не делай ничего, каким бы то ни было образом, как зверь. Иначе ты утрачиваешь человека, не исполняешь его назначения».

То, что человек отличается от зверей, было совершенно ясно для жителей античной эпохи. Например, Аристотель назвал человека наделенным разумом животным, имея в виду не то, что мы всегда ведем себя разумно, поскольку даже беглое наблюдение показывает: это не так, — а то, что мы способны вести себя разумно. Он также считал человека политическим животным, опять же подразумевая не наше пристрастие к политическим играм и спорам (хотя, конечно же, мы это любим), а то, что мы живем и, что гораздо важнее, процветаем в «полисе» (от лат. polis) — сообществе других людей. Опираясь на аристотелевское понимание природы человека как наделенного разумом общественного животного, стоики пришли к заключению, что предназначение человека состоит в применении разума к общественной жизни. Это различие между взглядами Аристотеля и стоиков, которое может показаться незначительным, влечет за собой кардинально разные следствия. Аристотель считал ум высшей способностью человека, отличающей его от животного мира, а созерцательную деятельность — высшим проявлением ума. Как вы можете догадаться, такое отношение может привести к довольно обособленному и пассивному существованию. В отличие от Аристотеля, стоики сместили акцент в сторону социального, утверждая, что смысл жизни человека — использовать свой разум для строительства лучшего общества, которое только можно создать.

Проблема наших дней заключается в том, что сам феномен человеческой природы стал подвергаться сомнению. И ученые, и философы стараются уходить от этого понятия, а некоторые и вовсе отвергают существование некой «человеческой природы» как пережиток устаревшего мировоззрения. Но я думаю, что они серьезно ошибаются.

Вплоть до середины XIX века люди на Западе считали, что все животные, включая человека, созданы всемогущим Богом. Таким образом, они фактически соглашались со взглядами Аристотеля по этому вопросу, интерпретируя их через фильтр своей религии: человек является особенным, поскольку он создан по образу и подобию Божьему, из чего естественным образом проистекает смысл его жизни: поклоняться Богу и соблюдать установленные им правила существования в созданной им Вселенной.

Но в 1859 году Чарльз Дарвин опубликовал свой знаменитый труд «Происхождение видов». Дарвин и его коллега Альфред Рассел Уоллес независимо друг от друга накопили огромный массив эмпирических данных, позволивших сделать два революционных вывода. Вывод первый: все живые виды на Земле связаны общим происхождением, как члены одной семьи, и это происхождение можно проследить вплоть до зарождения жизни. Вывод второй: великое разнообразие форм жизни, превосходно приспособленных к разнообразным условиям существования на Земле, является результатом фундаментального процесса, который Дарвин и Уоллес назвали естественным отбором. Этот процесс, который был тщательно изучен в естественных и лабораторных условиях, основан на удивительно простом алгоритме. Во-первых, Дарвин и Уоллес заметили, что во всех популяциях животных и растений есть определенная степень вариативности: одни представители вида выше, другие ниже; у одних листья насыщенного зеленого цвета, у других — бледнее; у одних метаболизм протекает быстрее, у других медленнее, и так далее. Во-вторых, различные вариации определенного признака, как правило, являются более или менее благоприятными для условий, в которых обитают организмы. Например, листья определенной формы больше подходят для существования в пустыне, где много света и мало воды, а листья другой формы «приспособлены» для нижнего яруса тропических лесов, где много воды, но дефицит света. Другими словами, эти характеристики влияют на две ключевые (с биологической точки зрения) для любого существа вещи — выживание и способность к воспроизводству. В-третьих, ученые обнаружили корреляцию между характеристиками родителей и их потомства, что свидетельствует о передаче этих признаков из поколения в поколение. Дарвин не мог объяснить, каким образом происходит такая передача, хотя основной принцип наследственности был открыт Грегором Менделем примерно в то же время. Правда, работы Менделя получили признание только в 1900-х годах.

Если объединить эти три элемента — вариации, дифференциальную приспособляемость и наследование, можно сделать вывод, что приспособленные к внешней среде индивиды имеют больше шансов выжить и произвести больше потомства. Таким образом, их характеристики распространяются по всей популяции. Если же среда обитания изменяется, то весь процесс, который называется эволюцией путем естественного отбора, повторяется заново.

Однако какое отношение все это имеет к человеческой природе? Дарвиновская теория эволюции нанесла сокрушительный удар по идее уникальной человеческой сущности, о которой говорил Аристотель, стоики и многие другие античные мыслители. Эпиктет, конечно, был прав, утверждая: «Как раз в этом обладании разумом от кого мы отличаемся? От зверей. И от кого еще? От баранов и тому подобных». Безусловно, человек отличается от диких зверей и баранов. Но так ли велика разница между нами и другими приматами, особенно человекообразными обезьянами? Современная биология утверждает, что нет. Например, наш геном отличается от генома шимпанзе всего на 4–5 %. С эволюционной точки зрения это довольно много, но держу пари, что Аристотель был бы поражен незначительностью такого различия. Кроме того, биологи находят все новые доказательства того, что многие якобы типичны человеческие черты на самом деле вовсе не уникальны. Мы — не единственные животные[27], живущие в социальных группах, способные к сотрудничеству и использующие орудия труда. Мы — не единственные, кто обладает способностью к сложным видам коммуникации и даже к тому, что мы называем нравственным поведением (которое также можно наблюдать у шимпанзе и других приматов). Тем не менее мы все же обладаем отличительными особенностями: используем язык со сложной грамматикой и абстрактными понятиями; наши дети рождаются с очень большим головным мозгом (и этот мозг продолжает расти после рождения); для нашего мозга характерна значительная асимметрия полушарий, «специализирующихся» на выполнении различных функций (например, наше левое полушарие отвечает за языковые способности); из всех млекопитающих мы имеем самое большое соотношение размера мозга к размеру телу; и мы единственные среди человекообразных обезьян не имеем кости в пенисе[28].

Изучая этот (неполный) список, вы могли заметить, что большинство этих различий носят количественный, а не качественный характер. У нас более крупный и более асимметричный мозг, наши дети также рождаются с более крупным мозгом и дольше растут после рождения, и так далее. Другими словами, это различия в степени, а не по существу, причем некоторые из них кажутся ничтожными с точки зрения ключевой мысли Аристотеля и стоиков: да, в нашем пенисе нет кости, но это вряд ли влияет на нашу способность к рациональному мышлению, философствованию и стремление быть добродетельными. Пожалуй, нашей главной отличительной чертой можно было бы назвать язык, если бы не серьезные разногласия по поводу того, что такое язык[29] и чем он отличается от других средств коммуникации.

Лично я отвергаю подобный скептицизм относительно человеческой природы, но и не ратую за идеалистические поиски человеческой сущности. Я считаю, что необходимо извлечь более серьезный урок из открытий современной биологии. Так, исследования действительно показали, что практически все характеристики, отличающие живые виды друг от друга, включая наш человеческий вид, носят количественный характер и расположены на многомерном континууме. Но исследования показали и то, что отдельные представители одного вида сложных многоклеточных организмов, в частности позвоночных (коими мы являемся), группируются на этом многомерном континууме в тесные кластеры. Они располагаются гораздо ближе друг к другу, чем к кластерам других живых видов (конечно, за некоторыми исключениями: любой биолог скажет вам, что единственный универсальный закон биологии — это закон исключений). Проще говоря, по нашему внешнему виду и поведению нас с первого взгляда можно отнести к представителям генного кластера Homo sapiens и невозможно спутать даже с нашими ближайшими эволюционными родичами из кластера Pan troglodytes (шимпанзе). Этого факта достаточно для того, чтобы обоснованно говорить о феномене человеческой природы: люди в достаточной степени отличаются от близкородственных видов. И многие из многомерного набора отличительных характеристик связаны с нашей уникальной способностью к социальным взаимодействиям, а также с нашими поистине фантастическими умственными способностями. Именно эти два аспекта человеческой природы — социальность и разумность — лежали в основе утверждения стоиков о человеческой исключительности.

Такова биологическая сторона человеческой природы. Между тем в последнее время идея человеческой исключительности потеряла свою популярность, особенно среди философов. Почему? Ответ основывается на двух «линиях» философских рассуждений, и, прежде чем двигаться дальше, предлагаю ознакомиться с ними. Некоторые философы просто приводят уже рассмотренный нами аргумент, утверждая, что Дарвин нанес смертельный удар по идее эссенциализма. Другие идут в противоположном направлении: они опираются не на генетику, а на культурную антропологию и приходят к выводу, что человечество слишком гибко в своем поведении и демонстрирует огромную вариативность культур, поэтому бессмысленно говорить о едином понятии человеческой природы.

Последний аргумент немного странен. Во-первых, если человеческая культура вариативна, то это само по себе является уникальной особенностью в животном мире и — как ни парадоксально — отличает людей от других живых видов. Во-вторых, все человеческие культуры имеют некоторые общие, мало варьирующиеся характеристики, и это признак того, что человеческая поведенческая пластичность на самом деле ограничена. Что же это за общие черты?[30] Ну, например, использование календаря (то есть целенаправленное отслеживание времени), развитие космологии (объяснение того, как появился мир), вера в существование души или чего-то подобного, проведение погребальных ритуалов и обрядов инициации при половом созревании, установление правил наследования имущества, умение шутить и, конечно же, производство и использование орудий труда. (Обратите внимание, что некоторые виды животных также используют инструменты, так что приведенный список отличается от списка уникальных характеристик человеческого вида.)

В итоге ни биологическая вариативность, ни культурное разнообразие не доказывают то, что античные люди считали очевидным: мы существенно отличаемся от всех остальных живых видов, появившихся на нашей планете за миллиарды лет эволюции. Мы отличаемся от них как в лучшую сторону (наши потрясающие культурные и технические достижения), так и в худшую (разрушение окружающей среды и боль и страдания, которые мы причиняем другим видам живых существ, а также представителям собственного вида). Наше отличие от других видов — и это ключевой момент — состоит не в чем-то тривиальном типа отсутствия некой кости. Оно затрагивает наши когнитивные и социальные способности, благодаря которым я, например, смог написать эту книгу, а вы — прочитать ее и, более того, осмыслить прочитанное.

Итак, мы подробно разобрались в этом вопросе и теперь можем глубоко истолковать ответ Эпиктета, приведенный в начале этой главы: «Ведь что такое человек?[31] Живое существо, говорят, обладающее разумом, смертное. Как раз в этом обладании разумом от кого мы отличаемся? От зверей. И от кого еще? От баранов и тому подобных». Далее Эпиктет продолжает свое объяснение таким образом: «Смотри, не делай ничего, как баран. Иначе и так утрачивается человек. Что же мы делаем, как бараны? Когда мы делаем что-то ради чрева, когда ради похоти, когда необдуманно, когда грязно, когда невнимательно, куда мы склоняемся? К баранам. Что мы утрачиваем? Обладание разумом. Когда споря, причиняя вред, злобно, напролом, куда мы склоняемся? К зверям». Эпиктет утверждает, что от других видов животных мы отличаемся разумом, и это обязывает нас к этичному поведению: мы не должны вести себя как звери или бараны, поскольку это перечеркивает нашу человеческую сущность, самое ценное (и природное!), что у нас есть. Теперь понятно, почему призыв «жить согласно с природой» не имеет ничего общего с обниманием деревьев.

Однако здесь возникает другая философская проблема: Эпиктет и другие стоики могли совершить элементарную логическую ошибку, известную как «натуралистическая ошибка» или «апелляция к природе». Ее суть состоит в том, что все естественные явления объявляются благоприятными, а неестественные — негативными лишь на основании их наличия в природе (в таких случаях я обычно вспоминаю о ядовитых грибах). Натуралистическая ошибка в вопросах этики имеет долгую историю. Первым ее сформулировал один из ключевых философов эпохи Просвещения шотландец Дэвид Юм:

Я заметил, что в каждой этической теории[32], с которой мне до сих пор приходилось встречаться, автор в течение некоторого времени рассуждает обычным способом, устанавливает существование Бога или излагает свои наблюдения относительно дел человеческих; и вдруг я, к своему удивлению, нахожу, что вместо обычной связки, употребляемой в предложениях, а именно «есть» или «не есть», не встречаю ни одного предложения, в котором не было бы в качестве связки «должно» или «не должно». Подмена эта происходит незаметно, но тем не менее она в высшей степени важна. Раз это «должно» или «не должно» выражает некоторое новое отношение или утверждение, последнее следует принять во внимание и объяснить, и в то же время должно быть указано основание того, что кажется совсем непонятным, а именно того, каким образом это новое отношение может быть дедукцией из других, совершенно отличных от него.

Теперь этот пассаж стал классикой философии, а проблема, так метко очерченная Юмом, получила название «разрыв между бытием (положением вещей) и долженствованием» (is / ought gap). Кто делает акцент на словах «кажется совсем непонятным… каким образом это новое отношение может быть дедукцией из других, совершенно отличных от него», считает, что Юм указывал на невозможность преодоления данного разрыва. Другие сосредотачиваются на словах «следует принять во внимание и объяснить, и в то же время должно быть указано основание» и утверждают, что Юм говорил о необходимости преодоления разрыва. Независимо от того, что на самом деле имел в виду Юм, я склоняюсь ко второй точке зрения. Мне кажется, что этика имеет определенные корни[33], и натуралистическое объяснение представляется мне самым многообещающим подходом, к тому же он использовался и во всех греко-римских направлениях философии, включая стоицизм.

В современных дискуссиях о корнях нравственности есть четыре основных взгляда на проблему (в философии это называется «метаэтическими» позициями): скептический, рационалистический, эмпиристический и интуитивистский. Скептики утверждают, что невозможно узнать, какие этические суждения верны, а какие — нет. По их мнению, когда люди говорят «убийство — это плохо», они совершают так называемую категориальную ошибку[34], то есть смешивают не связанные между собой вещи: констатацию факта (совершено убийство) и оценочное суждение (что-то является плохим и неправильным). Скептики считают, что разрыв между положением вещей и долженствованием нельзя преодолеть и факты не связаны с оценочными суждениями. Понятно, что подобные воззрения не добавляют популярности нравственным скептикам.

Приверженцы рационализма считают, что к любому знанию можно прийти не путем наблюдений и экспериментов, а всего лишь размышляя о предмете. Наверняка вы сразу представили себе стереотипный образ так называемого «кабинетного философа», но не спешите смеяться: именно таким рационалистическим методом логики и математики производят новые знания, поэтому вопрос состоит в другом: похожа ли в таком случае этика на математику или логику? Одни считают, что да, другие — нет.

Рационализму часто противопоставляется эмпиризм, согласно которому мы приходим к знаниям путем наблюдений и экспериментов. Поскольку наука — вещь в высшей степени эмпирическая, то идея, будто этические знания могут быть получены эмпирическим путем, представляет собой попытку научным способом преодолеть вышеуказанный разрыв между бытием и долженствованием.

Наконец, последователи интуитивизма утверждают, что этические знания не требуют какого-либо выведения, будь то путем рассуждений или эмпирических наблюдений, потому что они изначально заложены в нас. По их мнению, этические знания — это интуиция, позволяющая проводить четкие различия между правильным и неправильным. Как такое может быть? Как я уже говорил, приматы демонстрируют зачатки этического поведения, например когда приходят на помощь неродственным особям, оказавшимся в беде. Вряд ли такое поведение карликовых шимпанзе объясняется их знакомством с этическими представлениями о правильном и неправильном. Они действуют инстинктивно, эти инстинкты были заложены в них от рождения и развились в процессе естественного отбора, поскольку для выживания небольшим группам приматов просто необходимо просоциальное поведение. Учитывая, что у нас с карликовыми шимпанзе есть общий, причем не такой уж и далекий предок и что наши собственные предки также жили небольшими группами, в которых просоциальное поведение было адаптивным, можно предположить, что люди действительно могли унаследовать врожденный моральный инстинкт[35].

Подход стоиков к этике интересен тем, что он не вписывается ни в одну из этих жестких категорий. Стоическую доктрину можно рассматривать как комбинацию интуитивизма, эмпиризма и рационализма. Но стоики определенно не были скептиками, они придерживались теории «возрастного развития» этической осознанности. Ее суть состоит в том, что в начале жизни мы руководствуемся только инстинктами (а не разумом) и они заставляют нас заботиться о себе и о близких людях, обычно членах семьи. В этот период наше этическое поведение интуитивно, оно основано на нравственном инстинкте, заложенном в человеческую природу.

По мере вступления в сознательный возраст[36] — примерно в возрасте 6–8 лет — мы учимся расширять нашу этическую осознанность: начинаем проводить четкие различия между мыслями и действиями, лучше понимаем мир и свое место в нем. С этого момента наши инстинкты подкрепляются (а иногда и корректируются) комбинацией самоанализа и опыта, то есть как рационалистическим, так и эмпиристическим процессом. Стоики считали, что чем взрослее мы становимся в психологическом и интеллектуальном плане, тем больше баланс должен смещаться от врожденных инстинктов в сторону применения (эмпирически обоснованных) рассуждений. Вот что писал на этот счет Эпиктет: «И вообще он [Зевс] устроил[37] природу обладающего разумом существа такою, чтобы оно не могло осуществлять ни одного личного блага без того, чтобы не приносилась какая-то польза для общего блага. Таким образом, все делать для себя уже тем самым не становится необщественным». Это снова возвращает нас к вопросу о человеческой природе: Эпиктет утверждает, что фундаментальный аспект человеческой сущности — социальность, и не только потому, что нам нравится компания других людей, но и в более глубоком смысле, ведь мы не можем существовать без помощи других. Отсюда следует, что когда мы стараемся для общего блага, то делаем это пусть косвенно, но и на благо себе. Этот проницательный взгляд на природу человека сегодня, спустя шестнадцать веков, подтверждается открытиями современной науки: установлено, что люди эволюционировали как вид социальных приматов, разделяющий адаптивные просоциальные инстинкты со своими собратьями по эволюционному дереву.

Возможно, лучше всего синтезировал это стоическое воззрение живший во II веке философ-стоик Гиерокл в своем сочинении «Элементы этики». До нас, к сожалению, дошли только фрагменты этого труда. Немногое известно и о самом Гиерокле по большому счету, лишь то, что Авл Геллий описывал его как «серьезного и праведного человека». Вот как Гиерокл выразил свою мысль:

Мы как бы стоим в центре[38] многих концентрических кругов… Первый и ближайший круг есть мы сами… Во втором, располагающемся чуть дальше от центра, но охватывающем и первый круг, находятся наши родители, братья, жена и дети… Далее следует круг, включающий посторонних людей, но относящихся к тому же племени, после него круг — включающий всех соотечественников… Наконец, крайний и наиболее широкий круг, охватывающий все остальные круги, включает всю человеческую расу… Совершенствующемуся человеку следует вести себя должным образом, стремясь в некотором роде распространить свой центр на окружающие его круги, и всегда стараться перенести себя из объемлющих кругов в отдельные круги, их составляющие.

Будучи стоиком и, следовательно, философом-практиком, Гиерокл не только говорит нам, что мы должны заботиться о людях, находящихся в других кругах, но и советует, как лучше усвоить такое отношение. Например, он рекомендовал своим ученикам называть посторонних людей «братьями» и «сестрами», а если они старше — то «дядями» или «тетями». Так можно постоянно напоминать себе о необходимости относиться к другим людям как к своим родственникам, поскольку, если уж на то пошло, все мы, образно говоря, плывем в одной лодке. Сегодня во многих культурах можно увидеть похожие традиции — все потому, что многие пришли к такому же пониманию человеческой психологии, что и Гиерокл.

 

Стоики усовершенствовали эту идею этического развития и назвали ее труднопереводимым словом oikeiôsis, смысл которого можно интерпретировать как «присвоение» или «признание своими» забот других людей так, как если бы они были нашими собственными. Это привело стоиков (а также киников, чья философская школа непосредственно предшествовала Стое и оказала на нее большое влияние) к развитию еще одной концепции, которая прочно вошла в нашу сегодняшнюю жизнь, — концепции космополитизма. В дословном переводе это слово означает «быть гражданином мира». Сократ, который оказал, пожалуй, самое сильное влияние на все эллинистические философские школы, высказался на тему космополитизма так: «На вопрос «Откуда вы родом?» никогда не отвечайте «Я — афинянин» или «Я — коринфянин», но говорите: «Я — гражданин Вселенной»[39].

Глава 5

ИГРА В МЯЧ С СОКРАТОМ

 

Предметы безразличны, а пользование ими не безразлично.

«Беседы Эпиктета», II.5

В предыдущей главе, рассказывая о принципе «жить согласно с природой», я упомянул о любви стоиков к лаконичным, емким афоризмам, выражающим суть их философии. Мне нравится их пристрастие по двум причинам.

Во-первых, это свидетельствует об их ориентированности на практику, а не на теорию: их афоризмы были предназначены для помощи «совершенствующимся» (prokopton), то есть изучающим стоицизм, быстрее добиться прогресса. В отличие от современных наклеек на задних стеклах машин, надписей на футболках и прочих способах показать нашу принадлежность к определенной группе или метафорическому «клубу единомышленников», стоические штампы использовались как памятки для ежедневных размышлений или как руководства по правильному поведению в случае возникновения каких-либо сомнений. Другими словами, стоическое мировоззрение не относилось к тому разряду вещей, о которых заявляли во всеуслышание и выставляли напоказ (разве что учителям приходилось это делать). Например, Марк Аврелий написал свои знаменитые «Размышления» как личный философский дневник, изначально не предназначавшийся для публикации. В Античности такая работа называлась Ta Eis Heauton, что означает «для себя».

Во-вторых, я люблю афоризмы стоиков за их парадоксальность. Именно из-за этого стоическую философию часто понимают неверно или не понимают вообще. Но в то же время парадоксальность создает возможности для популяризации стоического учения: ведь стоиков просят разъяснить «парадоксы», что дает им повод перейти с уровня надписи на футболке на максимально возможный в современной коммуникационной культуре уровень «лифтовой презентации», будь то при личном общении или в социальных сетях.

Пожалуй, самое парадоксальное из этих определений — «предпочтительное безразличное» (и «непредпочтительное безразличное»). Поскольку категория «безразличного» охватывает практически всё, что находится за пределами индивидуального совершенствования личности или добродетелей, давайте разберемся, что именно имели в виду стоики.

Я размышлял над словами Эпиктета, когда прогуливался по римскому пригороду Казаль-Палокко и по странному совпадению набрел на улицу, названную в честь нашего проводника по миру стоицизма. Думаю, скромный по натуре Эпиктет сильно удивился бы данному факту. На этот раз учитель направил меня к Сократу, оказавшему значительное влияние на стоическую мысль: «[Сократ] словно в мяч играл[40]. И что это за мяч там на середине? Это — жить, быть закованным, быть изгнанным, выпить яд, лишиться жены, оставить детей сиротами. Вот что было на середине, во что он играл, но тем не менее играл, и играл в мяч слаженно. Так и у нас забота должна быть искуснейшей игрой в мяч, а безразличие — как насчет мяча».

Не знаю, какую именно игру имел в виду Эпиктет, но предположим, что это был греко-римский футбол[41]. Хочу объяснить аналогию между жизнью человека и футболом. На мяче во время игры сосредоточено всеобщее внимание, но на самом деле он является «безразличной» вещью — в том плане, что совершенно не важно, какого он размера, цвета и из какого материала сделан. Он не ценен сам по себе, он только средство достижения цели. А игра зависит от того, что человек делает с мячом, насколько хорошо владеет им, побеждает его команда или проигрывает. Даже хороший игрок не имеет четкого представления о том, как он будет обращаться с мячом в тот или иной момент игры, когда и кому сделает пас. Хорошо играет тот, кто фантазирует на игровом поле и находит новые, неожиданные способы обратить трудную ситуацию себе на благо, или, как советовал Марк Аврелий, сделать препятствие путем[42]. Ну а лучшего игрока отличает от всех прочих не желание победить любой ценой, но стремление показать самую красивую игру, на которую он способен, — независимо от окончательного результата, который по большому счету находится вне его контроля.

Но вернемся к Сократу. Судьба дала ему игровое поле: время и место его рождения, политическую систему и ситуацию в Афинах в V веке до нашей эры и так далее. Он стремился жить правильно, исполнил свой воинский долг во время Пелопоннесской войны и учил своих сограждан философии. Когда Мелет при пособничестве Анита и Ликона обвинил его в «безбожии» (то есть в отрицании официальных богов, признанных государством), Сократ предстал перед своими согражданами и аргументированно объяснил свою позицию, хотя всем было ясно, что обвинения были следствием политических интриг и личной мести его недругов.

Когда суд приговорил Сократа к смерти, друзья начали склонять его к побегу из тюрьмы, предлагая подкупить тюремных стражей (как видите, даже в те времена это было обычным делом). Но Сократ отказался: ведь он чувствовал себя в долгу перед городом, где родился и прожил всю жизнь. В сочинении Платона «Критон» Сократ говорит горюющим друзьям, что его моральный долг — соблюдать законы, даже когда они оказались несправедливыми, поскольку нельзя манипулировать подобными вещами в угоду себе. Философ был готов выпить яд и покинуть друзей, учеников, жену и детей, но сохранить свою честь. Это и было для него главным, остальное относилось к разряду «безразличного» — не потому, что Сократ был равнодушен к своим близким или даже к собственной жизни, но в более глубоком смысле: он не был готов поступиться своей добродетелью ради спасения своей жизни или ради того, чтобы избавить родных людей от страданий. Как говорил Эпиктет: «Откуда я знаю[43], что выпадет? А заботливо и искусно пользоваться выпавшим — это уже мое дело… Ты, стало быть, получив предмет, занимайся им».

Приведу современную аналогию — историю американского разоблачителя Эдварда Сноудена. Как известно, Сноуден был подрядчиком Агентства национальной безопасности США. В 2013 году он опубликовал несколько секретных документов, подтверждающих факт незаконной слежки американских спецслужб за информационными коммуникациями между гражданами многих государств по всему миру. Это вызвало волну дискуссии о шатком балансе между наблюдением в целях соблюдения безопасности и сохранением демократических ценностей в открытом обществе. Естественно, поступок Сноудена вызвал противоречивую реакцию, как в свое время это было с Сократом: одни считали его героем, другие — предателем, тогда как в действительности он может быть тем и другим одновременно. И независимо от того, был ли поступок Сноудена правилен с точки зрения морали или нет (как и вопрос о том, были ли правильными учение и политические действия Сократа), мы можем рассуждать, насколько этичным было решение Сноудена искать убежища за границей (на момент написания этой книги, в России), вместо того чтобы мужественно встретить обвинения в нарушении Закона о шпионаже от 1917 года, выдвинутые против него правительством США. Честно говоря, я не знаю ответа. Сократ осмелился остаться, а Сноуден решил бежать. Но, даже если вы считаете, что Сноуден должен был дать арестовать себя и смело взглянуть в лицо последствиям своих действий, вы наверняка согласитесь с тем, что мало кто способен подняться до моральных высот Сократа. Именно поэтому стоики и многие люди на протяжении истории человечества избирали его своим образцом для подражания.

К счастью, немногих из нас тянет разгуливать по полю, «заминированному» морально-этическими вопросами, подобно Сократу или Сноудену. Однако все мы должны решить, как играть с мячами, которые бросает нам жизнь. Позвольте мне на этот раз привести пару примеров из собственной жизни.

Как-то мне понадобилось немного наличных денег, и я отправился в банкомат, который стоял за углом моего нью-йоркского дома. И вот когда я вынимал из банкомата купюры, меня внезапно поразила мысль… Видите ли, когда вы начинаете идти по пути стоицизма, то вдруг осознаете, что буквально всё в этом мире имеет этическое измерение. Так и я вспомнил недавно прочитанную статью о том, что мой банк причастен к некоторым сомнительным инвестициям и не совсем честным финансовым инструментам, а это наносит вред как интересам его собственных сотрудников, так и интересам общества в целом. Таким образом, такая «предпочтительная безразличная» для меня вещь, как удобная возможность снимать с карты наличные в любое время, на деле означала мою молчаливую поддержку практик, которые вызывают у меня принципиальное неприятие. Упс!

Я решил действовать последовательно: зашел в отделение банка и сказал сотруднику за стойкой, что хочу закрыть свой счет. На вопрос «почему?» я объяснил, что причина не в том, что я недоволен уровнем сервиса (который на самом деле был превосходным), а в моих непримиримых разногласиях с банком по поводу того, как он использует мои деньги. Затем я провел некоторые исследования и нашел банк, который хоть и не мог похвастать абсолютной безупречностью в этическом плане, но, несомненно, был лучше того, с которым я порвал отношения. С тех пор я пользуюсь услугами этого банка и чувствую себя комфортно.

Другой пример. Я вырос во всеядной Италии, где мои родители, бабушки и дедушки даже помыслить не могли, что же это такое — быть вегетарианцем. Стоицизм так и не привел меня к полному вегетарианству, но я стал уделять гораздо больше внимания тому, откуда и какой ценой (с точки зрения страдания животных, воздействия на окружающую среду и человеческого труда) появляется моя еда. Вообще, вопрос питания — сложная проблема, полная конфликтов между различными «безразличными вещами», и решить их непросто. Например, в ответ на стандартный вегетарианский аргумент можно вспомнить о страданиях животных, которые повлечет за собой отказ от мяса: ведь широкомасштабное культивирование овощей и фруктов радикально меняет экологическое пространство планеты и лишает множество диких живых существ их естественной среды обитания. Или, скажем, вы считаете, что потребление местных, органически выращенных продуктов питания способствует сохранению «экологии» на планете. Тогда вы можете удивиться, почитав соответствующую литературу или осуществив собственные расчеты. Даже активист-журналист Майкл Поллан, автор бестселлера «Дилемма всеядного: Шокирующее исследование рациона современного человека» (The Omnivore’s Dilemma: A Natural History of Four Meals), соглашается, что невозможно накормить несколько миллиардов человек продуктами исключительно местного органического производства. В то же время вряд ли можно принять и тот аргумент, что мы имеем право есть все, что хотим, игнорируя страдания животных и ущерб окружающей среде, который могут наносить наше «чревоугодие».

Вероятно, именно из-за этого некоторые стоики становились вегетарианцами. Так, Сенека писал: «Перестал есть животных[44], и по прошествии года воздержанье от них стало для меня не только легким, но и приятным. Мне казалось, что душа моя стала подвижнее». Но затем Сенека отказался и от вегетарианства, поскольку не хотел, чтобы его связывали с конкретной политической фракцией, агитировавшей за эту практику. Означает ли это, что он был оппортунистом или же морально слабым человеком? Необязательно. Мы не знаем подробностей, но, вероятно, Сенека решил, что соблюдение им вегетарианской диеты будет менее полезным для мира (то есть в его случае — для римского общества), чем дистанцирование себя от этой конкретной политической партии. Вегетарианство само по себе не признак высшей нравственности, но это хороший выбор. А умение выбрать оптимальный образ действий в сложной ситуации, где нет единственно верного решения, — это признак мудрости.

Учитель Эпиктета Музоний Руф славился своим практическим подходом к философии и давал ученикам советы на все случаи жизни: от немаловажных (например, должны ли женщины получать образование наравне с мужчинами) до таких тривиальных, как обустройство дома или стрижка волос (следует удалять только лишнее). Был у него и свой взгляд на питание. В частности, Музоний Руф утверждал, что «из всего обилия удовольствий[45], соблазняющих человека поступать неправильно, и даже вопреки собственным интересам, удовольствие, связанное с едой, несомненно, труднее всего перебороть». И далее: «Ради испытания нескольких мгновений гастрономического удовольствия из дальних заморских земель привозят дорогостоящие продукты, приготавливают бесчисленные изысканные блюда. Повара ценятся выше, чем земледельцы. Некоторые люди разоряются на пиршествах, но от поедания дорогой еды не становятся ни сильнее, ни лучше… Когда дело доходит до еды, ответственные люди предпочитают простое сложному, доступное — труднодоступному…»

Этот подход, наглядно иллюстрирующий отношение стоиков к предпочтительным безразличным вещам в жизни, помог мне расставить все по своим местам в вопросе питания. Я уже упоминал, что вырос в Риме, а живу в Нью-Йорке. Но эту книгу я пишу во время творческого отпуска, предоставленного мне моим институтом. Отпуск я по ряду причин решил провести в Вечном городе: тут можно получать вдохновение от прогулок по Колизею, Форуму и другим историческим местам; можно провести время в кругу семьи, и да, можно насладиться вкуснейшей едой, которой так славится мой родной Рим! Честно говоря, я и в Нью-Йорке люблю получать «мгновения гастрономического удовольствия» в хороших, в том числе и довольно пафосных, ресторанах, где поварам платят наверняка больше, чем земледельцам, и где готовят изысканные блюда из дорогостоящих продуктов. Может показаться, что это пристрастие ставит меня перед весьма ограниченным и неприятным выбором: либо я должен откровенно признать, что лицемерю и что под маской стоицизма во мне скрывается эпикуреец (в современном, с маленькой буквы, смысле этого слова); либо я обязан отказаться от посещения дорогих ресторанов во имя целостности своих взглядов. Таким образом, я добровольно должен обречь себя на безрадостную жизнь: видеть повсюду кулинарные удовольствия всех видов и отказываться от них.

Но одна из первых истин, которую вы узнаете, начиная изучать философию, состоит в том, что даже в самых тривиальных вопросах редко существует жесткая дихотомия «или-или». Когда я учу своих студентов неформальной логике, то предупреждаю их, что почти в любой ситуации, когда они должны сделать вынужденный выбор из двух возможностей, присутствует ошибка в рассуждении[46]. Ее называют ложной дилеммой или ложной дихотомией — другими словами, человек не видит или же от него скрывают, что существуют и другие возможные варианты. (Конечно, случаются ситуации, когда выбор действительно сводится всего к двум вариантам, но это не отменяет общего правила.)

Возвращаясь к нашему примеру, в Риме можно найти дешевые, вкусные и полезные блюда, приготовленные из местных сезонных продуктов, что полностью соответствует требованиям Музония Руфа. Такую же еду можно найти и в Нью-Йорке, хотя в этом городе сильнее соблазн потратиться на (подчас до безобразия) дорогие блюда, которые, собственно, являются не столько пищей, сколько «гастрономическим опытом». Вот здесь-то я и решил провести черту.

Я предупредил друзей, что предпочел бы не посещать культовые места типа ресторана Eleven Madison Park[47]. Оказалось, что это вполне возможно, кроме случаев, когда кто-то из друзей празднует особое событие в своей жизни и я знаю, что мой отказ огорчит его. Я не считаю это лицемерием или рационализацией, просто таким образом могу примирить два соперничающих этических требования: не поддерживать поведение, которое я не одобряю, и не обижать любимых людей. (Помните, что я придерживаюсь греко-римского понимания этики, которое гораздо шире ее современного толкования.) В этой дилемме разумным решением — а стоики считали разумность в повседневной жизни одной из основных добродетелей — будет компромисс: хорошо, мы пойдем в модный ресторан, чтобы отпраздновать важное событие, но потом целый год будем посещать только те заведения, которые поддерживают местных производителей, экологически устойчивое сельское хозяйство и социально ответственные трудовые практики. Буду ли я чувствовать себя некомфортно во время этого гастрономического празднества? Отчасти да. Но, как сказал Марк Аврелий, причем без капли иронии и сарказма, «если вам приходится жить во дворце[48], то и там можно жить хорошо».

Вообще говоря, этика стоиков предписывает нам не столько конкретные действия и модели поведения, сколько готовит нашу личность к поиску правильного пути в условиях реальной жизни. Мы живем в слишком сложной среде, чтобы делать абсолютно правильные во всех отношениях вещи. Мы не можем достоверно знать, достаточно ли правильной окажется эта вещь в той или иной ситуации. Бо́льшая часть того, что мы делаем, несет в себе этический аспект (например, посещение ресторана — это в конечном счете страдания животных, экологический ущерб и т. д.), а также более практический аспект. (Мне нужно есть, но как добывается моя еда? Мне нужны банковские услуги, но насколько честен банк, который я поддержу своими деньгами?) Стоицизм предлагает инструменты, позволяющие максимально эффективно разрешать подобные конфликты, не требуя совершенства и не давая конкретных ответов. Только глупцы (это слово Эпиктета, не мое) думают, будто мир делится на черное и белое, на добро и зло и что в нем всегда можно отличить хороших людей от плохих. На самом деле мы живем в другой реальности, и считать иначе не только не мудро, но и опасно.

Исходя из вышесказанного, позвольте мне вернуться к идее безразличного и его деления на «предпочтительное» и «непредпочтительное». Проще всего объяснить это через сравнение стоицизма с двумя наиболее значительными эллинистическими школами мысли: аристотелизмом и кинизмом (цинизмом). Надо заметить, что слово «цинизм» в гораздо большей степени, чем стоицизм и эпикурейство, сегодня истолковывается превратно. Поэтому во избежание путаницы я буду употреблять для обозначения философской школы термин «кинизм», а в остальных случаях — «цинизм».

Аристотель был учеником Платона (и, следовательно, учеником Сократа), и его философия характеризовалась очень практичным, пусть и в некоторой мере элитаристским подходом. Согласно его версии этики добродетели, главное условие эвдемонической жизни — стремление к добродетели. Но необходим и ряд других условий, находящихся вне нашего контроля, например здоровье, богатство, образование и даже внешний вид.

Сравним это с учением первого киника Антисфена, также ученика Сократа. Антисфен и его более знаменитый последователь Диоген Синопский придерживались радикально иного воззрения. Они считали, что для эвдемонической жизни не требуется ничего, кроме добродетели. Вы можете быть здоровым или больным, богатым или бедным, образованным или неучем, красивым или некрасивым — все это не имеет значения. Философы пошли еще дальше, утверждая, что земные блага на самом деле мешают добродетельной жизни: они развивают в нас привязанность к абсолютно неважным вещам, и поэтому для нас же лучше обходиться без них.

Диоген не только проповедовал столь радикальные принципы[49], но и жил в соответствии с ними. Он эпатировал публику своим аскетичным образом жизни: спал в бочке прямо на афинской улице, испражнялся и совокуплялся в общественных местах (отсюда и произошел термин «киник», или «циник», что означает «подобно собаке»), нисколько не заботился о собственном комфорте и даже выживании. О Диогене есть множество замечательных историй. Не могу удержаться, чтобы не напомнить вам самые известные — и самые удивительные — из них. Как-то раз Диоген захотел пить и отправился со своим единственным имуществом — чашей — к источнику. Там он увидел мальчика, который пил воду из горсти. Тогда Диоген с отвращением отбросил чащу, воскликнув: «Мальчишка превзошел меня в простоте жизни!»

Однажды Александр Македонский, который был наслышан о знаменитом философе, решил засвидетельствовать ему свое почтение и отправился на улицу, где находилась та самая бочка, а рядом сидел Диоген. Александр великодушно спросил, что он, самый могущественный человек в мире, может сделать для философа. Диоген посмотрел на небо и спокойно ответил: «Отойди, ты заслоняешь мне солнце». Теперь вы можете понять, почему киники вызывали одновременно восхищение и презрение современников.

Но вернемся к сути проблемы. С одной стороны, Аристотель говорил, что эвдемонии могут достичь только некоторые счастливчики, в чьей жизни есть вещи, наличие которых фактически не является их заслугой. С другой стороны, киники не только отвергали аристотелевский перечень необходимых предпосылок, но и утверждали, что они препятствуют правильной жизни. Так вот, стоики занимают логический промежуток между двумя этими крайностями. Они определяют здоровье, богатство, образование и красивую внешность как «предпочтительные безразличные вещи», а их противоположности — как «непредпочтительные безразличные вещи». На мой взгляд, это просто гениальная мировоззренческая система! Стоики сделали эвдемоническую жизнь достижимой целью для каждого человека, независимо от его социального положения, финансовых ресурсов, физического здоровья и внешней привлекательности. Эти условия «безразличны» с точки зрения нашей способности стать нравственно достойной личностью и вести добродетельную жизнь. Но они являются предпочтительными вещами (с чем легко согласится любой нормальный человек) до тех пор, пока не встают на пути у нашей практики добродетелей. Сенека как нельзя лучше обобщил эту идею, используя популярный контраст между предпочтительным и непредпочтительным опытом: «Есть большая разница между радостью и болью[50]. Если будет выбор, я к первой буду стремиться, второй избегать: ведь радость естественна, а боль противоестественна. При такой оценке разница между ними огромная; а если перейти к добродетели, то и тут, и там, и в радостных обстоятельствах, и в прискорбных, она одинакова». Иными словами, человек должен стараться избегать боли и стремиться к радости в жизни, но при этом не ставить под угрозу свою добродетельность. Лучше достойно терпеть боль, чем испытывать радость постыдной ценой.

Эту мысль можно сформулировать и современным научным языком, в частности с помощью экономической теории. Современные экономисты разработали концепцию лексикографических предпочтений[51] (определение «лексикографические» объясняется тем, что эта процедура напоминает построение словаря). Согласно этой концепции, люди делают выбор между несоизмеримыми благами, то есть благами, ценность которых не поддается прямому сравнению. Допустим, что я сравниваю ценность благ 1 и 2, принадлежащих к категории А, а также благ 3, 4 и 5, принадлежащих к категории Б. Блага из одной категории легко поддаются сравнению, блага из категорий А и Б несопоставимы, к тому же блага из одной категории не являются очевидно предпочтительными перед благами из другой категории. Отсюда следует, что обмен может осуществляться только внутри категории А или Б, но не между категориями. В нашем случае можно сказать, что стремление к добродетели — это категория А, предпочтительные безразличные вещи — категория Б. Внутри категории Б мы можем обменивать блага друг на друга: деньги на образование, карьеру на семейную жизнь и так далее. Но стоики отвергали любую возможность обмена или компромисса между категориями А и Б, поскольку такой обмен всегда достается ценой деградации добродетельности и личности. Кстати, это означает, что между благами есть противопоставления, например как в случае добродетели против физического здоровья, к которым стандартная экономическая теория попросту неприменима[52].

На первый взгляд, эта концепция может показаться странной. Но при некотором размышлении становится понятным, что все мы во многих ситуациях выбора используем лексикографическое упорядочивание. Например, вы обдумываете идею провести отпуск на отличном карибском курорте. Поездка в отпуск и трата денег находятся на одном лексикографическом уровне, поэтому вы готовы обменять часть своих с трудом заработанных денег на отдых. Но, если вам не хватает денег, вы вряд ли решите продать свою дочь ради того, чтобы насладиться хорошим отпуском. Дело в том, что ваша дочь принадлежит к более высокому лексикографическому уровню, несоизмеримому с уровнем отпуска, даже самого потрясающего.

Как бы мы ни выражали эту стоическую концепцию — в философских или экономических терминах, она очень мощная и воодушевляющая. Если следовать Аристотелю (и, будем откровенны, общепринятым представлениям о жизни), то надо быть счастливчиком, частью элиты, в противном случае можете не рассчитывать на достойную жизнь. Такой взгляд заведомо обрекает большинство людей на поражение, вынуждая их вечно гнаться за материальными благами, поскольку они ошибочно полагают, что их счастье и ценность зависят от их благосостояния. Психологи называют это гедонической беговой дорожкой: вы бежите изо всех сил, но так никуда и не добегаете. И наоборот, по мнению киников, каждый человек может быть счастлив, причем для этого ему ничего не нужно. Однако мало кто из нас готов жить в бочке и испражняться на улице. Стоики предлагают компромисс — лексикографическое противопоставление добродетелей и предпочтительных безразличных вещей вкупе с представлением того и другого как иерархически упорядоченных, несоизмеримых классов благ. Это помогает сохранить лучшее из обоих философских миров.

Глава 6

БОГ ИЛИ АТОМЫ?

 

Что же есть сущность бога? Плоть? Ни в коем случае. Земля? Ни в коем случае. Добрая слава? Ни в коем случае. Ум, знание, разум правильный. Стало быть, здесь вообще ищи сущность блага.

«Беседы Эпиктета», II.8

У меня есть серьезные разногласия с моим учителем Эпиктетом. Однако тот факт, что мы можем придерживаться разных взглядов по фундаментальным вопросам и при этом сходиться в наших воззрениях на жизнь, — одна из самых ценных особенностей стоицизма. Он подходит для верующих и неверующих — независимо от их расхождений в вопросах метафизики.

О своем видении Бога Эпиктет говорит нам так: «А кто тот, приспособивший меч к ножнам и ножны к мечу?[53] Никто? Да ведь по самому устройству изделий мы обыкновенно заявляем, что это, несомненно, творение какого-то мастера, а не необдуманно устроенное. Так неужели каждое из них обнаруживает мастера, а зримое, зрение, свет не обнаруживает? А мужской пол и женский пол, их взаимное влечение к соитию и способность пользоваться частями, устроенными для этого, все это тоже не обнаруживает мастера?» Это написано во II веке и является замечательным примером раннего варианта «аргумента разумного замысла» (argument from design), доказывающего существование Бога. Впоследствии ведущие христианские теологи, в том числе знаменитый Фома Аквинский[54], предложили различные вариации этого аргумента. Пожалуй, самый известный из них сформулировал теолог и натуралист Уильям Пейли. В самом начале XIX века, за несколько десятилетий до публикации дарвиновского труда «О происхождении видов», он написал следующее:

Если во время прогулки по сельской местности[55] вы споткнетесь о камень и вам скажут, что этот камень лежит здесь давным-давно, с незапамятных времен, вы не удивитесь и легко поверите сказанному. Но если рядом с камнем вы увидите часы, то ни за что не поверите, если вам скажут, что они здесь были всегда… Их сложное устройство, разумная целесообразность, согласованность различных частей натолкнет вас на мысль о том, что у часов есть предназначение. В них есть разумный замысел. Часы созданы часовщиком, чтобы показывать время… В природе мы можем наблюдать такую же сложность устройства и функционирования, такую же целесообразность, что и в часах, с той лишь разницей, что в природе указанное присутствует в степени, превышающей все человеческие способности к расчетам [что указывает на божественную природу создателя].

Интуитивно это очень мощный аргумент, нечто подобное отвечает большинство религиозных людей, когда их спрашивают, почему они верят. И вполне предсказуемо, что именно на этот аргумент атеисты нацеливают бо́льшую часть своей огневой мощи. Я не собираюсь убеждать читателей в правоте первых или вторых, поскольку эта книга не посвящена апологетике и тем более атеизму. Однако, как честный человек, хочу изложить свое мнение по этому вопросу. В конце концов, именно так и должны поступать философы, да и вообще все разумные люди: выслушивать аргументы друг друга, размышлять и обсуждать их (возможно, за кружкой хорошего пива).

Я считаю, что аргумент разумного замысла, предложенный Эпиктетом (а также Фомой Аквинским и Уильямом Пейли), был приемлем примерно до XVII‒XIX веков, пока два блистательных ума, один из которых принадлежал философу, другой — ученому, не нанесли по нему двойной удар. Аргумент разумного замысла это, образно говоря, в нокаут не отправило, его по-прежнему ревностно отстаивали многие теологи, философы и даже некоторые ученые. Но он потерял значительную часть своей притягательности.

Итак, первую и весьма убедительную атаку на аргумент разумного замысла предпринял уже упомянутый Дэвид Юм, который написал следующее: «Когда мы видим дом…[56] мы с величайшей достоверностью заключаем, что он был создан архитектором или строителем, потому что знаем из опыта: именно такого рода действие следует за такого рода причиной. Но конечно, ты не станешь утверждать, будто Вселенная настолько похожа на дом, что мы можем с такой же достоверностью заключать от нее к аналогичной причине, то есть не станешь утверждать, что мы имеем здесь дело с полной и совершенной аналогией». Юм высказывает тонкую, но очень важную мысль: он говорит, что доказательства по аналогии, коим является аргумент разумного замысла, довольно спорны, ведь аналогии всегда несовершенны, а в некоторых случаях способны ввести в заблуждение.

Юм признает, что при виде искусственно созданного предмета мы делаем резонный вывод о существовании создавшего его человека, но только потому, что видели, как люди создают подобные вещи, или имеем иные неопровержимые доказательства этого. Но мы не видели, как создавали Вселенную, и не имеем неопровержимых доказательств существования Творца, поэтому мы не можем точно знать, был космос создан или же возник каким-то другим образом. Даже если Творец действительно существует, мы не имеем никакого представления о его качествах. Эту линию рассуждений Юм продолжил в довольно опасном для тех времен направлении. А именно: если всерьез принять аналогию между творцами-людьми и творцом-Богом, то, согласно Юму, это значит, что Бог обладает следующими свойствами. А людям свойственно следующее: они существуют во множестве, они способны ошибаться и они смертны. Как вы понимаете, эти предположения идут вразрез со стандартным христианским представлением о Боге.

Предложив столь сильный контраргумент против аргумента разумного замысла, Юм, однако, не дал альтернативного объяснения кажущемуся присутствию целесообразного устройства в мире. В частности, в биологическом мире. Почти через 100 лет эту недостающую часть мы получили от великого биолога Чарльза Дарвина. Его теория эволюции путем естественного отбора предоставила убедительное научное объяснение того, почему наши глаза, руки, сердце и легкие устроены умнее и рациональнее всех часов на свете, но тем не менее являются продуктами естественных, природных процессов, не требующих вмешательства высшего разума. Дарвин объяснил не только причину кажущегося присутствия разумного замысла, но и дал ответ на широко обсуждаемый вопрос о существовании страданий в мире. Как он объяснил в своем знаменитом письме: «Я не вижу столь же явно[57], как другие и как бы я хотел это видеть, доказательств преднамеренности и благожелательности всех сторон создания нас. Мне кажется, что в мире слишком много страданий. Я не могу убедить себя, что благожелательный и всемогущий Бог намеренно создал ихневмонид [насекомых-паразитов], замыслив их питание внутри живых тел гусениц, или же кота, играющего с мышами. Не веря в это, я не вижу оснований верить и в намеренный замысел и сотворение нашего глаза».

Конечно, Эпиктет не читал Юма или Дарвина, но тем не менее у него есть ответ на последний пассаж. И этот ответ Эпиктет дает в типичной для стоиков манере. Как-то раз один из учеников пожаловался философу на изувеченную ногу. «Рабское ты существо![58] Из-за одной бренной ноги ты винишь все мироздание?» — возмутился Эпиктет. (Он так часто использовал обращения «рабское существо» и «юноша», что сегодня это могло бы показаться неполиткорректным. Но лично я нахожу их ласковыми и неоспоримыми: Эпиктет сам был рабом, а многие из окружающих действительно были намного моложе его.)

Поскольку этот пассаж является важным аспектом стоической метафизики, давайте остановимся на нем подробнее. Эпиктет, возможно, был самым религиозным стоиком из всех нам известных. Однако из его отповеди ученику, винившему в своих страданиях из-за больной ноги весь миропорядок, явно следует, что он не считал Бога обязанным заботиться о каждой мелочи касательно человеческих дел (тем более о такой мелочи, как паразиты ихневмониды, если бы он о них знал). Воззрения многих стоиков были далеки от современных монотеистических представлений о Боге. Они использовали понятие «Логос», которое можно интерпретировать как Слово Божье (так его истолковали христиане, многое унаследовавшие из стоической философии), или как некое Провидение, вплетенное в ткань Вселенной, или же как наблюдение, что космос можно постигать рационально, независимо от его происхождения и природы. Например, сам Эпиктет считал, что Бог не является чем-то внешним: «А ты — как имеющее главное значение[59], ты — осколок бога, ты содержишь в себе некоторую частицу его. Так что же не ведаешь ты этого своего родства?.. Бога носишь ты повсюду, несчастный, и не ведаешь. Думаешь, я говорю о каком-то серебряном или золотом, снаружи?» В этом смысле стоицизм можно рассматривать как пантеизм (или панентеизм[60]) — веру в то, что Бог есть сама Вселенная и, следовательно, все мы имеем божественную природу. Единственная разница между людьми и животными заключается в том, что мы наделены высшим свойством Бога и Вселенной — разумом. Вот почему применение разума к решению наших жизненных проблем — единственный правильный способ прожить жизнь.

Такое отождествление Бога и Природы имеет давнюю историю. Особенно глубоко оно было разработано влиятельным нидерландским философом XVII века Бенедиктом Спинозой. Иногда эту концепцию называют «Бог Эйнштейна», поскольку знаменитый физик выражал аналогичные идеи. В этой связи стоит отметить два важных взаимосвязанных момента. Во-первых, божественность не сопряжена с чудесами: Бог не приостанавливает действие законов природы ради исправления некоего локального зла. Во-вторых, — и эта идея вытекает из предыдущей — практически нет разницы между таким Богом и признанием того, что Вселенная функционирует как сложная паутина причинно-следственных связей: эта концепция полностью согласуется с нашим сегодняшним научным взглядом на мир. Таким образом, легкомысленный ответ Эпиктета ученику с больной ногой мы можем интерпретировать двумя способами. Первый вариант: Эпиктет хотел сказать, что Бог заботится о функционировании Вселенной в целом, а не каждой конкретной ее части, поэтому жаловаться Богу на свои проблемы самонадеянно. Вариант второй: философ хотел сказать, что увечье ноги — результат причинно-следственной цепочки, цель которой от нас скрыта (но пока это не благополучие конкретного юноши с больной ногой), поэтому бесполезно протестовать против такого положения дел. В любом случае просить изменить существующий порядок вещей — значит возлагать на Вселенную вину за увечье своей «бренной ноги». Кроме того, подобная просьба грубо нарушает стоический принцип дихотомии контроля, который, как мы знаем, занимал центральное место в учении Эпиктета.

Эпиктет сообщает, что осведомлен о различных мнениях относительно богов, но видит смысл только в одном из них:

Относительно богов[61] есть такие, которые говорят, что божества и не существует, другие говорят, что хотя и существует, однако недеятельно и незаботно и не занято промыслом ни о чем, третьи говорят, что и существует и занято промыслом, но лишь о важных и небесных делах, а о земных делах — ни о каких, четвертые говорят, что — и о земных и о человеческих делах, однако только в общем, а не и о каждом в частности, пятые, в числе которых были и Одиссей, и Сократ, говорят: от тебя не сокрыты Все движенья мои[62]. Прежде всего необходимо рассмотреть каждый из этих взглядов, здраво или не здраво он высказывается. Ведь если боги не существуют, то как может быть целью следование богам? А если они хотя и существуют, однако ни о чем не заботятся, то и в таком случае как это будет здраво?

Я восхищаюсь ходом мысли Эпиктета, но при всем моем к нему уважении напоминаю: стоицизм на самом деле не утверждает, что предназначение человека — следование богам. Это была собственная интерпретация Эпиктета. Он и другие стоики говорили, что человек должен жить согласно с природой, а эту «заповедь» можно приравнивать к следованию богам лишь в случае, если прояснять отношения между природой и богами, чего Эпиктет никогда не делал. В действительности в этом вопросе существовали разногласия как среди самих стоиков, так и между стоиками и соперничающими философскими школами, в частности эпикурейцами. Последователей Эпикура часто представляют как «атеистов», а это совершенно не так. Они были теми, кого сегодня мы называем деистами, и попадали в третью группу из перечисленных Эпиктетом: они считали, что Бог существует, но погружен в созерцание божественных вещей и не обращает внимания на земные и людские дела. Согласно эпикурейской философии, мир был образован из хаоса беспорядочно сталкивавшихся атомов. И, несмотря на способность человеческих существ использовать свой разум, их решения и действия являются заложниками пусть не божественного провидения, но действия физических сил.

Некоторые стоики соглашались с такими воззрениями эпикурейцев, но другие шли еще дальше и утверждали: абсолютно верно, что философия не является религией, не имеет священных текстов и не следует неоспоримым доктринам. Как метко выразился Сенека, «что истинно, то мое»[63], подразумевая, что разумный человек принимает истину, откуда бы она ни исходила — от друзей или от врагов.

Одним из стоиков, который соглашался со взглядами Эпиктета на божественное, но превзошел его в открытости ума, был не кто иной, как император-философ Марк Аврелий. Судя по всему, Марк Аврелий был религиозным человеком. С одной стороны, некоторые из его общих отсылок к богам можно истолковать не как отражение веры, а как форму благочестия. Например, он писал: «Богам я обязан[64] тем, что у меня хорошие деды, хорошие родители, хорошая сестра, хорошие учителя, хорошие домочадцы, родичи, друзья, почти все». Но, с другой стороны, в некоторых местах он высказывался предельно конкретно: «Все следует делать[65], обо всем говорить и помышлять так, будто каждое мгновение может оказаться для тебя последним. Если боги существуют, то выбыть из числа людей вовсе не страшно: ведь боги не ввергнут тебя во зло. Если же богов не существует, или им нет дела до людей, то что за смысл жить в мире, где нет богов или нет промысла? Но боги существуют и проявляют заботливость по отношению к людям. Они устроили так, что всецело от самого человека зависит, впасть или не впасть в истинное зло».

В то же время в своих «Размышлениях» Марк Аврелий на удивление часто подчеркивал такую мысль: не имеет значения, управляется ли Вселенная божественным провидением (в любой форме) или же случайным хаосом (как полагали эпикурейцы). Таким образом, император доказывал, что в вопросах метафизики определенности в его взглядах еще меньше, чем у Эпиктета. Вот что я имею в виду: «Ты взошел на корабль[66], совершил плавание, достиг гавани: пора слезать. Если тебя ждет другая жизнь, то, так как боги вездесущи, они будут и там. Если же это будет состояние бесчувственности, то тебе не придется более терпеть от страданий и наслаждений». Или вот еще: «Или роковая необходимость[67] и непреложный порядок, или благостный промысел, или же беспорядочная, никому не подвластная сумятица. Если непреложная необходимость, то чего же ты упираешься? Если промысел, доступный мольбам, то сделай себя достойным божественной помощи. Если же никем не руководимая сумятица, то будь доволен уже тем, что среди этого вихря ты сам обладаешь в себе некоторым руководящим началом ума». Вряд ли можно найти более экуменический взгляд, чем этот!

Впрочем, у вас уже наверняка созрел резонный вопрос: почему, учитывая настойчивый разговор Эпиктета о Боге, столь резко контрастирующий с моим скептицизмом, я выбрал именно его в качестве проводника в мир стоицизма? Действительно, что может заинтересовать нерелигиозного человека в стоицизме, учитывая, что отношение стоиков к вопросу божественного крайне неопределенное? Ответ на этот вопрос кроется в самой сути того, почему я считаю стоицизм такой привлекательной философией для XXI века.

Еще до ажиотажа вокруг Нового атеизма[68] я был ревностным атеистом. Когда я жил в Теннесси[69], то был безоговорочно убежден, что креационисты — это отсталые невежды, которые только и ждут, когда из Рима приедет светский профессор. Поэтому я вступал в жаркие дебаты с каждым, кто верил, будто нашему миру всего несколько тысяч лет. Теперь я знаю, что был неправ. И моя ошибка не касалась возраста человеческой цивилизации — я уверен, что в этом вопросе наука победит любое религиозное учение. Дело было в самих этих диспутах. Впервые я осознал это после дебатов с Дуэйном Гишем, в то время вице-президентом Института креационных исследований. Я помню, что в тот вечер чувствовал себя на коне, сумев нанести пару сокрушительных, на мой взгляд, ударов по позиции Гиша. Но после дискуссии ко мне поочередно подошли несколько человек из его лагеря, и каждый вежливо говорил: «Знаете, вы не убедили меня в том, что вы правы, а Библия — нет. Но я весьма оценил ваше умение слушать и корректность в дискуссии с доктором Гишем». Иными словами, этих людей впечатлили не мои глубокие научно обоснованные аргументы, а то, что я показал себя воспитанным собеседником (они-то ожидали, что я буду вести себя как высокомерный умник).

Я снова и снова сталкивался с подобной ситуацией во время встреч с верующими людьми, как христианами, так и последователями других религий. Кроме того, я осознал, что в подавляющем большинстве случаев между моим и их поведением в повседневной жизни нет никакой разницы. Мало чем отличались и наши взгляды по наиболее важным вопросам этики и политики, несмотря на то что мои взгляды основаны на атеизме, а их — на вере. Разумеется, я говорю сейчас о последователях основных религиозных течений и не беру в расчет фундаменталистов. Выражаясь философским языком, наши расхождения в метафизических воззрениях поразительно мало влияют на отношение к вещам, которые мы считаем важными в жизни, и на то, как мы ведем себя по отношению к другим людям. Но если это так, зачем мне противопоставлять себя сонму верующих и присоединяться к лагерю новых атеистов? Ведь они в своем воинственном отношении ко всему, что не вписывается в их парадигму, напоминают религиозных фундаменталистов!

Вы можете спросить: «Какое отношение это имеет к стоицизму?»

У стоицизма есть одна особенность. Меня она сразу же привлекла, некоторые, наоборот, считают ее недостатком. Я имею в виду неопределенность стоиков в отношении трактовки Логоса. Это сделало их лагерь открытым для всех: атеистов, агностиков, пантеистов и панентеистов, теистов и так далее, но при условии, что никто из этих гостей не навязывает свои метафизические взгляды другим. Если вы христианин, мусульманин или иудей, то можете трактовать Логос как проявление и главный атрибут «личного» Бога, создавшего Вселенную. Если вы склоняетесь к тому, что Бог присутствует повсюду и тождествен самой Природе, то будете чувствовать себя комфортно с концепцией рационального принципа Вселенной, которой придерживались многие античные стоики. Если вы агностик или атеист, то в этом случае Логос представляет собой неоспоримый факт рациональной организации космоса (пусть даже мы пока не знаем, является эта организация следствием некого разумного замысла или же результатом действия причинно-следственных связей, не управляемых высшей разумной силой).

Заметьте, что стоицизм не предполагает ни лености ума, ни политкорректного и пресного смешивания несовместимых позиций. Его главный принцип — жить правильно, и это эвдемоническое существование, к которому стремились античные люди, очень мало зависит от того, существует Бог или нет, а если и существует, то каковы его конкретные атрибуты. Кроме того, как мудро выразился Цицерон: «Много еще есть в философии вещей[70], до сих пор не получивших достаточного объяснения, а в особенности трудным и темным является вопрос о природе богов… По этому вопросу ученейшими мужами были высказаны столь различные и столь противоречивые мнения, что это уже само по себе должно служить сильным аргументом в пользу того мнения, что причиной и началом философии должно быть незнание». Это высказывание было верным две тысячи лет назад и, несмотря ни на что, остается актуальным и сегодня. Так почему бы нам не оставить вопрос веры на усмотрение каждого, а вместо бессмысленных споров обратиться к более серьезной и актуальной теме: как жить правильной жизнью?

Часть II

ДИСЦИПЛИНА ДЕЙСТВИЯ: КАК ВЕСТИ СЕБЯ В МИРЕ

 

Глава 7

ВСЕ УПИРАЕТСЯ В ЛИЧНОСТЬ (И ДОБРОДЕТЕЛЬ)

 

Только обдумай, за сколько ты продаешь свою свободу воли, человек. Во всяком случае не продавай ее дешево.

«Беседы Эпиктета», I.2

Для прояснения своего философского учения Эпиктет любил приводить примеры из жизни. Одна из его историй касается Гельвидия Приска — римского государственного деятеля (и убежденного приверженца стоицизма). Несмотря на свою прямолинейность, он пережил нескольких императоров, в том числе Нерона, Гальба, Отона и Вителлия. Судьба отвернулась от него лишь при правлении Веспасиана. Но послушаем лучше Эпиктета: «Когда Веспасиан повелел ему[71], чтобы он не являлся в сенат, он ответил: «От тебя зависит не дозволить мне быть сенатором, но пока я буду им, я должен являться». — «Ну являйся, — говорит тот, — но молчи». — «Не запрашивай моего мнения, и я буду молчать». — «Но я должен запросить мнение». — «А я — сказать то, что представляется справедливым». — «Но если ты скажешь, я убью тебя». — «Когда же я говорил тебе, что я бессмертен? И ты сделаешь то, что твое, и я — то, что мое. Твое — убить, мое — умереть без трепета. Твое — изгнать, мое — отправиться без печали». Какую же пользу принес Приск, один? А какую пользу приносит пурпурная полоса тоге? Да какую иную, как не ту, что блистает на ней пурпурной полосой и для всего остального служит прекрасным примером?»

Веспасиан сдержал свои угрозы: Приск был изгнан из Рима и вскоре после этого убит по приказу императора. Риторический вопрос Эпиктета: «Какую же пользу принес Приск, один?» — очень непрост для ответа. Приск был ярым республиканцем, отказавшимся признавать власть Веспасиана как императора, но борьбу за Республику он проиграл. Гибель Приска повлекла за собой страдания других людей: его жена Фанния заказала Гереннию Сенециону (который также входил в стоическую оппозицию, только уже при следующем императоре из династии Флавиев — Домициане) написать панегирик о жизни убитого мужа. В результате Сенециона тоже приговорили к смерти. Однако Эпиктет был прав в том, что такое проявление человеческого мужества и чести «для всего остального служит прекрасным примером». Именно поэтому и сегодня, спустя почти два тысячелетия после самопожертвования Гельвидия Приска, мы восхищаемся им и подобными ему личностями.

Существует множество историй, произошедших в старые и новые времена, которые Эпиктет мог бы рассказать своим ученикам. Они показывают, что такое хорошо и что такое плохо, а также то, что со времен Древнего Рима человеческая природа изменилась мало. Возьмем для примера хотя бы широко известный случай с Малалой Юсуфзай. Когда ей было одиннадцать лет, долину Сват в Пакистане, где она жила, захватили талибы. Вскоре Малала начала вести анонимный блог на сайте британской телекомпании Би-би-си, где рассказывала о жизни местного населения при режиме талибов — а те, помимо прочего, запретили девочкам ходить в школу. В 2011 году Малала стала героиней документального фильма о талибских притеснениях, снятого по заказу газеты The New York Times, и после этого о девочке заговорили во всем мире. 9 октября 2012 года она ехала в школьном автобусе. Неожиданно его остановили исламистские боевики. Они ворвались внутрь и выстрелили в Малалу три раза. К счастью, ей удалось выжить и даже полностью восстановиться после ранения.

Да, Малала была совсем юной, но то, что с ней произошло, ставит ее в один ряд с Приском и многими другими людьми из разных эпох и культур, которые осмелились бороться против варварства и бесправия. Кстати, то покушение стало не окончанием, а кульминацией в истории Малалы. Несмотря на угрозы со стороны талибов, она и ее отец Зияуддин продолжают активно отстаивать право женщин на образование. Их усилия уже привели к принятию первого в истории Пакистана Закона о праве на образование. В 2014 году, в возрасте 17 лет, Малала стала самым молодым в истории лауреатом Нобелевской премии мира. Я уверен, что она продолжит свое дело, а жизнь ее будет долгой и счастливой. Но хочу вернуться к вопросу Эпиктета, немного перефразировав его: «Принесла ли Малала какую-либо пользу?» Да, уже можно видеть практические результаты ее борьбы (в этом отношении она удачливее Приска). Кроме того, Малала — пример для многих других людей.

Однако эта глава посвящена не образцам для подражания (о них мы поговорим отдельно, поскольку они играют важную роль в учении стоицизма), а человеческой личности и связанному с ней понятию добродетели. Сегодня эти две темы вызывают острую дискуссию между правой и левой сторонами политического спектра. Особенно это актуально для Соединенных Штатов: консерваторы много говорят о личности и добродетели, даже если не подтверждают свои слова делом, а либералы относятся к таким разговорам как к замаскированному способу урезания личной свободы. Кроме того, после двух тысячелетий существования христианства трудно не спутать христианское понимание «добродетели» с предшествовавшим ему и легшим в его основу греко-римским трактованием. Тем не менее между ними важно провести различие — это позволит нам вернуться к тем понятиям личности и добродетели, которые стоят выше любых политических разногласий. Я считаю, что в соответствии с ними должны жить и консерваторы, и либералы, если они действительно заботятся о ценностях, которые пропагандируют.

А теперь давайте подробно рассмотрим, что представляют собой четыре основные стоические добродетели, о которых уже упоминалось выше, и как они соотносятся с их современными христианскими версиями. Затем я приведу вам результаты исследований, и вы увидите, что эти добродетели или по крайней мере очень близкие к ним личностные черты на удивление одинаковы в разных эпохах и культурах. Это как минимум подтверждает, что мы имеем дело с чем-то действительно важным для человечества как культурного социального вида.

Стоики позаимствовали свое понимание добродетели у Сократа, а тот считал, что все добродетели — это различные аспекты одного основополагающего качества — мудрости. Причина, по которой Сократ считал мудрость «высшей добродетелью»[72], довольно проста: это единственное человеческое качество, которое полезно и благотворно при любых обстоятельствах. Другие желательные вещи, такие хорошие в одних обстоятельствах, при их изменении становятся лишними и даже вредными. От них можно и нужно отказаться. Понятно, что лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным. И образованным быть лучше, чем неучем. (Я привел стандартные пары предпочтительных и непредпочтительных безразличных вещей.) Но мы должны знать, как справиться с любой из этих ситуаций. Другими словами, нам нужна мудрость[73] — умение ориентироваться в разнообразных, сложных, а иногда и противоречивых обстоятельствах жизни.

Стоики позаимствовали у Сократа и классификацию четырех типов добродетели, которые они рассматривали как четыре тесно взаимосвязанных свойства личности: это практическая мудрость, мужество, умеренность и справедливость. Практическая мудрость (или разумность) позволяет нам принимать решения, которые улучшают нашу эвдемонию, этически правильную жизнь. У мужества очень широкий смысл: это, с одной стороны, храбрость и способность к решительным действиям (например, на поле боя) и моральная, психологическая сила, в частности способность выполнять свой долг, несмотря на грозящую опасность и вопреки трудностям, как это делали Приск и Малала. Умеренность позволяет нам контролировать наши желания и поступки, не поддаваясь разного рода эксцессам. Под справедливостью же Сократ и стоики понимали не абстрактную теорию о том, как должно быть устроено общество, а достойное и справедливое обращение с другими людьми в повседневной жизни.

Важная особенность стоического (и сократовского) учения о нравственности заключается в том, что человек должен практиковать все виды добродетели, они не должны существовать по отдельности: нельзя быть одновременно невоздержанным и мужественным в стоически-сократовском понимании этих качеств. Конечно, мы можем возразить, что существуют люди, которые совершают подвиги на поле боя и при этом совершенно невоздержанны в употреблении спиртных напитков или обладают взрывным характером, — как быть с ними? Однозначно, стоики не назвали бы такого человека добродетельным, потому что добродетельность для них — это все или ничего. В этом отношении стоическая философия весьма категорична.

Что же сделали христиане с сократовским набором добродетелей? Они взяли его за основу и расширили «список». Фома Аквинский, один из самых влиятельных христианских богословов всех времен, в своем трактате «Сумма теологии», написанном в 1273 году, ввел понятие «высшие добродетели». По сути, Аквинский сохранил четыре стоические добродетели, добавив к ним три специфически-христианские, первоначально предложенные апостолом Павлом: веру, надежду и любовь. Таким образом, система Фомы Аквинского включала четыре кардинальные и три теологические добродетели. Самой важной кардинальной добродетелью (как и Сократ) Фома Аквинский считал мудрость. Однако все четыре кардинальные добродетели стоят на «иерархической лестнице» ниже высших трансцендентных добродетелей, главная среди которых — любовь.

Другие культуры более или менее независимо друг от друга развили собственные наборы добродетелей как социально значимых черт личности, и у каждой появилась своя классификация отношений между добродетелями. Интересно, что здесь мы наблюдаем гораздо больше конвергенции, чем можно было бы ожидать в наши дни, когда культурный релятивизм часто представляется как норма. Команда ученых, в которую входили Кэтрин Далсгаард[74], Кристофер Петерсон и Мартин Селигман, исследовала формулировки добродетелей в буддизме, христианстве, конфуцианстве, индуизме, иудаизме, даосизме и так называемой «афинской философии» (куда они включили Сократа, Платона и Аристотеля). Они обнаружили удивительное единодушие между этими религиозно-философскими традициями и выделили набор из шести универсальных, или «основных», добродетелей[75].

Мужество: психологические качества, благодаря которым мы способны к волевым усилиям для достижения цели и исполнения долга перед лицом опасности или в трудных обстоятельствах. Это храбрость, упорство и цельность характера (честность).

Справедливость: гражданские качества, которые лежат в основе здоровой социальной жизни. Это справедливость, лидерство, командный дух и чувство гражданского долга.

Человечность (гуманизм): межличностные качества, которые проявляются в общении с другими людьми, в умении заботиться и дружить. Это любовь и доброта.

Умеренность: качества, делающие нас способными к самоограничению и защищающие от разного рода эксцессов. Это самоконтроль, смирение, благоразумие и скромность.

Мудрость: когнитивные качества, связанные с приобретением и применением знаний, — любознательность, творческий ум, способность к суждению и умение видеть перспективу (и давать советы другим).

Трансцендентность: качества, которые обеспечивают связь человека с чем-то бо´льшим и более долговечным, чем он сам, — со всем человечеством, с Божественным началом, со Вселенной. Это благодарность, надежда и духовность.

Как мы видим, в этот универсальный набор входят четыре стоические добродетели. Стоики также признавали важность «человечности» и «трансцендентности», однако рассматривали их не как добродетели, а как отношение к другим людям (человечность) и отношение к Вселенной в целом (трансцендентность). Стоическая версия человечности воплощена в концепции oikeiôsis (требование относиться к заботам других людей как к своим собственным) и в модели концентрических кругов заботы Гиерокла, которая лежит в основе кинико-стоической концепции космополитизма: идеи о том, что мы должны распространять свою заботу не только на себя, своих родственников и близких друзей, но и на всех своих соотечественников и далее на все человечество (и даже, как настаивали некоторые стоики, на живую природу).

Что касается трансцендентности, то Логос стоиков позволяет увидеть наши отношения с космосом и наше место в нем в поистине космической перспективе. Вот один из моих любимых пассажей стоической прозы, где Марк Аврелий описывает тип размышлений, которым он регулярно предавался: «Пифагорейцы советовали[76] бросать по утрам взгляд на небо, чтобы вспоминать о том, что оно всегда исполняет свое дело, оставаясь верным своему пути и образу действий, и о порядке, чистоте и обнажении. Ибо светила не знают покровов». Я следую его совету, особенно во время путешествий по миру: стараюсь «бросать по утрам взгляд на небо», предаваться указанным размышлениям. Надо сказать, это всегда действует на меня умиротворяющее и служит полезным напоминанием о том, в сколь огромной и прекрасной Вселенной мы живем, о чем мы часто забываем в суете повседневной жизни.

Возвращаясь к разговору о добродетелях: смысл вышесказанного состоит не в первичности стоической или любой другой традиции, а в том, что разные человеческие общества развили мировоззренческие системы, основанные на тех же принципах, что и наши добродетели. Не хочу углубляться в рассуждения, кроются ли причины такой конвергенции в истоках биологической эволюции человечества, хотя исследования в области сравнительной приматологии ясно показали: у человека и у других видов приматов есть общие просоциальные модели поведения, которые принято называть нравственными. Кэтрин Далсгаард и ее коллеги также отмечают, что исследования добродетелей в бесписьменных обществах (а это, например, инуиты в Северной Гренландии и масаи в Западной Кении) дают результаты, аналогичные тем, что были получены ими. Чем бы это ни объяснялось — биологией, культурой или, что наиболее вероятно, комбинацией того и другого, факт остается фактом: очень разнородные человеческие общества, придерживающиеся очень разных религиозно-философских традиций, ценят в своих членах одинаковый набор личностных качеств. Именно эти личностные качества восхваляли и этим отношениям учили античные стоики более двух тысячелетий назад.

Как я уже говорил, реакция на слова «личность» и «нравственность» в наши дни стала лакмусовой бумажкой, которая позволяет мгновенно отличить политических консерваторов от либералов. Первые настаивают на том, что мы должны вернуться к нравственному воспитанию в школах, семьях и вообще во всей стране, а вторые считают эти призывы скрытой попыткой сохранить белые мужские привилегии, патриархат и тому подобное. Я же нахожу это весьма прискорбным. Ведь всем человеческим культурам присуща универсальность в оценке личностных и нравственных качеств, так что совершенно непонятно, почему в современном западном дискурсе эти идеи должны связываться только с одной стороной политического спектра. Эпиктет и другие античные мыслители считали, что личность — это одновременно продукт психологического развития человека и основа нашей персональной идентичности: «»Скинь тогу с широкой пурпурной полосой[77], надень лохмотья и выступи в такой роли». Что же, разве не дано мне явить хороший голос? «Кем же ты выступаешь теперь?»» Эпиктет напоминает нам: какие бы одежды мы ни носили — сенаторскую тогу, деловой костюм биржевика с Уолл-стрит или твидовый пиджак университетского профессора с заплатками на локтях, истинная ценность человека заключается в его личности. И эта личность не зависит от роли, которую мы играем в обществе — по собственному выбору, в силу случайности или необходимости.

Отсюда следует и еще одно: с точки зрения социальной жизни важно не только работать над совершенствованием собственной личности, но и уметь прозорливо оценивать личности других людей. Конечно же, у Эпиктета есть подходящая история на эту тему — о Диогене Синопском. Предположительно, дело было еще до того, как Диоген стал полноценным философом, и пока он помогал своему отцу в банковских делах. Однажды его попросили написать рекомендательное письмо, на что тот ответил следующее: «Что ты человек[78], он и увидя тебя узнает, а добродетельный ли или порочный, то, если он опытен в распознании добродетельных и порочных, сам узнает, а если неопытен, то не узнает, даже если я напишу ему много тысяч раз». Далее Эпиктет разъясняет эту мысль: «Ведь это все равно как если бы драхма просила представить ее кому-то, чтобы ее одобрили. Если это опытный пробирщик серебра, ты сама представишь ему себя. Так вот, нам следовало бы иметь и в жизни нечто такое, что имеется, когда дело касается серебра, чтобы я мог сказать, как говорит пробирщик серебра: «Подавай какую хочешь драхму, и я распознаю ее»». Другими словами, ваша личность — это ваша лучшая визитная карточка и рекомендательное письмо, большего вам и не требуется, если вы, конечно, общаетесь с опытными людьми.

Я много думал об этом, наблюдая за президентской избирательной кампанией в США в 2016 году, а также за проходившими примерно в то же время местными выборами в Италии, в том числе выборами мэра Рима. Сходства между этими событиями в двух странах были столь же поразительными, сколь и удручающими. Было ясно, что Диоген обнаружил бы вопиющие изъяны в личностях большинства (хотя, возможно, и не всех) основных кандидатов всех политических окрасов в обеих странах. Возможно, стандарты киников недостижимо высоки для большинства человеческих существ. Но тем не менее разрыв между высокими идеалами и суровой реальностью зиял передо мной колоссальной пропастью, слишком широкой для того, чтобы считать этих людей достойными победы на выборах и тем более достойными стать президентом самой могущественной страны на планете.

Справедливости ради надо сказать, что нелегко судить о личности человека, не будучи знакомым с ним лично и не имея опыта многократных взаимодействий. Но когда речь идет о видных публичных фигурах, СМИ предлагают нам изобилие информации о них. На основе того, что эти люди говорят, как они это говорят и, главное, что они делают, вполне можно сделать ключевые выводы о качестве их личности. Так, проанализировав «добродетели» кандидатов, я с удивлением обнаружил почти полное отсутствие мужества и умеренности, невнятные жесты в сторону справедливости и удручающе мало практической мудрости, которая в данном случае является самым важных из достоинств.

Отношение к личности играло в этих избирательных кампаниях предсказуемую роль. Консерваторы делали акцент на личности своих кандидатов в ущерб конкретным программным платформам, а либералы поступали с точностью до наоборот. Но в политике, как и в повседневной жизни, нет резкого разграничения между тем и другим: я хочу знать позицию каждого кандидата в президенты или мэры по вопросам, с которыми ему предстоит столкнуться в случае победы на выборах. Что он думает об изменении климата, международных отношениях, политическом и экономическом неравенстве, правах личности и так далее? Но также очевидно, что для успешной навигации по тому сложнейшему политическому, экономическому и социальному ландшафту, с которым его столкнет судьба, от него потребуется нечто гораздо большее, чем общие представления о том, в каком направлении следует двигаться. Ему не обойтись без фундаментальных добродетелей: мужества, чтобы делать правильные вещи в трудных обстоятельствах; умеренности, чтобы принимать взвешенные решения; справедливости, чтобы оценивать последствия этих решений для других людей; и, разумеется, практической мудрости, чтобы прокладывать путь в коварных и изменчивых водах современной действительности.

Эпиктет озвучивает сходную мысль, используя в качестве меткой метафоры морское путешествие:

Чтобы у кормчего произошло кораблекрушение[79], ему не нужно столько же подготовленности, сколько для спасения корабля: стоит ему чуточку повернуть против ветра — он погиб; и стоит ему, даже не по своей воле, все же чуть ослабить внимание — он погиб. Нечто подобное и здесь: стоит тебе чуточку задремать — пропало все до сих пор накопленное. Так посвяти же все свои усилия представлениям, проведи ночи в трудах над ними. Не незначительно ведь оберегаемое: это совесть, честность, стойкость, неподверженность страстям, неподвластность печалям, неподвластность страхам, невозмутимость, словом, свобода. На что готов ты продавать это? Смотри, на сколько стоящее.

И государственным деятелям, и всем нам следует усердно воспитывать свой характер и свои добродетели, а также бдительность, чтобы не вызвать крушение корабля — будь то наша страна или наша личная жизнь. Ведь даже незначительная оплошность может привести к катастрофе. И самое главное: мы должны осознавать ценность нашей личностной целостности — существуют ли на свете вещи, ради которых стоит ее «продавать»? Читая это, вы наверняка думаете о политических скандалах и коррупции, которых так много в наши дни. Однако наведение порядка следует начинать со своего дома, с собственного поведения, со своей готовности поступаться принципами ради удобства, в чем мы обычно отказываемся себе признаваться. Начинать надо с воспитания в себе мужества, потому что часто мы не можем проявить его в моменты, когда это так необходимо. Начинать нужно с нашего понимания справедливости, пока что преимущественно теоретического, с обуздания нашего темперамента, подверженного любым эксцессам, и с обретения мудрости. А то мы слишком часто демонстрируем ее прискорбный недостаток в игре с мячами, которые подкидывает нам жизнь.

Глава 8

КЛЮЧЕВОЕ СЛОВО

 

Ведь если показать человеку это, он сам по себе отступит от этого [от своей ошибки]. А до тех пор, пока не покажешь, не удивляйся, если он остается при этом. Он ведь делает это по своему представлению о правильности.

«Беседы Эпиктета», II.26

Не так давно я посетил «Гионе» — один из множества небольших театров, которые можно найти в кварталах старого Рима. Показывали классическую трагедию Еврипида «Медея». Впервые она была исполнена в Афинах на Великих Дионисиях в 431 году до нашей эры. Тогда премьера провалилась, и Еврипид занял на состязании драматургов последнее место, а победителем был признан Евфорион. Но время расставило все по своим местам: пьеса Евфориона с тех пор была фактически забыта, а «Медея» на протяжении последнего столетия ставилась на сцене чаще всех остальных греческих трагедий.

В спектакле, который смотрел я, главную роль исполняла замечательная итальянская актриса Барбара де Росси. Играть Медею сложно, поскольку актрисе необходимо каким-то образом пробудить у публики симпатию к своей героине — а ведь та убивает собственных детей в отместку мужу. Ясон (один из аргонавтов) бросил жену ради другой женщины. Хор, который традиционно участвует в действии древнегреческой пьесы, настолько шокирован произошедшим (как, вероятно, были шокированы и первые афинские зрители трагедии), что попросту отказывается это осмыслить:
На Олимпе готовит нам многое Зевс[80];
Против чаянья, многое боги дают:
Не сбывается то, что ты верным считал,
И нежданному боги находят пути;
Таково пережитое нами.
Де Росси сыграла прекрасно, но, конечно же, главная заслуга принадлежит Еврипиду, блестящему исследователю сложного человеческого состояния, когда в нем переплетаются любовь и ненависть. Сначала Медея помогла Ясону украсть магическое Золотое руно, ради чего она предала своего отца, царя Колхиды, и убила брата. Все это — из-за любви к Ясону, а также для того, чтобы бежать из своей «варварской» страны в цивилизованную Грецию (помните, что пьеса была написана греком). Одна из интригующих особенностей пьесы состоит в том, что она может быть интерпретирована и как история о женоненавистничестве и ксенофобии (Медея — женщина и представитель варварского народа), и как протофеминистский сюжет о борьбе женщины в патриархальном обществе.

Хотя бурные чувства Медеи весьма далеки от проповедуемых стоиками бесстрастности и самоконтроля, Эпиктет выбрал именно эту историю, чтобы проиллюстрировать некоторые важные мысли о человеческой природе и философской практике. По этой причине нам придется познакомиться с Медеей ближе, так что держитесь крепче.

Как учитель философии, Эпиктет сталкивался с той же проблемой, что и все преподаватели этой науки во все времена (и я в том числе): студенты хотят изучать предмет, но родители говорят им, что это бесполезное занятие и пустая трата времени. Эпиктет советовал в таком случае следующее: «И вот какое оправдание[81] следовало бы приводить перед теми родителями, которые гневаются на то, что их дети занимаются философией: «Так, значит, я ошибаюсь, отец, и не знаю того, что мне надлежит и что подобает. Если этому нельзя ни научиться, ни научить, почему ты винишь меня? Если можно научить, учи. А если сам ты не можешь, дай мне научиться у тех, кто говорит, что знает это. В самом деле, что ты думаешь? Что я по своей воле впадаю в зло и терплю неуспех в благе?»» Что же, довод весомый. Только, на мой взгляд, тут есть одно «но»: несмотря на «полезность» подобных разговоров, они не решают сути проблемы, а она состоит не только в том, чтобы утверждать, что изучение философии сделает вас лучшим человеком, но и убедительно доказывать это.

На это мое возражение Эпиктет ответил следующим образом: «И в чем причина того[82], что мы соглашаемся с чем-то? В том, что нам представляется, что это существует. Таким образом, с чем-то представляющимся, что это не существует, невозможно соглашаться. Почему? Потому что такова природа мысли — истинное признавать, ложное — отвергать, а при неясном — воздерживаться от суждения». И этот довод хорош, но как насчет конкретного примера, который сразу же убедил бы родителей моих студентов? «»Проникнись, если можешь, уверенностью, что сейчас ночь». Невозможно. «Отбрось уверенность, что день». Невозможно… Так вот, когда кто-то соглашается с ложным, знай, что это не с ложным он хотел согласиться, — ведь всякая душа лишается истины не по своей воле, как говорит Платон, — а ему ложное показалось истинным». Интригующая мысль, не так ли? Никто из нас не ошибается нарочно. Что бы мы ни делали, мы считаем, что поступаем правильно, поскольку это соответствует установленным нами самими или перенятым у других критериям правильности.

В XX столетии философ Ханна Арендт высказала аналогичную мысль в виде весьма спорной идеи о «банальности зла». В начале 1960-х годов Арендт в качестве корреспондента журнала The New Yorker освещала проходивший в Израиле процесс над Адольфом Эйхманом, оберштурмбанфюрером СС. Он заведовал отделом гестапо, отвечавшим за «окончательное решение еврейского вопроса» на территории Венгрии. Арендт написала для своего журнала серию статей, которые впоследствии были опубликованы в книге «Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме» (Eichmann in Jerusalem: A Report on the Banality of Evil).

Эти публикации вызвали оживленные споры. В частности, горячая полемика началась в ответ на утверждение Арендт о том, что «зло» часто является следствием отсутствия мысли. То есть люди, как правило, не хотят творить зло и, конечно, не думают о себе как о злодеях. Однако они обычно следуют общему мнению, не подвергая его критическому анализу, и, более того, как это случилось с Эйхманом, зачастую убеждены, что делают благую вещь. Эйхман гордился эффективностью своей работы и не думал о том, что ее результатом была гибель сотен тысяч невинных людей.

Я нашел запись последнего интервью Арендт, в котором она старается разъяснить свою мысль по поводу банальности зла (в скобках приведены некоторые альтернативные переводы ключевых немецких слов):

Во время войны Эрнст Юнгер[83] встретил одного фермера, который взял к себе на ферму русских военнопленных прямо из лагеря. Эти люди буквально умирали от голода — вы знаете, как там обращались с русскими военнопленными. И вот что этот фермер сказал Юнгеру: «Так это же недолюди, скот — смотрите, они жрут как скотина». Юнгер говорит по поводу этого случая: «Подчас создается впечатление, будто немецкий народ одержим дьяволом». Но он не имел в виду ничего «демонического». В этой истории есть нечто чудовищно глупое… [dumm = невежественное, неразумное]. Человек попросту не видит, что эти люди умирают от голода. И не осознает, что все люди в таком положении вели бы себя подобным образом… Эйхман был вполне умен, но в этом отношении он был глуп [Dummheit = иррациональность, бесчувственность, неосознанность]. Именно эта глупость так омерзительна [empörend = шокирующая, возмутительная], и именно это я имею в виду, говоря о банальности. Тут нет ничего глубокого, ничего демонического — одно простое нежелание представить себе, что чувствует другой человек.

Таким образом, и Арендт, и Эпиктет приходят к ключевой стоической идее, изначально развитой Сократом: люди творят «зло» не преднамеренно, а по причине «невежества». Каждый раз, когда я высказываю эту мысль, она вызывает бурные протесты. Что?! Я действительно считаю, будто Гитлер не был злом? Неужели я так наивен? А может, я питаю к нему скрытые симпатии? Однако все дело в том, что в философии понятия «зла» и «невежества» (как и многие другие термины) имеют не совсем тот смысл, который мы привыкли в них вкладывать.

Как таковое слово «зло» попросту создает ненужную метафизическую категорию. Вместо того чтобы рассматривать какие-то действия людей как неправильное, пусть даже омерзительное поведение, мы часто совершаем логическую ошибку «реификации», или «овеществления», то есть говорим о зле так, как если бы эта абстракция была чем-то существующим независимо от нашего разума и от нас самих. Например, во фразе: «Гитлер был олицетворением зла» — Гитлер представляется физическим воплощением зла как самостоятельно существующего, реального феномена. Но «зло» не имеет метафизической сущности: это просто краткое обозначение в высшей степени неправильных поступков, совершаемых людьми, и неправильных личностных качеств, приводящих людей к совершению таких поступков. Так что в фундаментальном философском смысле «зла» не существует, существуют только плохие поступки.

Теперь давайте обратимся к еще более сложной концепции — идее о том, что люди творят зло (в неметафизическом смысле) по причине «невежества». В диалоге «Евтидем» Платон вкладывает в уста Сократа следующую мысль: «Из этих двух — мудрости и невежества[84] — первая есть благо, второе же — зло». Эти слова с той поры и поныне истолковываются ошибочно. Платон употребляет слово amathia, которое, как выясняется, не эквивалентно понятию «невежество». Профессор философии Шервуд Белангия глубоко исследовал эту тему[85], и его разъяснения я считаю настолько важными, что остановлюсь на них более подробно.

Белангия начинает свое исследование с беседы из диалога Платона «Алкивиад Первый», состоявшейся между Сократом и его другом Алкивиадом, афинским полководцем и политическим деятелем[86] с более чем неоднозначной в этическом отношении репутацией:

Сократ. Но если ты колеблешься[87], то не ясно ли из сказанного раньше, что ты не только невежественен в самом важном, но вдобавок, будучи невежественен в этом, воображаешь, будто ты это знаешь?

Алкивиад. Возможно.

Сократ. Увы, мой Алкивиад, в каком же ты пребываешь тягостном состоянии! Я боюсь даже дать ему имя; однако, поскольку мы с тобой здесь одни, пусть оно будет названо: итак, ты сожительствуешь с глупостью, мой милейший, причем с самой крайней, как это изобличает наше рассуждение и твои собственные слова. Вот ты и бросаешься очертя голову в политику раньше, чем успел этому обучиться. Но ты в этом не одинок; то же самое происходит со многими, берущимися за дела нашего государства, и можно назвать лишь несколько исключений, к которым, возможно, относится и твой опекун Перикл.

Сократ употребляет два греческих слова — agnoia и amathia, что принято переводить соответственно как «невежество» и «глупость». Однако в Афинах Алкивиад был одним из самых образованных людей — в обычном смысле этого слова — и был явно неглуп, также в обычном смысле. Поэтому слова «невежество» и «глупость» не передают смысла, который вкладывал в свои слова Сократ. Он говорит о том, что Алкивиад бросается в политику без надлежащего «обучения», то есть не приобретя мудрости, которая лежит в основе всех добродетелей. Эту мысль подчеркивает и то, что он противопоставляет Алкивиаду Перикла— знаменитого афинского оратора, славившегося не только образованностью и умом, но и мудростью. Именно это необходимо для того, чтобы стать хорошим политиком, — и именно этого недоставало Алкивиаду, что привело к трагическому исходу. Таким образом, понятие amathia следует рассматривать как отсутствие мудрости — противоположность понятию sophia (мудрость), от которого произошло слово «философия».

Белангия уточняет: «A-gnoia означает буквально[88] «отсутствие знания», a-mathia — «отсутствие обучения». Кроме того, amathia также означает неспособность учиться и нежелание учиться… В своем эссе «О глупости» Роберт Музиль провел различие между двумя формами глупости, одну из которых он назвал «благоглупость» (честной и скромной), вызванной отсутствием природных способностей; другую, гораздо более пагубную, — «интеллектуальная глупость»».

Белангия также цитирует философа Гленна Хьюза, который истолковывает понятие amathia применительно к реалиям нацистской Германии. Хьюз считал, что «интеллектуальная глупость» нацистов состояла «не в отсутствии интеллекта, сколько в некоем его фундаментальном изъяне, позволившем ему допустить за собой право на то, на что он не имел никакого права». Интеллектуальная глупость — «не есть психическое расстройство[89], но это самая смертоносная, самая опасная болезнь разума, ставящая под угрозу саму жизнь». Ее опасность кроется «не в неспособности понять, но в отказе понять; и эта болезнь не поддается исцелению путем рациональной аргументации, путем накопления фактов и знаний или же путем получения новых, иных переживаний». Поскольку интеллектуальная глупость — «духовная болезнь», она требует и духовного лечения.

Таким образом, amathia кажется важнейшим словом, которого нет в английском и других современных языках. Это противоположность мудрости, своего рода «антизнание» в отношении окружающего мира и других людей. Оно приводит высокоинтеллектуальных (в иных отношениях) представителей рода человеческого к совершению поистине ужасающих поступков. Кроме того, людей, которым присуща amathia, нельзя переубедить с помощью разумных аргументов, поскольку они воспринимают эти аргументы через искаженную призму своей личности, а она, как полагали стоики, развивается в процессе жизни под влиянием врожденных инстинктов, внешних условий (особенно семейного воспитания) и собственных размышлений. Если в ранние годы жизни, когда начинается формирование личности, что-то идет не так, со временем это может привести к развитию amathia. Впоследствии преодолеть ее с помощью одного только разума будет невероятно трудно.

Как раз это и произошло с Медеей. Эпиктет напоминает нам ее слова:
И вижу я, свершить какое зло должна[90],
Но гнев во мне сильней ума велений всех.
И добавляет: «Потому что именно это, удовлетворить свой гнев[91] и отомстить мужу, она считает полезнее, чем сохранить детей». И далее, в ответ на возражение собеседника: «Да, но она обманывается!» — продолжает: «Что же ты негодуешь на нее за то, что эта несчастная заблуждается в самых важных вещах и вместо человека стала гадюкой? А не лучше ли тебе, если на то пошло, как мы жалеем слепых, как жалеем хромых, так жалеть ослепших и охромевших в самых главных вещах? Так вот, кто свято помнит о том, что для человека мерилом всякого действия служит то, что представляется ему… тот ни на кого не будет гневаться, ни на кого не будет негодовать, никого не будет поносить, ни на кого не будет жаловаться, не будет ненавидеть, не будет оскорблять никого».

Это потрясающе глубокий взгляд на человеческую психологию. Кроме того, Эпиктет проявляет такую степень сострадания, которую сегодня принято связывать, скажем, с христианством, но не со стоицизмом. И это говорит бывший раб, ставший учителем философии! Медея знала, что несправедливо обрекает своих детей на страдания ради мести мужу, но ее действиями руководил не разум, а эмоции, которые она не могла побороть. Эпиктет считает, что Медея достойна жалости, а не негодования, потому что она — не «зло» в любом значении этого слова, а просто страдает отсутствием некоего важного качества — как люди, которые лишены зрения или способности ходить. Медея же лишена мудрости: у нее запущенная форма amathia, а это заставляет людей в определенных ситуациях приходить к неразумным суждениям и, следовательно, к совершению поступков, которые другими людьми воспринимаются как чудовищные и омерзительные. Если мы усвоим такое стоическое отношение — или его христианский или буддистский эквивалент, мы перестанем гневаться, негодовать, поносить, ненавидеть и оскорблять других людей. Я убежден, что в итоге наш мир станет значительно лучше.

Эпиктет поясняет, почему он призывает жалеть людей, подобных Медее:

Всякая ошибка содержит противоречие[92]. Ведь, поскольку ошибающийся не ошибаться хочет, а поступить правильно, ясно, что он не делает того, что он хочет. В самом деле, что хочет совершить вор? Полезное ему. Следовательно, неверно это: если красть ему неполезно, он делает то, что он хочет. А всякая обладающая разумом душа по природе неприязненно относится к противоречию. И до тех пор, пока человек не понимает того, что находится в противоречии, ничто не мешает ему делать противоречивое. А когда он поймет, необходимость со всей силой вынуждает его отступить от противоречия и избежать его.

Другими словами, Медея ненамеренно совершила ошибочные поступки, просто она была убеждена, что поступает правильно. То же самое, я уверен, Эпиктет утверждал бы и в отношении Эйхмана, хотя различие между его случаем и ситуации с Медеей огромна — и в обстоятельствах, и в побудительных причинах, и в конечных результатах.

Современные психологи обнаружили похожий феномен, который назвали «когнитивный диссонанс». Впервые описанный американским психологом Леоном Фестингером, когнитивный диссонанс — это состояние психического дискомфорта, когда в сознании человека сталкиваются конфликтующие представления, идеи и суждения, причем эти идеи и суждения человек считает одинаково истинными. Такое состояние, как и пребывание в заблуждении, не создается людьми намеренно. Человек всеми силами стремится уменьшить мучительный диссонанс, а для этого ищет причины и оправдания, которые кажутся ему здравыми и весомыми, но воспринимаются другими людьми как откровенные и порой абсурдные рационализации. Данный психологический феномен Эзоп еще в VI веке до нашей эры восхитительно описал в своей знаменитой басне о «Лисе и винограде».

Горькая правда состоит в том, что людей, которые становятся жертвами когнитивного диссонанса, нельзя назвать глупыми и невежественными. Я встречал множество умных и блестяще образованных людей, которые отвергали эволюционную теорию Дарвина, а ведь это одна из самых убедительно доказанных научных теорий в мире. Но эти люди были вынуждены отвергнуть ее, поскольку им, истым христианам, казалось, будто теория Дарвина вступает в непримиримый конфликт с Библией, их главным жизненным руководством. Действительно, если прийти к суждению типа «или-или» (помните наш разговор о ложной дихотомии?), то есть ограничить свой выбор двумя вариантами — Дарвином и Словом Божьим, то совершенно естественно — и даже разумно — предпочесть Дарвину Бога. Когда я впервые встретился с фундаментальными креационистами, то был глубоко шокирован. В свою защиту могу лишь сказать то, что тогда я был гораздо менее мудрым, чем теперь. Как метко заметил писатель Майкл Шермер[93], чем умнее человек, тем лучше он рационализирует противоречия, порождающие когнитивный диссонанс. Например, меня всегда поражает, сколь блестяще сторонники теории заговора объясняют вещи, которые другие люди воспринимают как зияющие дыры в их знании об устройстве мира.

Что же делать? Как и в других случаях, здесь на помощь приходит психология. Например, установлено, что один из лучших способов побудить студентов[94] изменить свой концептуальный взгляд на какую-либо научную проблему — специально увеличить их когнитивный диссонанс до такой степени дискомфорта, когда они сами захотят найти более подробную информацию и новые источники знаний для разрешения этого конфликта. Конечно, такое не всегда возможно — и я сомневаюсь, что подобное сработало бы с Медеей или Эйхманом, — но метод ясно может показать, в чем именно состоит препятствие для понимания или принятия той или иной идеи и как это можно исправить. Однако меня беспокоит еще одна вещь, на которую обращали внимание критики Ханны Арендт: не находится ли идея банальности зла, или amathia, в опасной близости к оправданию бесчеловечного поведения? Или по крайней мере не побуждает ли она нас пассивно реагировать на «зло»? Естественно, Эпиктет размышлял и на эту тему: «Такой-то выбранил тебя[95]. Большое спасибо ему, что не ударил. Но и ударил. Большое спасибо, что не поранил. Но и поранил. Большое спасибо, что не убил. В самом деле, когда или у кого мог он узнать, что он есть живое существо кроткое, что взаимолюбивое, что великий ущерб для совершающего несправедливость — сама несправедливость? Так если он не узнал этого и не убедился в этом, почему же ему не следовать тому, что представляется полезным?»

Мне кажется, это очень похоже на заповедь «Подставь другую щеку». Но Эпиктет не ограничивается советом быть снисходительным и терпимым, он объясняет причину несправедливости: человек не понимает, что своими действиями наносит вред прежде всего самому себе, поскольку страдает от amathia, то есть от незнания того, что в действительности хорошо для него. А, как учат стоики, то, что хорошо для отдельного человека, хорошо и для всех людей, поскольку так мы применяем разум для улучшения социальной жизни.

Понимание того, что люди часто делают чудовищные вещи из-за недостатка мудрости, побуждает нас не только к состраданию к другим, но и служит полезным напоминанием о том, как важно развивать собственную мудрость.

Глава 9

ВАЖНОСТЬ ДОСТОЙНЫХ ОБРАЗЦОВ ДЛЯ ПОДРАЖАНИЯ

 

А то кем был бы Геракл, если бы говорил: «Как бы не появился передо мной огромный лев, да огромный вепрь, да звероподобные люди!»? Да что тебе до того? Если появится огромный вепрь, ты совершишь более великий подвиг, если злодеи, избавишь свет от зол.

«Беседы Эпиктета», IV.10

13 октября 1992 года, во время очередной избирательной кампании, я наблюдал за теледебатами кандидатов в вице-президенты США. На тот момент я всего два года как переехал в Нью-Йорк из Рима, и сама идея политических дебатов в «информационно-развлекательном формате» была для меня в новинку. В студии находилось трое мужчин: два профессиональных политика, Альберт Гор и Дэн Куэйл, а также человек по имени Джеймс Стокдейл. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке и начал свое выступление весьма неожиданно. «Кто я и зачем нахожусь здесь?» — произнес Стокдейл. Поначалу публика восприняла его слова как демонстративно уничижительные, но вскоре стало понятно: он действительно не понимал, что делал в той телевизионной студии. Тогда я еще не знал, что через пару с лишним десятилетий (и через 10 лет после его смерти) этот неловкий человек станет для меня примером для подражания. Стокдейл был современным стоиком, и его история стоит того, чтобы ее рассказать.

В марте 1965 года Соединенные Штаты начали полномасштабную войну во Вьетнаме после странного «инцидента» в Тонкинском заливе: американские эсминцы посреди штормовой ночи открыли огонь по пустому морю (их радары показали приближение неизвестных объектов, однако поднятые с авианосца самолеты не обнаружили вьетнамских кораблей). Президент Линдон Джонсон использовал этот случай как предлог для интенсивных «ответных» бомбардировок Северного Вьетнама. Услышав об этом приказе, Стокдейл, который в то время был командиром 51-й истребительной эскадрильи ВМС США и участвовал в Тонкинском инциденте, спросил: «Ответных за что?» Но ему было приказано молчать.

9 сентября 1965 года Стокдейл совершал боевой вылет, его самолет был сбит, а сам он взят в плен. Следующие 7,5 лет он провел во вьетнамской тюрьме Хоало, которую из-за суровых условий содержания в шутку прозвали ханойским «Хилтоном». Заключенных здесь били и пытали, регулярно заковывали в железные кандалы и сажали в тесный карцер без окон размером метр на три. Несмотря на все эти муки, Стокдейл сумел организовать других заключенных, он разработал и даже обеспечил соблюдение «поведенческого кодекса», регулирующего их поведение в тюрьме. Чтобы вьетнамцы не использовали его в пропагандистских целях, он изрезал себе голову бритвой, а лицо изуродовал табуретом — так он сделал себя бесполезным для врага. Когда пытки стали невыносимыми, Стокдейл даже вскрыл себе вены, чтобы избежать мучений и не выдать информацию о подпольной деятельности своих товарищей. В 1973 году Стокдейл был освобожден и вернулся в Соединенные Штаты. Его физическое состояние было ужасным, но ему удалось восстановиться, и в 1976 году он был удостоен медали Почета — высшей военной награды США, присуждаемой за «выдающиеся храбрость и отвагу, проявленные с риском для жизни и превышающие долг службы».

Когда в одном интервью Стокдейла спросили, кому было труднее всего выжить в аду ханойского «Хилтона», он ответил:

Оптимистам[96]. Тем, кто говорил: «К Рождеству мы будем на свободе». Но наступало Рождество, а они по-прежнему были в тюрьме. Тогда они говорили: «Мы будем на свободе к Пасхе». Наступала Пасха, и ничего не менялось. Затем проходил День благодарения и следующее Рождество. Оптимисты теряли надежду, и это был конец… Это очень важный урок. Необходимо всегда сохранять веру в то, что вы победите, невзирая ни на какие трудности, — потому что вы попросту не можете позволить себе потерпеть поражение — и в то же самое время нужно смотреть суровой правде в лицо, какой бы жестокой эта правда ни была.

Интервьюер назвал эти слова «парадокс Стокдейла», но оригинальным автором этой мысли был наш хороший знакомый Эпиктет. В 1959 году командование ВМС США направило Стокдейла на учебу в Стэнфордский университет. Это была возможность получить степень магистра в области международных отношений, в частности специализируясь на сравнительном анализе современного марксизма. Но Стокдейлу быстро наскучила стандартная программа. Однажды он забрел на философский факультет, где познакомился с профессором Филом Райнлендером. Их общение оказало сильнейшее влияние на жизнь Стокдейла. В середине первого курса он записался на двухгодичный курс Райнлендера, посвященный «проблемам добра и зла». Чтобы нагнать отставание, профессор предложил Стокдейлу заниматься с ним индивидуально, а после сдачи последних экзаменов по предмету вручил ему «Краткое руководство к нравственной жизни» Эпиктета со словами: «Я думаю, что, как военного человека, вас должно это заинтересовать. Фридрих Великий никогда не отправлялся в военные походы без этой книги». Стокдейл неоднократно перечитал и «Руководство», и «Беседы». Впоследствии он говорил, что именно Эпиктету обязан своим выживанием во Вьетнаме, поскольку тот дал ему нравственную силу для преодоления всех ужасов и рациональную ясность для понимания, что он может сделать, а что нет. Это было суровейшим испытанием стоического принципа дихотомии контроля. В 1981 году Стокдейл стал сотрудником Гуверовского института[97] войны, революции и мира, основанного при Стэнфордском университете, и в течение 12 лет много писал и выступал с лекциями о стоицизме.

То, что вы прочтете в этой книге далее, не имеет своей целью оправдать американскую интервенцию во Вьетнаме (которая, как это хорошо знал Стокдейл, была основана на лжи) либо же демонизировать Северный Вьетнам. Это просто история человеческой жизни, о которой нам всем стоит задуматься. Стокдейл понял о войне одну важную истину, которая применима и к жизни в целом: важно соблюдать высокие моральные устои и сохранять самоуважение независимо от обстоятельств. И не важно, на войне вы (на какой бы стороне вы ни воевали; вооружены вы или находитесь в плену) или в обычной жизни. Разумеется, для этого требуется немалая работа ума, и тут нам может прийти на помощь стоицизм: именно стоическая интеллектуальная работа, как никакие другие учения, сосредоточена на сохранении высоких моральных устоев и самоуважения.

Суровая череда жизненных испытаний началась для Стокдейла 9 сентября 1965 года, когда во время выполнения боевого задания его самолет был сбит. Вот как он рассказывал об этом: «После катапультирования[98] я еще около 30 секунд оставался свободным человеком, прежде чем приземлился прямо на главной улице небольшой деревни. И, хотите верьте, хотите нет, в тот момент я сказал себе: «Это продлится не меньше пяти лет. Я покидаю мир технологий и вступаю в мир Эпиктета»».

Приземлившись, Стокдейл во всей красе прочувствовал на себе ту дихотомию контроля, о которой говорил Эпиктет. В одно мгновение он превратился из уважаемого офицера, командовавшего сотней пилотов и подразделением вспомогательного персонала численностью более тысячи человек, в бесправного, презираемого пленника. Не успел он выпутаться из строп парашюта, как его окружил десяток людей: «К нам подбежал человек[99] в тропическом шлеме и дунул в свисток. Я попытался подняться, но не смог: оказалось, что у меня сломана нога. Я подумал, что этот перелом останется со мной на всю жизнь, и предчувствие оказалось верным». Позже Стокдейл вспоминал, что Эпиктет также всю жизнь страдал хромотой после того, как первый хозяин сломал ему ногу, но относился к увечью со свойственной ему рассудительностью: «Болезнь является препятствием для тела[100], но не для разума, если только разум сам того не пожелает. Хромота — препятствие для ног, но не для обоснованного выбора. Говори это себе при каждом случае. Ибо ты обнаружишь, что это препятствие чему-то другому, а не тебе». У Стокдейла было впереди семь с половиной лет, чтобы по-настоящему оценить всю правоту греческого философа.

Когда Стокдейла доставили в «Ханой-Хилтон», он решил следовать совету Эпиктета: играть любым мячом, который бросит ему судьба, и делать это максимально хорошо. Он постоянно напоминал себе, что проиграет только в двух случаях: если поддастся страху или потеряет самоуважение. Стокдейл изучал своих тюремщиков, в том числе и пытавшего его палача, и пришел к умозаключению, сходному с мнением Эпиктета и Арендт: этот человек не был неким «олицетворением зла», а просто выполнял работу, которую считал своим долгом. Поразительно, но Стокдейл испытывал к нему даже не ненависть, а уважение. Работа палача — сломить дух заключенного, внушить страх. Эпиктет дал единственно возможный ответ, как вести себя в подобных обстоятельствах: «Так если кто-то[101], не во что бы то ни стало желая умереть или жить, но как будет дано, приходит к нему [тирану], что мешает ему приходить без боязни? Ничто».

Благодаря прекрасно усвоенной философии Эпиктета Стокдейл даже в тюрьме с больной ногой не терял присутствия духа. Он создал тайную организацию среди заключенных, стал их командиром и делал все возможное, чтобы помочь своим товарищам выйти из испытаний несломленными. Он давал им советы, как переносить пытки и какую информацию можно сообщать врагу, а какую нет. Стокдейл понимал, что если заключенные будут строго соблюдать приказ, разрешавший сообщать в плену только свое имя, звание, номер и дату рождения, то большинство из них просто погибнет под пытками. Тогда он разработал альтернативные правила поведения на допросах. Поведенческий кодекс его тайной организации запрещал появляться с понурой головой на людях и признаваться в любых преступлениях, чтобы пресечь попытки вьетнамцев использовать пленных в пропагандистских целях. Кстати, многие солдаты использовали съемку в пропагандистских фильмах, чтобы пошутить над своими мучителями, что, конечно же, не оставалось безнаказанным. Так, когда у друга Стокдейла Нелса Таннера потребовали назвать имена американских пилотов, которые не захотели участвовать во Вьетнамской войне и ушли со службы, он назвал Кларка Кента (Супермена) и Бена Кэйси (мужественного хирурга из одноименного сериала начала 1960-х годов). Последствия этой шутки были суровыми: Таннера три дня подряд подвергали веревочной пытке, а потом еще 123 дня продержали в карцере закованным в кандалы.

В конце концов вьетнамцы догадались о существовании подпольной организации в «Ханой-Хилтоне» и перевели Стокдейла и с десяток других военнопленных в одиночные камеры, где они провели от трех с половиной до четырех с лишним лет. После освобождения из плена один из товарищей Стокдейла, Хоуи Рутледж, поступил в магистратуру и начал работу над диссертацией о том, что с большей вероятностью может сломить дух человека — пытки или одиночное заключение. Чтобы собрать информацию для исследования, Рутледж разослал анкеты своим товарищам по несчастью и другим людям, побывавшим в плену. Результаты заставляют задуматься: люди, которые провели в одиночном заточении меньше двух лет, признались, что главные страдания им приносили пытки; а те, кто просидел в одиночных камерах больше двух лет, ответили, что изоляция была хуже любых пыток. Дело в том, что человек не может долго существовать в одиночестве и, изголодавшись по общению, готов пойти на все. Стокдейл интерпретировал открытие Рутледжа в свете учения Эпиктета, сделав вывод, что человека может сломить не физическая боль, а стыд. Эпиктет утверждал, что в суровых жизненных обстоятельствах его учение дает «неподверженность страстям, свободу, невозмутимость»[102], что в случае Джеймса Стокдейла оказалось абсолютно верным.

Здесь самое время задаться важным вопросом: действительно ли стоицизм наделил Стокдейла «иммунитетом» к пыткам и одиночному заключению или же стоицизм просто задал определенные рамки его героическому поведению, которое было обусловлено врожденными качествами его характера? В более философской формулировке этот вопрос звучит так: можно ли научиться добродетели или же люди рождаются с определенными задатками, но свою природу изменить не могут? Этот вопрос волновал не только древних греков, но и современных ученых, специалистов по биологии и психологии развития[103]. Они собрали огромное количество эмпирических данных в этой области.

В диалоге Платона «Менон» этот самый Менон спрашивает у Сократа: «Что ты скажешь мне, Сократ[104]: можно ли научиться добродетели? Или ей нельзя научиться и можно лишь достичь ее путем упражнения? А может быть, ее не дает ни обучение, ни упражнение и достается она человеку от природы либо еще как-нибудь?» После длительных рассуждений Сократ приходит к выводу, что «добродетели» (личностному совершенству) теоретически можно научиться. Однако учителей, способных преподать этот предмет, не существует, так что на практике это невозможно. Отсюда философ делает вывод: люди, вероятно, получают склонность к добродетели в виде врожденного качества — как дар, талант. Однако у Аристотеля совершенно иной ответ на этот вопрос. Он проводил различие между этическими (нравственными) и интеллектуальными добродетелями: первые «вырастают» из естественной предрасположенности и воспитания привычек в период становления личности, а последние создаются благодаря размышлениям зрелого ума. Из этого следует, что существует три источника добродетели: естественная предрасположенность, привычки (особенно приобретаемые в раннем возрасте) и разум (эта категория добродетелей воспитывается благодаря работе ума, поэтому ей можно научиться).

Такая «смешанная» модель приобретения добродетелей отлично вписывается в стоическую философию и подтверждается современными исследованиями в области когнитивной психологии. Стоики, как мы видели, придерживались модели развития нравственности (этики) и считали, что каждый человек от рождения предрасположен заботиться не только о себе, но и о своих близких и других людях, с которыми он регулярно контактирует в начале жизни. По достижению сознательного возраста, то есть примерно в семь-восемь лет, следует начинать целенаправленное развитие у ребенка добродетелей двумя способами: путем воспитания привычек и (в чуть более позднем возрасте) путем философских размышлений.

Самой известной попыткой систематизировать становление нравственности в современной психологии считается теория шести стадий нравственного развития Лоуренса Кольберга. Она опирается на труды швейцарского психолога Жана Пиаже и на современные эмпирические данные. Шесть стадий, описанных Кольбергом, группируются в три уровня. Это доконвенциональный уровень, который начинается со стадии ориентации на послушание и наказание (как я могу избежать наказания?) и переходит в стадию наивной гедонической ориентации (какая здесь польза для меня?). Следующий уровень — конвенциональный, он начинается со стадии ориентации на ближнее окружение (модель «хорошего ребенка») и переходит в стадию поддержания установленного социального порядка и подчинения власти (мораль соответствует правилам и законам). Наконец, постконвенциональный уровень начинается со стадии, где мораль представляется продуктом социального контракта и переходит в стадию соблюдения универсальных этических принципов. Теорию Кольберга критиковали по многим причинам[105], в частности за чрезмерный акцент на рациональном принятии решений и на концепции справедливости как основе нравственного развития человека (в противоположность роли инстинктивных суждений и других этических добродетелей, например заботе «о ближнем»). Тем не менее эта модель убедительно подтверждается жизнью, несмотря на то что разные люди проходят обозначенные стадии и уровни с разной скоростью, а в разных культурах выделяются различные аспекты этой модели. Как бы там ни было, нам необязательно признавать современную теорию нравственно-психологического развития, чтобы согласиться с довольно простой идеей: наша нравственность развивается благодаря комбинации инстинктов, обучению и — для тех, кто к этому склонен, — размышлений. Эта идея согласуется с открытиями современных биологов: они изучают генно-средовое взаимодействие у широкого разнообразия живых организмов и раз за разом обнаруживают, что сложные характеристики, особенно поведенческие, почти всегда развиваются благодаря непрерывной обратной связи между генами и средой, то есть путем тесного переплетения природы и воспитания. И, разумеется, для человека важным аспектом его среды является культура[106], а также социальные взаимодействия с другими людьми. И это снова возвращает нас к стоицизму.

Такие образцы для подражания, как Джеймс Стокдейл, Паконий Агриппин, Гельвидий Приск и Малала Юсуфзай, доказывают, что стоицизм — это практическая философия, а не абстрактное теоретизирование. Безусловно, стоики формулировали и проповедовали этические принципы относительно правильного поведения и эвдемонической жизни. Но основное внимание они уделяли не словам людей, а их поступкам. Они считали, что найти достойные образцы для подражания и стараться подражать им — один из самых действенных способов воспитания собственной личности и добродетелей. Современная проблема состоит в том, что мы слишком часто выбираем такими образцами для подражания (особенно для подрастающего поколения) «неправильных» людей. Мы прославляем актеров, певцов, спортсменов и прочих звезд, способности которых в актерской игре, пении, спорте или генерировании тысяч «лайков» на Facebook или Twitter не имеют ничего общего с высокими моральными устоями.

Еще одна проблема связана с понятием «герой». Сегодня смысл этого слова во многом исказился и выхолостился, особенно в Соединенных Штатах. Вообще, право именоваться героями заслуживают только те отважные люди (не обязательно военные или полицейские), которые проявили готовность пожертвовать собой ради общего блага. Но когда человек погибает, скажем, в результате террористического акта, он — жертва, а не герой. Он не проявил мужества и заботы о других, просто случайно оказался в неправильном месте в неправильное время. Несомненно, мы должны оплакивать таких людей, но называть их героями неправильно с точки зрения случившегося и несправедливо по отношению к тем, кто проявил настоящий героизм, заботясь о благе других.

Еще одна важная вещь, которую необходимо помнить об образцах для подражания — и которую очень хорошо осознавали стоики, заключается в том, что эти люди не идеальны по той простой причине, что идеальных людей попросту не существует. Считать совершенство неотъемлемым качеством образца для подражания — значит устанавливать планку на недосягаемую высоту. Разумеется, некоторые религии именно так и поступают. Для христиан таким совершенным во всех отношениях является Иисус, но подражание ему — недостижимая цель, поскольку требует от верующих людей буквально сравняться с Богом. Будучи заведомо обреченными на неуспех, христианам приходится уповать на Божью милость как на единственный путь к спасению.

Стоики были людьми практичными и хорошими знатоками человеческой психологии, поэтому они подходили к этому вопросу иначе. В своем трактате «О стойкости мудреца» Сенека описал идеальный образец для подражания с точки зрения стоиков — мудрого человека. Вот что философ ответил своим критикам, считавшим, что он слишком высоко установил планку: «Теперь тебе не удастся возразить мне[107], по твоему обыкновению, что такого мудреца, как наш, нет на свете. Мы не выдумали его, тщась приукрасить врожденные способности человека, он — не ложный плод разгоряченного воображения, но мы представляли и будем представлять его именно таким, каким он был, хотя такие люди являются, наверное, один на несколько столетий. Ибо великое и выдающееся над обычным уровнем толпы рождается не часто. Впрочем, я склонен думать, что тот самый Марк Катон, с которого мы начали наше рассуждение, явил собой еще более высокий образец мудрости».

Марк Катон, также известный как Катон Младший[108], был римским сенатором и политическим противником Юлия Цезаря. Римский аристократ и дитя своего времени, Катон боготворил Римскую республику и не понимал, что она была построена на вопиющем неравенстве (хотя в империи, с которой он боролся, неравенства было еще больше), рабстве и военных завоеваниях. Так, в 72 году до нашей эры он участвовал в подавлении восстания рабов под предводительством Спартака и вряд ли хоть на минуту задумался о том, что этот бунт был реакцией на крайнюю несправедливость. Как и большинство римлян, его абсолютно не заботило неравноправное положение женщин в обществе. Словом, Катон совершенно не соответствовал современным представлениям о человеке, достойном подражания. Но такая точка зрения ошибочна, поскольку предлагает нам представить человека некой богоподобной сущностью, способной сделать то, чего не смог еще никто на свете: полностью преодолеть свое воспитание. Поэтому мы должны оценивать Катона по меркам его культуры и его времени. А по этим меркам его действительно можно считать достойнейшим образцом для подражания.

Катон был необычным ребенком. В 14 лет он спросил у своего наставника Сарпедона, почему никто не выступает против незаконных действий диктатора Луция Корнелия Суллы, на что Сарпедон ответил, что люди боятся Суллы больше, чем ненавидят. Катон воскликнул: «Почему же тогда… ты не дал мне меч — я бы убил его и избавил отечество от рабства!» Услышав такие слова, Сарпедон впредь зорко следил за Катоном, чтобы тот не совершил какой-нибудь слишком дерзкий поступок. Катон изучал стоицизм и, несмотря на унаследованное богатство, вел очень скромный образ жизни. В 28 лет он стал военачальником и во время похода в Македонию делил со своими легионерами все тяготы военной жизни — вместе с ними совершал пешие переходы, спал и ел. Солдаты боготворили его. Позже Катон поступил на гражданскую службу, где прославился своей неподкупностью, а в те времена (как и в последующие) это было большой редкостью среди чиновников. Вступив в должность квестора, он публично заклеймил сторонников Суллы, которые использовали доносы для незаконного обогащения и сведения личных счетов, и тех начали привлекать к судебной ответственности. Затем Катона отправили в «почетное изгнание» на Кипр, где он с неподкупной честностью заведовал государственной казной и собрал для Республики 7000 талантов серебра. Чтобы оценить грандиозность этой суммы, надо понимать, что римский талант серебра был равен 32,3 килограмма. Одного аттического таланта серебра, меньшего по весу, было достаточно, чтобы оплатить девять человеко-лет квалифицированного труда или заплатить месячную заработную плату экипажу боевого корабля триремы, состоявшему из 200 человек.

Под конец своей жизни Катон вступил в открытый конфликт с Юлием Цезарем, который последовал по стопам Суллы и объявил войну Римскому сенату. В 49 году до нашей эры Юлий Цезарь со своими легионами перешел Рубикон, сказав свою знаменитую фразу «Жребий брошен!» («Alea iacta est»). Остальное, как говорится, — история: после первоначальной неудачи Цезарь разгромил армию сената в битве при Фарсале в Греции. Катон отказался сдаваться и отступил со своими войсками в Утику — она находится на территории современного Туниса, — но Цезарь настиг его и в битве при Тапсе окончательно разгромил армию Катона и его союзников. Тот не хотел попасть в плен, потому что Цезарь наверняка использовал бы его в своих политических целях. Поэтому Катон поступил весьма по-римски: покончил жизнь самоубийством. Вот как об этом рассказывает нам Плутарх:

Он обнажил меч[109] и вонзил себе в живот пониже груди; больная рука не смогла нанести достаточно сильного удара, и он скончался не сразу, но в предсмертных муках упал с кровати, опрокинув стоявший рядом столик со счетною доской, так что рабы услышали грохот, закричали, и тут же в спальню ворвались сын и друзья. Увидев его, плавающего в крови, с вывалившимися внутренностями, но еще живого — взор его еще не потускнел, — они оцепенели от ужаса, и только лекарь, приблизившись, попытался вложить на место нетронутую мечом часть кишок и зашить рану. Но тут Катон очнулся, оттолкнул врача и, собственными руками снова разодрав рану, испустил дух.

Услышав о смерти Катона, Цезарь разочаровано воскликнул: «Катон, ненавистна мне твоя смерть, потому что и тебе ненавистно было принять от меня спасение!» Теперь вы понимаете, почему Сенека считал этого человека истинным образцом стоической добродетели.

После этих историй о суровых испытаниях, о пытках, одиночном заключении и готовности пожертвовать жизнью, чтобы не поступиться честью, вы можете решить, что стоицизм — система очень требовательная, почти на грани возможного. Как однажды спросил меня в интервью мой коллега философ Найджел Уорбертон: «А как же насчет обычной жизни[110], где люди не сталкиваются с подобными крайними обстоятельствами, требующими проявления величайшего мужества и стойкости?»

Хороший вопрос, и ответ на него достаточно прост. Истории о великих деяниях не только вдохновляют нас, не только будят в нас все лучшее и усиливают нашу веру в человека, но и напоминают о том, насколько проще и безопаснее стала сегодня жизнь для большинства из нас. Разве требуется так уж много мужества, чтобы противостоять боссу, который плохо обошелся с вашим коллегой? Худшее, что с вами может случиться, — это увольнение. Но ведь вас не будут пытать и не посадят в одиночную камеру, как Стокдейла, так неужели трудно вести себя достойно и честно в повседневной жизни? Если на то пошло, сохранить свою честь можно и не прибегая к жестокому самоубийству, как Катон. Только представьте, насколько лучше стал бы наш мир, если бы все мы каждый день проявляли чуть больше мужества, мудрости, умеренности и боролись против несправедливости. Стоики верили в то, что истории о таких людях, как Катон и Стокдейл, помогают нам увидеть вещи в перспективе и стать немного лучше.

Глава 10

ОГРАНИЧЕННЫЕ ФИЗИЧЕСКИЕ ВОЗМОЖНОСТИ И ПСИХИЧЕСКИЕ ЗАБОЛЕВАНИЯ

 

Возможность обходиться без коляски — не главная цель в жизни.

Лоуренс Беккер, из видеообращения для некоммерческой организации Post-Polio Health International

Цель стоицизма — помочь людям полноценно прожить свою жизнь. Но может ли стоицизм помочь тем, кто не просто сталкивается с трудностями, а вынужден вести борьбу всю свою жизнь, например людям, прикованным к инвалидной коляске или страдающим тяжелыми психическими заболеваниями? Ответ: да, может. По крайней мере до некоторой степени: ведь философия — это все-таки не чудодейственное средство от всех болезней.

В этой главе мы ненадолго оставим нашего проводника Эпиктета и обратимся за советом к трем современным стоикам, которые расскажут о том, как философия помогла им справиться с последствиями полиомиелита, депрессией и аутизмом. Как мы уже знаем, для античных стоиков очень важны были образцы для подражания — от вполне реального Сократа до полубога Геракла. Наши современники, с которыми мы познакомимся в этой главе, тоже могут стать для кого-то стоическими примерами для подражания. Их мысли и дела дают богатую пищу для серьезных размышлений и вдохновляют на преодоление повседневных трудностей. Ведь беды, с которыми столкнулись герои этой главы, куда более значительны, чем наши обычные проблемы.

Профессор философии Ларри Беккер раньше преподавал в Колледже Уильяма и Мэри (государственный исследовательский университет в городе Уильямсберге (Вирджиния, США), был учрежден в 1693 году королевской хартией Вильгельма и Марии, является вторым по времени основания высшим учебным заведением США. — Прим. ред.) и написал фундаментальный академический труд о современном стоицизме[111]. Собственно, о Ларри я узнал именно благодаря этой книге: мы несколько месяцев горячо обсуждали ее[112] в нашем кругу любителей стоицизма. Надо заметить, что, не имея философского образования, книгу Ларри читать нелегко. Его стиль, скажем так, необычен. С первых страниц он говорит о стоиках от первого лица, употребляя местоимения «мы», «нас» и тому подобное. То есть сразу ясно, что автор воспринял учение стоицизма близко к сердцу. Как выяснилось позже, я понятия не имел, насколько близко!

Мой коллега специалист по древней философии Ник Паппас из Городского колледжа Нью-Йорка одно время работал с Ларри Беккером, они дружили. Он-то и познакомил меня с Ларри[113].

Почти всю свою жизнь Ларри страдал от тяжелых последствий перенесенного в подростковом возрасте полиомиелита, но сумел подняться над своей инвалидностью и построить успешную преподавательскую и научную карьеру. Эти факты заставили меня иначе взглянуть на его книгу. А услышав то, что Ларри говорит в видеообращении[114], записанном им для некоммерческой организации Post-Polio Health International (Беккер возглавлял ее в качестве президента и председателя с 2006 по 2009 год), я в полной мере осознал: Ларри Беккер — современный образец для подражания в лучших стоических традициях.

Полиомиелитом Беккер заболел в 1952 году, еще до изобретения вакцины, и несколько лет провел в клинике. Поначалу он был парализован и подключен к аппарату искусственного дыхания, потом были два с половиной года реабилитации, и Ларри удалось восстановить контроль над ногами — но не над руками. Проблема с дыханием тоже сохранилась и с возрастом только усугубилась. Ларри дышит с помощью мышц шеи, диафрагма в этом процессе не задействована. Когда Беккер засыпает, дыхание прекращается, уровень СО2 в его крови поднимается слишком высоко, и он просыпается. «Это неудобно», — шутит Ларри. Поэтому во время сна и дневного отдыха он использует небольшой портативный аппарат искусственной вентиляции легких. Физические способности, восстановленные много лет назад в реабилитационной клинике, с возрастом постепенно теряются. Раньше он мог вставать с коляски, ходить, подниматься по лестнице и читать в аудитории лекции перед студентами, но затем прекратил преподавать в колледже и теперь ведет только индивидуальные занятия.

В своем видеообращении Беккер рассказал, что его состояние стало ухудшаться в начале 1980-х, когда его начала страшить даже мысль о том, что нужно идти на занятия к студентам или на заседание кафедры (честно говоря, мысль о заседаниях кафедры страшит всех). Первоначальным решением Ларри было скрыть это от других и ходить как можно меньше, особенно по лестницам. Но вскоре ему стало трудно преодолеть даже четыре ступеньки, отделявшие его кабинет от парковки. Ларри просиживал за своим столом до позднего вечера, боясь выйти из кабинета.

Проанализировав свое состояние, он решил, что страдает фобией, возможно, в сочетании с паническими атаками, и отправился к психиатру. Тот, кстати, был абсолютно слепым, так что получение медицинского образования, вероятно, было для него настоящим подвигом. Подъехав к красивому старому особняку, где располагался кабинет врача, Беккер обнаружил, что от тротуара к входной двери вело пять высоких ступеней, причем перил на лестнице не было!

Внимательно выслушав рассказ пациента, доктор спросил, что его больше всего беспокоит в данный момент, и Ларри с некоторым раздражением ответил: «Меня волнует, как я выйду из вашего здания!» Доктор спокойно взял телефон, позвонил секретарю и спросил, есть ли со стороны парковки выход с пандусом. Оказалось, что есть. «А как вы себя чувствуете сейчас?» — поинтересовался психиатр. «Мне стало легче», — признался Ларри.

Затем они рассмотрели несколько возможных вариантов практического решения проблемы. Может ли Ларри поменять свой кабинет? Нет. Может ли университет построить пандус? Возможно. Психиатр рассказал, что, когда он учился в медицинском институте, ему приходилось регулярно ездить на метро, а платформы подземки для слепого человека — настоящий ужас. «Но это был разумный страх, — добавил доктор. — И, как видите, для работы я выбрал город, где нет метро». Благодаря этому разговору Беккер стал чувствовать себя намного спокойнее. Он купил инвалидную коляску с ножным управлением, а университет построил для него пандус. Это был хороший урок практического стоицизма, без капли теории.

Поразмыслив над этой ситуацией, Ларри понял, что подобные вещи происходили с ним на протяжении всей его жизни. Более того, они случаются с каждым человеком, причем не только с теми, у кого ограничены физические возможности. Так Беккер пришел к решению создать свою личную жизненную философию, которая поможет всем людям, независимо от их обстоятельств.

Первое и самое главное, по мнению Ларри, осознать свою агентность. Человек должен чувствовать себя в мире не пациентом, а агентом — активным, проявляющим свободу воли, изменяющим мир и самого себя. Но чтобы достичь этого, необходимо пройти длинный и трудный путь. В начале жизни, будучи беспомощными младенцами (Беккер называет их «человеческими существами начального уровня»), мы все — «пациенты» и полностью зависим от других людей. Затем мы медленно учимся быть агентами: становимся взрослыми, берем на себя ответственность за собственную жизнь, утверждаясь в этом мире как активные ответственные деятели (все это соответствует стоическому учению о нравственном развитии, с которым мы познакомились в предыдущих главах). Ларри считает, что разрушительное действие ограниченных физических возможностей связано именно с тем, что они серьезно ограничивают агентность. При этом он утверждает, что даже полный паралич вследствие полиомиелита не лишает человека агентности окончательно и бесповоротно. В его власти восстановить ее, как в свое время это сделал сам Беккер, даже если этот путь будет медленным и мучительным. На самом деле Ларри рассматривает свою борьбу с инвалидностью как завоевание потерянной было агентности.

Ларри отмечает: когда вы начинаете восстанавливать свою агентность, перед вами встает та же задача, что и перед остальными людьми: вы должны стать хорошим агентом. Для этого требуется согласованность следующих элементов: ценностей, предпочтений, целей, суждений, решений и действий. Если такой согласованности нет, вы будете парализованы независимо от вашего физического состояния. Например, вы можете быть парализованы нерешительностью, будучи не в состоянии среди множества возможностей выбрать определенный план действий. Как установила современная когнитивная наука[115], наш разум плохо справляется со слишком большим выбором, будь то блюда в ресторанном меню, модели автомобилей в дилерском центре или что угодно другое. А мир, словно нарочно усложняя дело, непрерывно меняется, требуя от нас постоянно корректировать цели, решения и действия. Другими словами, нам нужно научиться сохранять свою агентность в условиях перманентных изменений. Мы, как пилоты крупных авиакомпаний, должны постоянно учиться, овладевать новыми навыками. Только, в отличие от пилотов, у нас нет возможности учиться на тренажерах. В жизни нет бета-версий, поэтому мы получаем навыки непосредственно «в полете». Причем на борту при этом находятся дорогие нам пассажиры, о которых мы должны заботиться!

Во-вторых, говорит Ларри, мы должны сосредоточиться не на ограничениях, а на своих возможностях. Ларри научился игнорировать собственную инвалидность или по крайней мере относиться к ней как к непредпочтительному безразличному. Для этого необходимо приобрести некоторые навыки, например смотреть на все через призму своих способностей. Каждый человек должен быть сосредоточен на том, что он может сделать, а не на том, чего не может. Вместо того чтобы говорить «У меня ничего не получится», необходимо говорить: «Я могу это сделать таким-то образом».

Также мы должны следовать девизу Сократа: «Познай самого себя». Знание своего физического и психологического потенциала включает и знание своих ограничений. Незнание или, что еще хуже, самообман в отношении своих способностей очень опасны. При этом нам необходимо постоянно обновлять и уточнять свое понимание того, что мы можем. Это зависит не только от наших способностей, но и от физических и социальных условий, в которых мы находимся в данный момент. Беккер также советует научиться распознавать моменты, когда мы теряем соответствие между своими способностями и действиями. Мы должны развить своего рода внутреннюю сигнальную систему, которая будет сообщать нам, когда следует стать активнее, поднять планку, а когда, наоборот, необходимо отступить. По собственному опыту Ларри знает, что такое познание себя — непростая задача, она требует практики и умения видеть ситуацию в перспективе.

В-третьих, у нас должен быть жизненный план. Для этого необходимо умение смотреть на свою жизнь в перспективе, строить планы и находить решения «с учетом всех соображений». Это не сводится к простому пониманию того, чем бы мы хотели заниматься в жизни, или же к строгому следованию графику в духе советской плановой экономики. Скорее Беккер призывает нас развить в себе привычку размышлять о том, что важно для нас в жизни и как этого достичь, а также постоянно корректировать свой жизненный план с учетом наших меняющихся способностей и обстоятельств. Этот динамичный жизненный план должен быть логически последовательным, довольно амбициозным, регулярно обновляемым и — что очень важно — практически реализуемым. В идеале он должен постепенно увеличивать у человека степень его удовлетворенности жизнью. Ларри признает, что сам он до конца 1980-х годов не умел видеть вещи в перспективе, отрицая явное ухудшение своего физического состояния. А ведь ему просто следовало признать, что его страх перед лестницами имел под собой разумные основания.

В-четвертых, мы должны стремиться к внутренней гармонии, а для нее необходимо сочетание компонентов нашего динамического жизненного плана. Нам нужно гармонизировать свой духовный и рациональный опыт, желания и потребности, размышления и действия. «Лично я считаю, что лучше жить гармоничной жизнью, чем быть интересным объектом для биографов, журналистов и сплетников», — замечает Ларри.

Наконец, Беккер советует научиться распознавать непреодолимые стены, на которые мы периодически наталкиваемся. А лучше — предвидеть их заранее. По словам Ларри, главное здесь — точно знать, когда остановиться: ни на минуту раньше и ни на минуту позже. Для того чтобы обладать способностью избегать непробиваемых стен, нужно глубокое знание своих способностей в конкретных обстоятельствах и умение отличить действительно непреодолимую стену от ее видимости. «Если это иллюзия — упритесь и двигайтесь вперед; если же это действительно стена — обойдите ее или выберите другой путь». Проблема состоит еще и в том, что многие люди не умеют отличить стены, которые нужно преодолеть во что бы то ни стало, от тех, которые не стоят подобных усилий. Сам Ларри решает эту проблему, обращаясь к основам. Сначала он определяет свои фундаментальные жизненные цели и обязательства. Это жена, с которой он прожил сорок шесть лет, и их совместные жизненные цели. Это его профессиональные цели. Ну и, наконец, его глобальная цель: создать дружественную среду, в которой людям будет хорошо во всех отношениях. Ларри готов пробивать стену на своем пути, только если на кону стоят эти цели и обязательства. Возможность сделать так, чтобы лестницы больше не усложняли его жизнь, тоже не относится к разряду таких целей: «Обходиться без коляски — не главное устремление моей жизни».

Мне трудно что-либо добавить к вышесказанному. Я искренне преклоняюсь перед этим потрясающим человеком, серьезным ученым и убежденным стоиком, который не отступает от своих философских принципов, хотя и живет в невероятно сложных обстоятельствах. Теперь я всегда вспоминаю Ларри Беккера, когда натыкаюсь на непреодолимую, как мне кажется, стену. Как советовал в таких случаях Эпиктет: «Проявляй терпение и терпимость»[116].

Второго современного стоика, которого я хотел бы привести в пример, зовут Эндрю Оверби[117]. Как и Ларри Беккер, с помощью философии он сумел справиться со сложной жизненной ситуацией, а именно побороть депрессию. В отличие от Ларри, с Эндрю я пока не знаком лично. Я читаю его блоги в социальных сетях, но не уверен, слышал ли он обо мне. Вы должны принимать во внимание, что обо всех этих случаях я рассуждаю не на основании личного опыта: до сих пор судьба была достаточно благосклонна ко мне и не обрекала меня на столь суровые испытания, о которых здесь идет речь. Однако люди обладают замечательной способностью делиться с другими своими мыслями и эмоциями не только при личном общении, но и благодаря могуществу письменного слова. И, хотя мы не можем полностью поставить себя на место другого человека[118], мы в состоянии в достаточной степени понять его, чтобы сопереживать.

Эндрю подробно рассказывает о том, как стоицизм помогает человеку в случае тяжелой депрессии. Опять же замечу, что это говорю не я, кто никогда не переживал депрессии и может дать на этот счет разве что теоретический совет. Это говорит человек, который испытал депрессию на себе и на собственном опыте узнал, что работает, а что нет. Эндрю не утверждает, что стоицизм помогает неким волшебным образом излечить депрессию. Тем не менее он нашел в практике стоицизма кое-что действительно полезное.

Он говорит, что одна из главных проблем людей, страдающих депрессией, — постоянная и дотошная оценка себя и своего психического состояния. А стоицизм прежде всего учит людей управлять своими реакциями и критически размышлять над тем, как они воспринимают и интерпретируют мир.

Как пишет Эндрю, его депрессия отчасти была вызвана несоответствием между действительностью и его ожиданиями относительно собственной жизни и мира в целом. Решив, что ему должна помочь переоценка ценностей и освобождение от привязанностей, Эндрю начал читать книги о стоицизме, поскольку слышал, что тот во многом похож на буддизм. А еще потому, что во время своего визита в Библиотеку имени Клинтона в Арканзасе он узнал, что президент Клинтон высоко ценил императора-стоика Марка Аврелия. (С вашего позволения, я воздержусь от обсуждения темы, демонстрировал ли Билл Клинтон хотя бы каплю приверженности стоическим принципам в своей жизни и политической карьере.) Эндрю, которому в то время исполнилось двадцать четыре года, был заинтригован: ведь одной из целей стоической философии, особенно в Римскую эпоху, было достижение спокойствия духа. Это полезно для любого человека, но особенно для тех, кто подвержен депрессиям. Стоики пытались достичь спокойствия духа путем культивирования положительных и преодоления отрицательных эмоций. (В третьей части моей книги мы поговорим об этих методах подробнее.) Привлек Эндрю и проповедуемый стоиками дух общности со всем человечеством, независимость от внешних благ (столь нехарактерная для современного общества сверхпотребления), акцент на обязанностях по отношению к другим людям и невозмутимость перед лицом невзгод.

Благодаря стоицизму Эндрю узнал, как превратить депрессию в своего рода актив. Вот как он это объясняет: «Депрессивные люди чрезмерно поглощены собой, у них очень высокий уровень самоосознанности, и проблема в том, что эта самоосознанность имеет негативную направленность: они высмеивают и поносят себя даже за самые незначительные отклонения от собственных идеализированных стандартов. Они считают себя ничтожествами из-за того, что не могут достичь совершенства в мире, полном несовершенства, и попусту растрачивают человеческий потенциал. Они фиксируются на прошлых неудачах, постоянно размышляют о прошлых событиях и извлекают из них лишь негативный опыт, который ведет к неуверенности в себе. Обычно такие мысли не позволяют достигнуть успеха и в настоящем. Одна неудача влечет за собой другую, та — следующую, и эту череду не так-то легко прервать».

Как только Эндрю осознал, насколько связаны между собой негативное мышление и депрессия, он начал применять в жизни принцип дихотомии контроля, о котором говорил Эпиктет. Мы можем контролировать свои решения и поступки, но обстоятельства, в которых мы оказываемся, а также мысли и поступки других людей от нас никаких не зависят. Конечно, человеку с тяжелой депрессией недостаточно прочитать несколько страниц из «Бесед Эпиктета» или «Энхиридиона», чтобы без следа избавиться от недуга. Но Эндрю продолжал читать и размышлять, а ведь стоики учили, что мысли, эмоции, самоощущение и поведение можно изменить только путем сознательного, целенаправленного повторения. И это подтверждается многими современными методами психотерапии, показавшими свою эффективность в лечении депрессии и других психических состояний.

Еще один аспект стоицизма, который Эндрю нашел особенно полезным, — использование жизненных невзгод как тренировочной площадки для воспитания характера. Пожалуй, точнее всего эту мысль выразил Марк Аврелий в своем дневнике «Размышления», которым так восхищался Билл Клинтон: «Искусство жизни[119] более напоминает искусство борьбы, нежели танцев. Оно требует готовности и стойкости и в отношении к внезапному и непредвиденному». Относясь к жизни как к борьбе, стоики рассматривали жизненные невзгоды как противника на ринге: они испытывают нас на прочность, закаляют нас. Стоики даже приветствовали трудности: ведь это путь к самосовершенствованию. Современный стоик Билл Ирвин приводит любопытный пример такого отношения: «Одним из самых интересных изменений[120], вызванных практикой стоицизма, стало мое превращение из человека, который боится оскорблений, в эксперта по ним. Во-первых, я стал коллекционером оскорблений: получив очередное, я анализирую и классифицирую его. Во-вторых, я встречаю оскорбления с интересом, поскольку они дают мне возможность усовершенствовать мою «игру». Вы наверняка сочтете это странным, но, практикуя стоицизм, вы начинаете искать возможности применить стоические техники в действии». Что же, могу подтвердить: мне стоицизм подарил чувство свободы от негативных переживаний и уверенность в своих силах.

Эндрю указывает еще на два стоических принципа, особенно, на его взгляд, полезных для страдающих депрессией. Во-первых, как настаивал Эпиктет, пристальный анализ наших «впечатлений» (наших первоначальных реакций на то, что преподносит нам мир) обнаруживает, что во многих случаях они не соответствуют действительности, да и под собой оснований не имеют. Возьмите «игру в оскорбления», о которой говорил Ирвин: все сказанное в ваш адрес другим человеком — его личное мнение, которое может быть обосновано или нет. Воспринимаем мы чужие слова как оскорбление или нет, полностью зависит от нас, каким бы ни было намерение нашего собеседника. Предположим, что кто-то назвал меня толстым (надо признать, в моем детстве такое случалось довольно часто). Это правда? Да, в какой-то момент моей жизни было так. В таком случае, какой смысл обижаться на очевидный факт? А если это неправда, значит, человек, назвавший меня толстым, явно глуп. Раз оскорбление не имеет ко мне отношения, то оно пролетит мимо, никак меня не задев. В любом случае оскорбивший меня человек оказывается проигравшим. Вот что говорит об этом Эпиктет: «Стань перед камнем и поноси его[121]. И чего ты этим добьешься? Так если кто-то слушает, как камень, что толку поносящему?.. «Я нанес оскорбление тебе». — «На здоровье тебе»».

Второй аспект стоической практики, который Эндрю нашел полезным, несколько неожиданный и может вызывать удивление — это то, что современные стоики называют негативной визуализацией. Основная идея (опять же позаимствованная современной когнитивно-поведенческой терапией и другими схожими подходами) — регулярно проигрывать в уме возможные плохие сценарии, при этом стараясь убедить себя, что они на самом деле не так уж страшны и что у вас хватит внутренних ресурсов справиться с ними. Древние римляне называли это premeditatio malorum (буквально: «предвидение бед») — подобный способ можно применить к чему-то приземленному, например к раздражению, которое вы испытываете в дорожной пробке, или же к таким серьезным ситуациям, как смерть близкого человека. Или даже ваша собственная смерть.

Но зачем человеку в депрессии представлять беды, которые даже хуже, чем в реальности? Дело в том, что визуализация негативных сценариев уменьшает наш страх перед ними и подготавливает нас к их преодолению. У негативной визуализации есть еще один плюс: она позволяет нам почувствовать благодарность и признательность за все хорошее, что у нас есть в жизни, и осознанно наслаждаться этим. А ведь наслаждаться можно самыми обычными вещами: например, поездкой по свободной автостраде солнечным днем или временем, проведенным вместе с близкими людьми.

Имени третьего современного стоика, которого я хочу привести в пример, я даже не знаю. Я узнал о нем из статьи, которая была опубликована анонимно[122]. Могу только предположить, что ее автор — женщина. За 10 лет до того, как она написала эту статью, у нее обнаружили расстройство аутистического спектра. К болезни добавилась депрессия от осознания того, что мечте о научной карьере блистательного историка не суждено было сбыться. Мечта гибла не из-за внешних препятствий (например, невозможности найти хорошую работу), но из-за внутренних преград: эта женщина попросту не могла справиться с социальной средой современного мира. Довлевший над ней страх неудачи и неуверенность в себе со временем усугубились настолько, что в конечном итоге ее поместили в психиатрическую больницу. Выйдя оттуда, наша героиня открыла для себя стоицизм. Вообще-то, о стоической философии она узнала еще подростком из научно-популярной книги Юстейна Гордера «Мир Софии». А во время депрессии в поисках помощи набрала в Google поисковый запрос «когнитивно-поведенческая терапия» и наткнулась на сайт терапевта, который проследил корни этого подхода вплоть до буддизма и стоицизма.

Женщина начала читать всех стоиков подряд и в итоге нашла того, чьи идеи были ей наиболее близки — римского драматурга и оратора Сенеку. (Вообще, все современные стоики, в зависимости, вероятно, от их собственной личности, склонны выбирать себе «любимого» античного философа и придерживаться его специфического толкования стоической философии. Мой любимый стоик, как вы уже наверняка догадались, — Эпиктет.) Сенека много писал о самопознании и считал, что главное наше препятствие к самосовершенствованию — мы сами: даже если мы знаем, куда хотим и куда нужно идти, мы не можем заставить себя отправиться в путь. Это наблюдение резонировало с мыслями нашего анонимного автора: «Проблема многих людей с расстройствами аутистического спектра заключается в незнании того, что для них хорошо. Некоторые люди с аутизмом пытаются обрести цель на протяжении большей части своей жизни».

Нашу героиню привлек и социальный аспект человеческого существования, на котором настаивал стоик Сенека. Он утверждал: «И сообщество наше подобно своду[123], который потому и держится, что камни не дают друг другу упасть». Для женщины, о которой я пишу, заботливое отношение к другим людям казалось проблематичным, теперь она четко понимала, к чему ей нужно стремиться. И она регулярно перечитывала слова Сенеки: «Я не знаю, что мне удастся[124], но предпочитаю остаться без успеха, чем без веры».

Все три случая, о которых я кратко рассказал вам в этой главе, имеют фундаментально общее: и Ларри, и Эндрю, и неизвестную женщину стоицизм привел к радикальному изменению их взгляда на жизнь. Это именно то, что предназначена делать стоическая философия: все основные стоические авторы настаивали на необходимости размышлять о своей жизни и прилагать усилия к тому, чтобы научиться видеть вещи в ином, более рациональном и более сострадательном свете. Эти два требования, по мнению стоиков, не противоречат друг другу. Такое изменение во взгляде на жизнь помогает людям справляться с любой ситуацией. Стоицизм часто и совершенно ошибочно обвиняют в призыве к пассивному принятию вещей, хотя все известные нам стоики были людьми действия, стремившимися изменить мир к лучшему настолько, насколько было в их силах. Но так или иначе навыки копинга — умения личности совладать с трудными жизненными ситуациями — играют важнейшую роль в человеческой жизни и полезны не только людям, прикованным к инвалидной коляске, борющимся с депрессией или аутизмом. Такие навыки полезны для всех, ведь все мы в течение жизни сталкиваемся с большими и маленькими трагедиями, вынуждены смиряться с ними и идти дальше.

Наконец, сочетание иного взгляда на вещи (и, следовательно, иного понимания вещей) с агентностью, о которой говорит Ларри Беккер и стоики, открывает перед нами новые способы преодоления проблем. И об этих способах мы, возможно, даже не думали раньше, например как в случае с Ларри, которому психиатр указал на очевидное и рациональное решение его проблемы. Конечно, стоицизм не чудодейственное средство от всех проблем. Но философия, которая способна оказывать помощь даже в таких сложнейших обстоятельствах, о которых мы говорили в этой статье, безусловно, заслуживает нашего внимания.

Часть III

ДИСЦИПЛИНА СОГЛАСИЯ: КАК РЕАГИРОВАТЬ НА РАЗЛИЧНЫЕ СИТУАЦИИ

 

Глава 11

О СМЕРТИ И САМОУБИЙСТВЕ

 

Я должен умереть. Если уже, я умираю, а если через некоторое время, сейчас я завтракаю, поскольку настал час завтрака, и вот тогда я умру.

«Беседы Эпиктета», I.1

Древние стоики много думали о смерти. Хотя слово «думали» не совсем верно. Они осознавали существование смерти[125] и то значение, которое придают ей люди, но при этом придерживались очень необычного и спокойного взгляда на нее.

Должен признаться, мысль о смерти всегда глубоко тревожила меня. В моей жизни был период, когда я думал о ней почти каждый день, а иногда и по несколько раз на день. Возможно, у вас сложится впечатление, будто я угрюм и склонен к депрессивным мыслям. Но это не так, я всегда был оптимистом и старался по максимуму наслаждаться тем, что посылает мне фортуна (а она посылает мне довольно много хорошего). Кроме того, я биолог и знаю, что смерть — это естественный результат того эволюционного пути, который избрали наши далекие предки миллиарды лет назад. (Вот если бы мы были, например, бактериями, то умирали бы не от старости, а от несчастных случаев, правда, как бактерии мы не могли бы философствовать о жизни и смерти.) Тем не менее меня не на шутку волновала мысль о том, что однажды мое сознание перестанет существовать. Но все начало меняться, когда я впервые прочитал высказывание Эпиктета, приведенное в начале этой главы. Я усмехнулся и подумал: «Какое невероятно беззаботное отношение к тому, что большинство людей страшится в жизни больше всего!»

Эпиктет объясняет, почему людей так беспокоит мысль о смерти: «Право же, для чего родятся колосья?[126] Не для того ли, чтобы и поспеть? Но вот они поспевают. А не для того ли, чтобы и быть сжатыми? Не обособленными ведь они родятся. Так значит если бы они обладали сознанием, то они должны были бы молить о том, чтобы им не быть сжатыми никогда? А никогда не быть сжатыми — это для колосьев проклятие. Знайте, что вот так же и для людей не умереть — проклятие. Это все равно что не созреть, не быть сжатыми. А мы, поскольку мы как раз те самые, которые и должны быть сжаты и вместе с тем понимаем это самое, что мы жнемся, возмущаемся этим! Это потому, что мы и не знаем, кто мы такие, и не приучили себя к тому, что касается человека, как искусные наездники — к тому, что касается лошади».

В этом интригующем отрывке Эпиктет высказывает три ключевые взаимосвязанные идеи. Во-первых, мы ничем не отличаемся от других живых существ: как и для колосьев, наше предназначение — созреть и быть «сжатыми». Стоики воспринимали идею судьбы более прямолинейно, чем многие из нас сегодня, поскольку они верили в некое космическое Провидение. Но даже с самой современной научной точки зрения мы — один из миллионов живых видов на планете, вероятно, одной из миллиардов пригодных для жизни планет во Вселенной.

Во-вторых, говорит Эпиктет, мы так удручены перспективой собственной смерти именно потому, что, в отличие от колосьев и других живых видов, способны осознать это. Однако мы не в силах изменить природу вещей — мы можем изменить только наше отношение к ним. Эта линия рассуждений подводит нас к фундаментальной стоической идее о дихотомии контроля: смерть не «подчиняется» нашим решениям (однажды она неминуемо наступит), но мы, безусловно, можем повлиять на свое отношение к ней. Именно над этим можно и нужно работать.

Из этой второй идеи вытекает третья: аналогия между изучением человеческой и — странное сравнение! — лошадиной природы. Эпиктет напоминает, что мы боимся смерти только по причине своего незнания: если бы мы лучше знали и понимали человеческую сущность — как искусный наездник знает и понимает природу лошадей, — мы бы не относились так болезненно к перспективе своей смерти.

Понимая, что вышеприведенные доводы могут не переубедить твердолобых учеников вроде меня, Эпиктет, как хороший учитель, меняет тактику: «Так думаешь ли ты о том[127], что суть всех зол, неблагородства и малодушия у человека — это не смерть, а скорее страх смерти? Так вот, против него ты, у меня, упражняйся, сюда пусть будут направлены все рассуждения, упражнения на деле, чтения на занятиях, и ты узнаешь, что только так люди становятся свободными». Эту же идею выдвигали и другие стоики, например Сенека и мыслители последующих эпох, находившиеся под влиянием стоицизма, — такие как Монтень[128]. В этом-то и состоит главное предназначение философии — помочь нам глубже понять человеческую природу и показать, как лучше прожить жизнь, в том числе избавив нас от страха перед смертью. Даже противники стоиков, эпикурейцы, в этом соглашались с ними. Как писал основатель школы Эпикур в своем «Письме к Менекею»: «Стало быть, самое ужасное из зол[129], смерть, не имеет к нам никакого отношения; когда мы есть, то смерти еще нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет».

А болезни? В этом случае главной проблемой является не сама смерть, а процесс умирания. Вот что Эпиктет говорит по этому поводу: «Так что же, если я заболею?[130] — Будешь болеть правильно. — Кто будет заботиться обо мне? — Бог, друзья. — Я буду лежать на жестком. — Но как мужчина. — У меня не будет подходящего жилья. — Будешь болеть в неподходящем». Суровый ответ, не так ли? Но в рамках стоической философии такое отношение совершенно естественно и логично. Такова суровая правда жизни: все мы страдаем от болезней, и одна из них в конечном итоге убьет нас. Если у нас есть близкие люди и друзья, которые смогут позаботиться о нас, — это хорошо, поскольку означает, что мы жили правильно и сумели создать тесные связи. Хотя эти люди не смогут излечить нас от болезни или спасти от смерти, они могут сопровождать и поддерживать нас на этом трудном пути. И, конечно, лучше закончить свое путешествие в хорошем доме на мягкой кровати, но все это — мелочи по сравнению тем, что происходит с нами, и не заслуживает нашего внимания.

Эпиктет вносит поправки даже и в само представление о смерти: «Что ты имеешь в виду[131] под этим «умереть»? Не изображай это дело в трагическом духе, но скажи как есть: «Вот уже пришло время этой материи распасться обратно на те первоначала, из соединения которых она составилась». И что в этом ужасного? Что может исчезать в мироздании? Что может возникнуть нового, противоразумного?» Опять тот же невозмутимый голос разума, призыв взглянуть на вещи широко, а не сосредотачиваться только на себе. Один из кумиров моего детства, астроном Карл Саган, напоминает, что мы в буквальном смысле — звездная пыль: химические элементы, из которых мы состоим, образовались в результате взрыва сверхновой звезды где-то в районе Солнечной системы и после миллиардов лет эволюции превратились в те самые молекулы, из которых «сделаны» наши тела. Эта мысль внушает трепет, заставляя нас осознать себя настоящими детьми Вселенной. Эпиктет говорит и об обратном превращении: умирая, мы снова превращаемся в космическую пыль, давая возможность новым живым существам занять наше место во Вселенной. Не важно, имеет эта смена смысл или же просто таков порядок вещей: в любом случае мы родились из космической пыли, в нее же и вернемся. И это — повод еще больше ценить тот ничтожный по космический меркам временной интервал, который нам дан для того, чтобы мы жили, ели, пили и любили. Сожалеть о том, что это время закончится, не просто иррационально, но и совершенно бесполезно.

Однако некоторые технооптимисты (они называют себя «трансгуманисты») не верят в смерть, Они считают ее болезнью, которую можно вылечить, и вкладывают в эти попытки немалые деньги. Особенно много «трансгуманистов» среди белых мужчин-миллионеров в Кремниевой долине, где расположены ведущие мировые технологические компании. Пожалуй, самая известная и влиятельная персона среди технооптимистов — Рэй Курцвейл, футуролог (так называются люди, верящие в то, что они могут изучать и прогнозировать будущее). В настоящее время Рэй занимается в компании Google разработкой программного обеспечения, способного понимать естественный язык.

На счету Курцвейла ряд важных достижений, включая разработку первой оптической системы распознавания текста, напечатанного любым шрифтом. Но в последние годы он преследует более глобальную цель — достичь бессмертия путем загрузки сознания в компьютер. Он утверждает, что это будет возможно уже в обозримом будущем (самому Курцвейлу сейчас 69 лет). Полагаю, что нам следует поторопиться с этим делом, пока не наступила технологическая сингулярность — так математик Станислав Улам назвал переломный момент, когда компьютеры станут умнее людей и начнут двигать научно-технический прогресс самостоятельно, а возможно, даже вопреки нашим решениям.

Я не собираюсь здесь вдаваться в объяснения[132], почему затея с «загрузкой» человеческого сознания в компьютер маловероятна, а идея сингулярности основана на фундаментальном непонимании природы разума. Меня больше поражает гипертрофированная самоуверенность таких людей, как Курцвейл, и других последователей этого культа — ведь они возносят себя до уровня богов, ставят выше законов природы, и их не смущает тот факт, что они попусту растрачивают столько денег и сил, вместо того чтобы направить их на решение злободневных мировых проблем. Они не задумываются даже об этических и экологических последствиях в случае успеха их усилий (что, к счастью, маловероятно), а последствия эти были бы катастрофическими. Кто получит доступ к новым технологиям и сколько будут стоить подобные услуги? Если мы сумеем стать физически бессмертным — альтернатива загрузке сознания в компьютер, — то будем ли мы иметь детей? Если да, то как наша и без того больная планета выдержит и прокормит постоянно растущее население, производящее все больше отходов? Нам предлагают выйти за пределы Земли и колонизировать другие миры, хотя мы до сих пор не знаем ни одной другой обитаемой планеты в нашей галактике и не имеем понятия, как до них добраться, если они есть. Чем больше я думаю о трансгуманизме, тем чаще вспоминаю слово «гибрис» — гордыня, спесь, придуманное древними греками для обозначения именно такого образа мышления.

Мне кажется, что Курцвейл и ему подобные просто любой ценой не хотят покидать вечеринку, несмотря на то что они уже в полной мере насладились ею. Вот цитата Эпиктета, где он обращается словно бы непосредственно к Курцвейлу: «»Нет, но я хотел бы еще быть на празднестве»[133]. Да ведь и посвящаемые в мистерии — продолжать быть посвящаемыми в мистерии, пожалуй, и зрители в Олимпии — смотреть других атлетов. Но всеобщее празднество имеет предел. Уйди, удались как благодарный, как совестливый. Дай место другим. Должны родиться и другие, так же как и сам ты родился, и, родившись, иметь место и обиталище подходящие. А если первые не уходят, что остается другим? Что ты ненасытен? Что тебе все недостаточно? Что ты создаешь тесноту в мироздании?» Таким образом, мы подошли ко второй, гораздо более сложной и деликатной теме этой главы, о которой много размышляли стоики и которая, мне кажется, стала очень актуальной в современном мире: к вопросу о самоубийстве.

На уик-энд 23‒24 июля 2016 года[134] художница-перформанист Бетси Дэвис устроила вечеринку, собрав у себя дома человек тридцать близких друзей и родственников. Праздник удался на славу: гости играли на виолончелях и губных гармошках, пили коктейли, ели пиццу и смотрели один из любимых фильмов Бетси — «Танец реальности». Вечером в воскресенье они разъехались, а Бетси полюбовалась с веранды заходом солнца, после чего в присутствии своей сестры, опекуна и массажиста выпила коктейль из морфина, фенобарбитала и хлоралгидрата, составленный ее личным врачом (который тоже принимал участие в этой мрачной церемонии), и мирно скончалась.

При жизни Бетси страдала боковым амиотрофическим склерозом (БАС), также известным как болезнь Лу Герига. Она почти полностью потеряла способность управлять своими мышцами и в 41 год не могла не только заниматься творчеством, но даже чистить зубы и чесаться, не говоря уже о том, чтобы стоять. Ее речь была настолько невнятной, что люди с трудом ее понимали. Поэтому, когда в Калифорнии приняли закон об ассистированном самоубийстве, она решила уйти из жизни достойно. Это прекрасная душещипательная история. «Если это для тебя нецелесообразно[135] — дверь открыта. Если целесообразно — терпи. Ведь на все дверь должна быть открытой — и беспокойства у нас нет», — спокойно говорит Эпиктет. «Открытая дверь» была его любимой метафорой[136], к ней он часто прибегал, говоря о самоубийстве. Вот как философ ее разъясняет: «Дыму наделали в жилище?[137] Если не чересчур, я остаюсь. Если слишком много, я выхожу. Нужно только твердо помнить о том, что дверь открыта. «Не живи в Никополе». — «Не живу». — «Ни в Афинах». — «Ни в Афинах». — «Ни в Риме». — «Ни в Риме». — «Живи на Гиарах». — «Живу». Но мне представляется, что жить на Гиаре — это много дыма. Я удаляюсь туда, где мне никто не помешает жить. Ведь то обиталище всякому открыто».

Прежде чем мы проанализируем эти слова, позвольте мне привести краткую историческую справку о Гиаре, который Эпиктет считал настолько непригодными для жизни, что предпочитал изгнанию туда самоубийство. Гиар — небольшой греческий остров в Кикладском архипелаге, куда во времена Римской империи отправляли возмутителей спокойствия. Одним из них был Музоний Руф, учитель Эпиктета: император Нерон сослал его, скорее всего, по ложному обвинению за якобы участие в заговоре Пизона. (Для Музония это было уже второе изгнание из Рима.) Этот остров с крайне суровым засушливым климатом снова стал местом для высылки неугодных с 1967 по 1974 год, когда в Греции правила военная хунта. На смену сосланным античным стоикам пришли интеллектуалы левого толка — в общей сложности их на Гиаре побывало около 22 тысяч человек. Судя по всему, условия жизни там были все же не такими уж невыносимыми, как полагал Эпиктет: во всяком случае Музоний Руф худо-бедно прожил на острове, пока ему не разрешили вернуться в Рим.

Так вот, в вышеприведенной цитате Эпиктета есть несколько важных моментов, на которых следует подробно остановиться. Для начала: Эпиктет прямо говорит, что решение выйти через «дверь» или воздержаться от этого шага — личное дело каждого и зависит оно от конкретной ситуации. Если ситуация для вас действительно невыносима, вы имеете право уйти. Вторая мысль: дверь должна быть открыта, это избавит нас от всякого беспокойства. Знание, что у нас всегда есть выход, помогает переносить самые суровые испытания и тяжелые периоды жизни. По мнению стоиков, как смерть придает смысл жизни, так и возможность добровольного ухода дает мужество делать правильные вещи. Причем без этой возможности обстоятельства казались бы невыносимыми. А теперь обратите внимание на то, откуда исходит «призыв» уйти. Исследователи Эпиктета утверждают, что философ говорит о Боге, хотя и в очень тонкой манере, дающей простор для любого религиозного или светского толкования.

Напомню, что Эпиктет больше, чем другие стоики, верил в Провидение, то есть в некий разумный замысел в управлении космосом. Но источник этого разума, по Эпиктету, не персонифицированный Бог, который отвечает на человеческие молитвы и обеспокоен судьбой людей. Философ объясняет свою идею с помощью очередной аналогии: «Ведь ноге быть по природе[138], скажу я, это быть чистой, но если ты возьмешь ее как ногу, то есть как не обособленную, то ей пристанет и в грязь ступать, и по терниям пройти, а то и быть отсеченной ради целого, — иначе это уже не будет нога. Такое примерно мнение следует принять и относительно нас». Точно так же человек может получить «призыв», образно говоря, отсечь себя от остального (космического) тела. Но как нам узнать об этом призыве? Как нам правильно понять волю Вселенной? Благодаря разуму. Следовательно, это всецело зависит от каждого из нас — изучить ситуацию и решить, слышим ли мы призыв космоса уйти. Иными словами, наши собственные размышления и вынесенные на их основе суждения определяют, пришло время выйти через открытую дверь или же мы должны остаться и продолжить борьбу.

Будучи философами-практиками, стоики оттачивали способность выносить подобные решения. Первым стоиком, совершившим самоубийство, насколько нам известно, был основатель стоицизма Зенон Китийский. В своем труде «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов» Диоген Лаэртский излагает несколько разных историй о смерти Зенона. Как я упоминал уже в начале этой книги, согласно одной из этих версий (возможно, она и есть истинная), Зенон, став старым, немощным и больным, решил, что не может больше приносить пользу обществу, и поэтому заморил себя голодом. Для стоиков эта версия важна тем, что делает приемлемой идею о добровольном уходе из жизни при определенных обстоятельствах — раз уж так поступил сам основатель их школы.

В стоическом фольклоре немало подобных историй, но я упомяну лишь о двух из них, чтобы создать у вас более полную картину. Мы уже говорили о Катоне Младшем, который в буквальном смысле выпотрошил себя, чтобы не попасть в руки к Юлию Цезарю. Вторая история — о Сенеке, довольно спорной личности[139] даже в стоических кругах. Трудно сказать, жил ли Сенека, соблюдая проповедуемые им философские принципы (что сомнительно, учитывая его близость к деспотичному Нерону). Его изображали и как лицемерного интригана, и как светского святого, но правда, скорее всего, находится посередине: Сенека был несовершенным человеком (как он сам неоднократно подчеркивал это), который пытался делать все от него зависящее в почти невозможных условиях. В первые пять лет правления молодого Нерона Сенеке, как наставнику, удавалось направлять императора и сдерживать его деспотичный нрав (в этот период он фактически был правителем Рима), но затем философ потерял контроль над невменяемым тираном. Когда был раскрыт заговор Пизона, против Сенеки выдвинули обвинение (скорее всего, надуманное). Нерон приказал Сенеке покончить жизнь самоубийством, которое философ и совершил в возрасте шестидесяти девяти лет. Сенека мог бы сопротивляться (что, впрочем, было бы бесполезно), попытаться бежать или вымолить помилование, как это сделали многие другие. Но он предпочел достойно уйти, чтобы не запятнать свою честь, ну и чтобы сохранить остатки состояния для своей семьи.

Я привел примеры Зенона, Катона и Сенеки, поскольку они хорошо иллюстрируют пять основных причин добровольного ухода через открытую дверь. Зенон сделал это, поскольку страдал от болей и считал себя бесполезным для общества, что во многом похоже на случай Бетси Дэвис. Катон ушел через открытую дверь по принципиальным причинам, в силу своих политических убеждений. А Сенека, совершив самоубийство, защитил свое достоинство и близких людей, которые от него зависели. (Такими же мотивами руководствовался и Джеймс Стокдейл, когда попытался наложить на себя руки во вьетнамской тюрьме.) Эти причины для совершения самоубийства сегодня интенсивно обсуждаются в военном, нравственно-этическом и медицинском контексте, так что стоики продолжают вносить значимый вклад в развитие нашего взгляда на мир. Мы считаем героями людей, которые готовы пожертвовать жизнями ради всеобщего блага. Все больше стран разрешают или по крайней мере обсуждают легализацию ассистированного самоубийства, как это сделали калифорнийские законодатели, чтобы позволить людям вроде Бетси Дэвис или Зенона Китийского достойно покинуть этот мир. Конечно, здесь есть множество спорных моментов. Например, самоубийство по политическим мотивам может быть как героическим деянием, как в случае Катона Младшего (или Стокдейла, если бы ему удалось это сделать), так и низменным поступком, как в случае сегодняшних террористов-смертников, убивающих невинных людей. Одни люди рассматривают возможность закончить жизнь на собственных условиях как высочайшее право человека, а другие считают это покушением на святость человеческой жизни.

Однако стоический принцип «открытой двери» не должен распространяться на психически больных людей, которым требуется медицинская помощь. Также стоики не одобряли и уход из жизни по незначительным или надуманным причинам. Например, после публикации в 1774 году романа Гете «Страдания юного Вертера» по Европе прокатилась волна самоубийств среди молодых мужчин: они возомнили себя юными Вертерами и бездумно скопировали поведение этого вымышленного персонажа. В результате в некоторых странах книгу запретили. В 1974 году социолог Дэвид Филлипс ввел термин «эффект Вертера» для обозначения всплеска подражающих самоубийств после громкого суицида, совершенного известной личностью или даже героем фильма.

Будучи мудрым человеком, Эпиктет осознавал эту опасность и предостерегал против легкомысленного отношения к принятию решения о собственной жизни: «Вот нечто подобное[140] и в душе бывает у тех, кто превратно воспринимает эти рассуждения. Это как один мой друг, без всякой причины решил уморить себя голодом. Узнал я об этом, когда он уже третий день воздерживался от пищи. Я пришел к нему и стал спрашивать, что случилось. — Я так решил, — говорит. — Но все же что именно побудило тебя к этому? Ведь если ты решил правильно, вот мы здесь с тобой и мы готовы содействовать тебе в том, чтобы ты ушел. А если ты решил неразумно, то перемени свое решение». И далее Эпиктет добавляет самое главное: «Останьтесь, не уходите безрассудно»[141].

Глава 12

КАК СПРАВИТЬСЯ С ГНЕВОМ, БЕСПОКОЙСТВОМ И ОДИНОЧЕСТВОМ

 

А куда ни пойду, там солнце, там луна, там звезды, сновидения, предзнаменования, общение с богами.

«Беседы Эпиктета», III.22

Философов любят изображать чудаками, погруженными в малоинтересные для нормальных людей философские раздумья или, что еще хуже, мошенниками, которые ловко облекают бред или банальности в замысловатые формулировки. Уже в 423 году до нашей эры греческий драматург Аристофан в своей пьесе «Облака» высмеял Сократа[142], представив его софистом (что и в те, и в нынешние времена нельзя назвать комплиментом). Сам 45-летний мудрец отнесся к этому вполне спокойно: когда кто-то из смотревших представление иностранцев спросил «А кто такой этот Сократ?», тот охотно поднялся и поприветствовал трибуны.

Возможно, в ответ на эти нападки эллинистические (непосредственно постсократические) философские школы старались делать акцент на прагматизме, и среди них особенно выделялся стоицизм. Что может быть более прагматичным, чем научиться управлять гневом, беспокойством и чувством одиночества, тремя главным бичами современных людей? Я повторю — эта книга — не стандартное пособие из разряда «помоги себе сам», она не предлагает волшебные рецепты, но мы будем разбираться с этими проблемами спокойно и рассудительно, мы будем смотреть на вещи реально, как и надлежит настоящим стоикам.

Такому отношению я научился у своего учителя Эпиктета, от которого узнал следующую историю:

Вот и у меня был железный светильник[143] перед богами. Недавно я услышал шум в окошке и бросился туда. Вижу — светильник стащили. Я заключил, что стянувшего побудило к этому что-то не неубедительное. Так что же? Завтра, говорю, найдешь глиняный. Теряют ведь то, что имеют… Потому у меня и пропал светильник, что в бодрствовании вор был сильнее меня. Но он вот как дорого заплатил за светильник: за светильник он стал вором, за светильник стал бесчестным, за светильник стал звероподобным.

В словах Эпиктета, как всегда, кроется глубокий смысл. Мне потребовалось поразмышлять, чтобы полностью понять его. Прежде всего обратите внимание на то, что философ не испытывает сожаления или гнева, но воспринимает случившееся спокойно. Кроме того, он сразу делает пару практических выводов: эта потеря восполнима (завтра я куплю другой светильник), и, чтобы избежать последующих краж, ему стоит выбрать светильник подешевле (глиняный вместо железного), поскольку пытаться превзойти вора в бодрствовании — напрасное дело. Затем Эпиктет анализирует глубинный смысл произошедшего и признает, что вором наверняка двигали весомые мотивы, поскольку тот должен считать, что кража сто́ит заплаченной за это цены. Но наш мудрец не согласен с суждением вора[144], находя его весьма сомнительным: вор получил железный светильник, но при этом потерял нечто гораздо более ценное — свою честность.

К сожалению, когда я писал эту книгу, мне представился случай применить учение Эпиктета в жизни. Мой брат с женой пригласили меня в гости, и я отправился к ним на римском метро. При входе в вагон я почувствовал, как шедший рядом молодой человек слишком тесно прижимается ко мне, хотя народу было не так много. Через несколько секунд я понял, что происходит, но было уже поздно: воспользовавшись тем, что я отвлекся, напарник того парня вытащил из кармана моих брюк бумажник и выскочил из вагона за мгновение до того, как захлопнулись двери. Вор оказался сильнее меня в бодрствовании. Моим первым впечатлением, как сказали бы стоики, были гнев и досада: ведь меня так одурачили! Но я обратился мыслями к Эпиктету и заставил себя не дать согласия этому первоначальному впечатлению. Итак, я лишился бумажника, небольшой суммы денег и нескольких банковских карт, которые нужно было заблокировать. Да, и водительских прав: их придется восстанавливать. Благодаря современным электронным технологиям все, что мне требовалось сделать, — это нажать несколько кнопок на мобильном телефоне (который, к счастью, лежал в другом кармане) и подождать несколько дней. Но вор потерял гораздо больше моего — он потерял свою человеческую природу. Если бы этот случай произошел со мной до того, как я начал практиковать стоицизм, я бы весь вечер провел в отвратительном настроении, что не принесло бы блага никому и тем более не заставило бы воров вернуть мой бумажник. Но теперь мне понадобилось всего несколько минут, чтобы проанализировать произошедшее и сделать выводы. К моменту встречи с братом и его женой я уже был абсолютно спокоен, и мы прекрасно провели вечер.

Ни историю Эпиктета о светильнике, ни мой рассказ о краже в метро не следует расценивать как совет принять фаталистический или пораженческий взгляд на жизнь. Я просто предлагаю вам в подобных случаях взять небольшую паузу и рационально проанализировать ситуацию, помня о дихотомии контроля между тем, что находится в вашей власти, а что нет. Мы не можем искоренить воровство в мире, но в наших силах попытаться быть бдительнее воров, если мы считаем, что это стоит наших усилий и времени. Мы не повлияем на суждение воров, которые считают, что совершили выгодную сделку, обменяв свою человеческую природу на светильник или бумажник, но в наших силах изменить собственные суждения.

Как вы уже, наверное, заметили, подобное изменение «фокуса» имеет важное значение в стоицизме. То же самое можно обнаружить и в христианстве: взять, к примеру, призыв ненавидеть грех, а не грешника. Как показывают современные психологические исследования[145], такая «реструктуризация» очень помогает управлять гневом и эмоциями. Но у меня все же оставались сомнения: не слишком ли смиренно отношение Эпиктета к преступности? Вот что он ответил на это: «»Так этого разбойника[146] и этого прелюбодея не следовало бы убить?!» Отнюдь, но лучше говори так: «Этого заблуждающегося и обманывающегося в самых важных вещах и слепо не видящего не зрением, способным различать белое и черное, а мыслью, способной различать благо и зло, не убивать?!» И если ты будешь говорить так, то поймешь, как бесчеловечно то, что ты говоришь, и что это все равно, что сказать: «Этого слепого и глухого не убивать?!»» Здесь очень точно отражена важная идея: в свете древнегреческой концепции amathia (не-мудрости) следует думать о людях, делающих плохие вещи, как о заблуждающихся, а значит, нуждающихся в сострадании и помощи, вместо того чтобы осуждать их как злодеев. Такое отношение не очень распространено в мире, и в частности в Соединенных Штатах, но в ряде европейских стран оно лежит в основе некоторых прогрессивных и эффективных подходов к перевоспитанию преступников[147].

Довольно поучительно изучить рекомендации по управлению гневом и фрустрацией[148], выработанные Американской психологической ассоциацией (АПА), — они очень напоминают наблюдения стоиков и, конечно же, подтверждены значительным количеством систематических эмпирических данных. Прежде всего АПА советует применять релаксационные техники: глубокое дыхание (диафрагмальное, а не грудное) и повторение простых и значимых успокаивающих фраз (так называемых «мантр»). Также можно использовать визуализацию и представить умиротворяющую сцену или заняться чем-то расслабляющим, например йогой. Стоики не использовали мантры как таковые, но обычно держали под рукой сборник простых лаконичных фраз, которые можно было быстро перечитать в трудной ситуации. Кстати, «Энхиридион» — краткое извлечение из бесед Эпиктета, составленное его учеником Флавием Аррианом, — как раз и представляет собой такой подручный набор важнейших мыслей. Сенека советовал делать несколько глубоких вдохов, отправляться на прогулку и проходить не меньше квартала при первых признаках нарастания неконтролируемого гнева (который он считал разновидностью временного помешательства). В своих письмах к Луцилию Сенека также сообщал о пользе регулярных физических упражнений даже в старческом возрасте, поскольку они не только помогают держать тело в форме, но и успокаивают ум. Я нашел эти советы очень эффективными для себя: когда я чувствую, что начинаю терять контроль над эмоциями, то извиняюсь перед собеседниками и удаляюсь в тихое место (подойдет и ванная), где могу сделать несколько глубоких вдохов и мысленно повторить свою любимую мантру, позаимствованную у Эпиктета: «Проявляй терпение и терпимость».

Этот физиологический и психологический «набор первой помощи» помогает преодолеть кризис, но АПА предлагает и долгосрочные стратегии по эффективному управлению гневом. Одна из них — когнитивная реструктуризация, которую активно применяли стоики и которую мы видели в вышеприведенной истории с кражей светильника. АПА советует отказаться от стандартных фраз типа «Это ужасно!», заменив их фразами наподобие: «Конечно, я бы предпочел не сталкиваться с этим, однако я могу с этим справиться, и гнев мне никак не поможет». Еще одна стратегия — преобразовать свои требования в пожелания, основанные на признании следующего факта: мир никогда не будет таким, каким нам бы хотелось. Это похоже на принцип интернализации целей, предложенный современным стоиком Биллом Ирвином, он советует говорить: «Я хотел бы (а не «очень хочу» или «мне нужно») получить повышение по службе и поэтому сделаю все возможное, чтобы заслужить его». Решение о вашем повышении зависит от ряда внешних факторов, и вы не можете повлиять на него. Как напоминает нам статья АПА об управлении гневом (и она вполне могла быть написана и Эпиктетом), «логика побеждает гнев, так как гнев, даже если он оправдан, быстро становится иррациональным. Но холодная, рациональная логика способна затушить огонь гнева».

Далее АПА советует вместо пустых сетований заняться решением проблемы, но предостерегает от широко распространенного (особенно в американской культуре) заблуждения: мы должны понимать, что не каждая проблема имеет решение. Следовательно, мы должны сделать все, что возможно (в разумных пределах) в данной ситуации, но не судить себя слишком строго, если не достигнем успеха. Не нужно фокусироваться только на поиске решения, советует АПА. Следует управлять ситуацией в целом, учитывая вариант, при котором решение может быть и не найдено. Мы и здесь видим отголоски античной мудрости.

Еще одна стратегия управления гневом, предлагаемая АПА, состоит в «улучшении коммуникации», в том числе с людьми, вызвавшими наш гнев. Интересно, что и этот совет во многом опирается на наставления стоиков: мы должны описать рассердившую нас ситуацию максимально объективно и беспристрастно, чтобы, как говорил Эпиктет, дать или не дать согласие нашим первоначальным впечатлениям (именно так я и поступил, когда у меня украли бумажник). Реагировать непосредственно на слова или поступки других людей — плохая идея: это только подогревает эмоции и эскалирует конфликт. Вместо этого следует притормозить, проанализировать сказанное или сделанное другим человеком, подумать о возможных причинах, побудивших его к этому, и только потом отвечать. Например, если ваш партнер предъявляет вам претензию, вы можете воспринять ее как возмутительное и раздражающее вторжение в ваше личное пространство. Но, если подумать, возможно, эта претензия возникла потому, что ваш партнер нуждается в большем внимании и заботе. И, возможно, вы найдете способ обеспечить их, не чувствуя себя при этом тюремным узником.

АПА также советует использовать в качестве противоядия от гнева юмор, и мы видели, что этот подход использовали и древние стоики (вспомним слова Эпиктета о смерти: «Сейчас я завтракаю… и вот тогда я умру»), и современные, такие как Уильям Ирвин («О, вы считаете мое новое эссе полной ерундой? Да вы просто не читали других моих работ!»). Однако АПА призывает использовать юмор рассудительно — и в этом она абсолютно права: мы не должны просто отшучиваться и смеяться над нашими проблемами (не говоря уже о проблемах других людей), нельзя пересекать тонкую грань между юмором и сарказмом. Сарказм — это агрессивная и уничижительная реакция, которая редко бывает полезной вообще, тем более в ситуациях, которые сопряжены с конфликтами и гневом. А как определить разницу между юмором и сарказмом? Тут понадобится такая добродетель, как мудрость, она учит нас ориентироваться в сложных ситуациях, где нет четкого разграничения между черным и белым, а это, как мы знаем, случается почти во всех реальных жизненных ситуациях.

Профессиональные психологи дают и другие рекомендации. Например, сменить обстановку, то есть физически покинуть место действия; перенести общение на другое время, если вы чувствуете, что в данный момент спокойное решение проблемы невозможно (но при этом необходимо назначить время следующей встречи, чтобы у собеседника не сложилось впечатление, будто вы пытаетесь улизнуть от разговора); использовать стратегию избегания, чтобы по возможности не подвергать себя воздействию источника стресса; найти альтернативные способы сделать то, что вам нужно, и достичь своих целей, сведя возможность конфликтов к минимуму. Конкретно этих стратегий в древних стоических текстах нет. Но все они соответствуют основному положению учения стоиков о том, что мы должны понимать и принимать устройство мира (а он не похож на наши иллюзорные представления о том, каким мы бы хотели его видеть) и научиться применять разум, чтобы жить правильно. Следовательно, древние стоики одобрили бы открытия современной психологии, взяли бы их на вооружение и посоветовали бы сделать то же самое нам, если хотим жить лучшей жизнью.

Эпиктет сообщил мне несколько интересных вещей и по поводу беспокойства. Я стал беспокоиться гораздо меньше прежнего. Это изменение я во многом приписываю жизненному опыту (со временем мы узнаём, что большинство плохих вещей, которых мы опасались, на деле вовсе не так страшны) и отчасти эмоциональной зрелости, которая почти неизбежно наступает с возрастным изменением гормонального фона. Но Эпиктет помог мне сделать еще один важный шаг в этом направлении. Он доказал, что и гнев, и беспокойство — чаще всего неразумные и необоснованные чувства, которые препятствуют нашему успеху в любых областях и качеству нашей жизни в целом.

Почему мы так часто беспокоимся о самых разных вещах? «Когда я вижу беспокоящегося человека[149], я говорю: Чего же хочет этот? Если бы он не хотел чего-то не зависящего от него, отчего бы еще ему беспокоиться? Поэтому и кифаред, когда поет наедине с собой, не беспокоится, а когда выступает в театре, беспокоится, даже если обладает превосходным голосом и прекрасно играет на кифаре. Он ведь хочет не только спеть прекрасно, но и снискать славу, а это уже не зависит от него». Это еще одна версия кардинального принципа дихотомии контроля, которому учит Эпиктет. Но формулировка оказалась так созвучна моему личному опыту и настолько поразила меня очевидностью истины, что я воскликнул: «Глупец! Как же я не понимал этого раньше?!»

Например, когда захожу в аудиторию, полную студентов, я совершенно спокоен, потому что у меня нет причин для беспокойства — ведь я хорошо подготовлен. Я профессионал и знаю, что делаю, я понимаю свой предмет и обладаю знаниями определенно гораздо более глубокими, чем любой из моих студентов. Теоретически я мог бы беспокоиться из страха прочитать недостаточно понятную и интересную лекцию — и тем самым разочаровать студентов. Единственный способ избежать этого — как можно лучше готовиться к занятиям, а поскольку именно это я и делаю, у меня нет причин для беспокойства, тем более для страха. Это вовсе не означает, что я вправе снизить уровень ответственности по отношению к своим преподавательским обязанностям. Но разумная переоценка ситуации с разграничением того, что находится под моим контролем и вне его, позволяет мне избавиться от совершенно ненужного контрпродуктивного беспокойства. Для полноты картины можно вообразить ситуацию, в которой я «опозорюсь» перед студентами, — и какими будут последствия этого «позора»? В худшем случае некоторые молодые люди посмеются над моей ошибкой. Ну и что? В море случаются вещи и похуже[150], как поется в знаменитой песне Монти Пайтона.

Конечно, бывают ситуации, когда повышенный уровень тревоги вызван психическими расстройствами, и тут не поможет «холодная рациональная логика», о которой говорит АПА. С патологическими состояниями человек не может справиться самостоятельно. В наши дни психология и психиатрия начинают приходить на помощь таким людям, предлагая, пусть и неидеальные, методы разговорной и фармацевтической терапии. Как сказал мой коллега Лу Маринофф в предисловии к своему бестселлеру «Платон вместо прозака!» (Plato, Not Prozac!), эти процедуры играют важную роль, помогая привести рассудок человека в более или менее спокойное функциональное состояние. Но они не помогают коренным образом изменить мышление человека и заставить его переосмыслить свой взгляд на жизнь, чтобы встать на путь к эвдемонии.

Парадоксально, но люди вообще склонны беспокоиться не о том, о чем следует. Вот каково мнение Эпиктета на этот счет: «Но мы о бренном теле беспокоимся[151], о бренном имуществе, о том, что решит цезарь, а о внутреннем — ни о чем. Разве — о том, как бы не принять ложного мнения? Нет. Это ведь от меня зависит. Разве — о влечении не по природе? И об этом нет». Разумеется, это не психологический, а скорее философский взгляд на вещи. Эпиктет призывает нас рассматривать нашу жизнь на более высоком уровне, нежели житейские проблемы. Способность смотреть на свою жизнь в перспективе чрезвычайно важна. Верующие люди выражают эту мысль немного иначе, говоря о необходимости заботиться о душе, а не о теле или имуществе. Но смысл остается тем же: зачастую наши приоритеты переворачиваются с ног на голову. В результате мы беспокоимся о мелочах, которые к тому же не подвластны нашему контролю, а не о том, что действительно важно, что требует нашего пристального внимания, времени и сил. Вы не повлияете на то, что думает Цезарь (или ваш босс), но вы можете и должны озаботиться важнейшей задачей — совершенствованием своей личности и сохранением своей добродетели. Если Цезарь (или ваш босс) — хороший человек, он оценит это. Если нет, он в любом случае оказывается в проигрыше, поскольку теряет очень многое, — как вор, укравший светильник у Эпиктета.

Я живу в большом городе, но бо́льшую часть дня провожу один за чтением или письмом. Для этого у меня дома оборудованы два кабинета, куда моим коллегам и студентам — они знают об этом! — доступ строго запрещен. Я провожу время в одиночестве по собственной воле, и это отлично соответствует моему характеру. Между тем проблема одиночества стала одной из серьезнейших в современном обществе. В наши дни СМИ пестрят заголовками[152]: «Эпидемия одиночества: чем больше мы связаны друг с другом, тем более одиноки?», «Современная жизнь делает нас одинокими?», «Одиночество как образ жизни в американском обществе» и так далее.

В своей статье, опубликованной в Journal of Advanced Nursing[153], Колин Киллин предлагает интересный взгляд на одиночество с научной точки зрения. Прежде всего Киллин проводит различие между одиночеством и другими сходными понятиями — отчужденностью (которая может быть результатом или в некоторых случаях причиной депрессии) и уединенностью (которая на самом деле имеет положительную коннотацию, как, например, в моем случае). В статье представлена интересная классификация этих состояний, которую Киллин называет «континуум отчужденность — связанность»: отчужденность < > одиночество < > социальная изоляция < > обособленность < > уединенность < > связанность, где отчужденность находится на негативном конце спектра, а связанность — на позитивном. На этот континуум автор накладывает то, что он называет «континуум выбора», где один полюс характеризуется отсутствием выбора (отчужденность, чувство одиночества), а другой — полностью осознанным выбором (уединенность, связанность). Однако этот континуум выбора относится в большей степени к внешним причинам одиночества, чем к внутренним установкам, к которым обращается стоическая философия.

Каковы причины одиночества? Киллин предлагает ясную схему, где указаны основные внешние и внутренние факторы, которые вызывают ощущение одиночества: тяжелая утрата, психологическая уязвимость, ограниченность социальных контактов, депрессия, радикальные изменения в жизни и другое. Также играют свою роль и сопутствующие факторы: возраст, пол и состояние здоровья. Киллин приходит к выводу, что у проблемы одиночества нет «решения», поскольку здесь замешано слишком много личных (психологических, ситуативных) и структурных (социальных) факторов. Что же делать? Автор завершает свою статью предельно откровенными и отрезвляющими словами: «Чувство одиночества — неотъемлемая особенность[154] человеческой психики. Следовательно, эта проблема неразрешима в принципе: одиночество можно только облегчить и сделать менее болезненным. Такого результата можно достичь только через более осознанное отношение к этому некомфортному состоянию, которое каждому человеку приходится переживать на протяжении своей жизни и в котором нет ничего противоестественного».

Эти слова нашли во мне глубокий отклик, поскольку напомнили совет Эпиктета: «Одиночество есть некое состояние беспомощного[155]. Ведь если кто-то — один, это не значит, что тем самым он и одинок, так же как если кто-то — в толпе, это не значит, что он не одинок… Ведь «одинокий» по моему понятию означает, что это какой-то беспомощный и предоставленный всякому желающему причинять вред… Но тем не менее следует какую-то и к этому иметь подготовку — мочь довлеть самому себе, мочь пребывать с самим собой». Киллин утверждает, что ощущение одиночества (разумеется, не в патологической форме) — врожденное свойство нашей психики, поэтому оно не должно вызывать беспокойства. Стоики же отвергали саму идею беспокойства, особенно связанного с социальными ожиданиями: ведь мы не можем повлиять на чужие суждения, только на наше собственное поведение. Примечательно, что Киллин рекомендует смириться с этим чувством, поскольку такова человеческая природа, а ее мы не силах изменить. Он советует научиться правильно управлять одиночеством, о чем фактически говорит и Эпиктет.

Как видим, стоики проводили четкое различие между «нахождением в одиночестве» и «ощущением одиночества»: в первом случае мы имеем описание фактической ситуации; во втором — личное суждение по поводу этой ситуации. И именно это суждение, а не фактическая ситуация заставляет нас чувствовать себя отвергнутыми и беззащитными. Важно отметить, что в словах Эпиктета есть и позитивный посыл, который на первый взгляд кажется довольно суровым: способность спокойно переносить одиночество дает вам невероятную психологическую устойчивость и веру в свои силы. Мы далеко не всегда можем управлять внешними обстоятельствами, которые в какие-то периоды жизни могут лишать нас общения с людьми. Но, за исключением патологических состояний, в которых требуется медицинская помощь, именно наше восприятие ситуации порождает у нас чувство одиночества. Мы вполне можем проводить время наедине с собой, нисколько не чувствуя себя при этом покинутыми и беспомощными.

Глава 13

О ЛЮБВИ И ДРУЖБЕ

 

Следовательно, кто сведущ в благе, тот и умеет любить. А кто неспособен отличать благо от зла и то, что ни то ни другое, от того и другого, как же еще тот способен любить?

«Беседы Эпиктета», II.22

Однажды к Эпиктету обратился за советом один несчастный отец.

— Я, — сказал тот, — так несчастен с детишками[156], что, вот, когда недавно дочурка моя болела и показалось, что она в опасности, мне стало невмочь даже быть при ней, больной, и я убежал из дому, не возвращаясь до тех пор, пока мне не сообщили, что ей уже хорошо.

— Что же, правильно ли ты, по-твоему, сделал это?

— Это от природы, — сказал тот. — Так бывает со всеми нами, отцами, или во всяком случае с большинством из нас.

Эпиктет углубляется с несчастным отцом в пространную беседу, поскольку стоики придавали большое значение принципу «жить согласно с природой». Под этими словами они понимали, однако, не простое следование «естественным» порывам, таким как оставить своего больного ребенка на попечение других, потому что ситуация слишком болезненная. В беседе с этим человеком Эпиктет не отрицает того, что многие отцы испытывают такие же чувства, и не говорит, что испытывать такие чувства неестественно для отцов. Вопрос в том, правильно ли это. Далее он продолжает рассуждения в классической сократовской манере:

— Так вот, поскольку ты с любовью относился к ребенку, правильно ли ты делал, что убегал и оставлял его? А мать разве не любит ребенка?

— Любит, конечно.

— Так, значит, и мать должна была покинуть его или не должна была?

— Не должна была.

— А что нянька, любит она его?

— Любит, — сказал тот.

— Значит, и она должна была покинуть его?

— Никоим образом.

— А что воспитатель, не любит он его?

— Любит.

— Значит, и он должен был покинуть и уйти, и вот таким образом ребенок должен был остаться одиноким и беспомощным из-за вашей огромной любви, родителей и окружающих, или умереть на руках у не любящих и не заботящихся?

— Ни в коем случае!

— Ну а если бы болел ты, желал бы ты, чтобы твои близкие, в том числе сами дети и жена, были такими любящими, что ты остался бы, покинутый ими, один и одинок?

— Никоим образом.

— А стал бы ты молить о том, чтобы твои так любили тебя, что из-за их чрезмерной любви ты всегда оставался бы один во время болезней, или именно ради этого ты предпочитал бы быть любимым, если бы то было возможно, врагами, чтобы они оставляли тебя? А если так, то остается заключить, что в твоем поступке отнюдь не было также и любви.

Видите, к чему ведет философ? И все же многие люди ошибочно истолковывают то, к чему призывал Эпиктет (да и все прочие стоики). Конечно, логика философа неоспорима, но его слова можно интерпретировать и как то, что любовь отца к дочери сводится лишь к долгу. А ведь это бездушный и даже бесчеловечный взгляд на любовь и привязанность.

Но это очень поверхностное прочтение слов Эпиктета, который на самом деле вкладывал в них гораздо более глубокий смысл. Он говорит о том, что человеческая любовь должна опираться на трезвую оценку наших чувств, которые вызывает та или иная ситуация. Эпиктет считает, что отцу нельзя оставлять дочь ради того, чтобы самому избежать болезненных переживаний. Философ убедительно доказывает эту мысль, проводя параллель между отцом и другими людьми, любящими его дочь, по сравнению с которыми отец явно повел себя неправильно, а также предлагая ему поставить себя на место дочери и спросить, как бы он расценил подобное поведение со стороны любящего человека.

Но это еще не все. Стоики разделяли естественное и правильное. Они считали, что мы должны приучить себя выносить такие суждения, которые заставляют нас пересиливать естественное в пользу правильного. Этот принцип проистекает из стоической концепции oikeiôsis (требования признавать заботы других людей как свои собственные), которую мы уже встречали в виде концентрических кругов заботы Гиерокла. Идея состоит в том, что в начале жизни мы руководствуемся врожденными инстинктами, многие из которых носят эгоистический характер, как, например, «естественная» реакция отца на болезнь дочери. Но, вступив в сознательный возраст в середине детства, мы обретаем способность размышлять о жизни и при необходимости отличать естественное от правильного. Однако речь идет не просто о подчинении эмоций «холодному разуму». Стоики были прекрасными психологами и знали, что такой упрощенный подход не сработает.

Однажды Эпиктет сказал своим ученикам: «Но написать и прочитать обо всем этом[157] и похвалить читаемое мы в состоянии, а убедиться во всем этом — ничуть. Вот потому-то сказанное по поводу лакедемонян: «В своем-то доме — львы, в Эфесе — лисы вмиг», — и к нам подойдет: в школе — львы, а вне школы — лисы». Другими словами, недостаточно просто признать истинность чего-то. Необходимо осознанно и упорно практиковать это, пока не выработается привычка, то есть пока вынесенное вами на рациональном уровне правильное суждение не станет условным рефлексом. Начиная практиковать стоицизм, вы должны помнить: это — то же самое, что учиться водить машину, играть в футбол или музицировать на саксофоне. Поначалу мы концентрируем внимание на том, что делаем. Мы ошибаемся, терпим неудачи и испытываем разочарование от своей неловкости. Но чем больше мы повторяем движения, тем проще они нам даются и наконец становятся автоматическими. Мы, не задумываясь, жмем на тормоз, когда на проезжей части внезапно появляется человек, передаем пас товарищу по команде, вырвавшемуся из-под опеки чужих защитников, или же в правильном темпе нажимаем некую последовательность клавиш на саксофоне, чтобы извлечь из него красивую мелодию. Истинная философия — это немного теории и очень много практики, и Эпиктет говорит об этом предельно прямо: «Так вот, мы видим, что плотник[158] становится плотником, научившись тому-то, кормчий становится кормчим, научившись тому-то. Так не значит ли, что и здесь вовсе недостаточно желать стать добродетельным человеком, а нужно и научиться тому-то?.. Ведь не рассужденьиц недостает теперь, нет, книги полным-полны стоических рассужденьиц. Чего же недостает? Того, кто будет применять на деле рассуждения, кто делом будет свидетельствовать в их пользу».

Несмотря на то что Эпиктет (совершенно верно) делает упор на практику, древние греки разработали сложную теорию любви и выделили несколько ее разновидностей (некоторые из которых имеют отношение ко второй теме этой главы: дружбе). По греческой классификации, существует четыре типа любви — агапе, эрос, филия и сторге. Агапе мы испытываем, например, к супругам. Христиане считали ее Божьей любовью ко всему человечеству: как выразился Фома Аквинский, любить — значит желать добра ближнему своему. С эросом не все так просто, как вы могли подумать. Да, он связан с сексуальным влечением и чувственными наслаждениями, но, как объяснял Платон в своем диалоге «Пир» («Симпосий»), эрос должен перерастать в понимание внутренней красоты человека, через которое мы начинаем ценить красоту вообще, независимо от ее конкретного воплощения. Филия — это бесстрастная добродетельная любовь, которую мы испытываем к друзьям, членам семьи и к людям, о которых мы должны заботиться, как о самих себе. Наконец, сторге — это любовь к своим детям, а также, что интересно, к своей стране или даже спортивной команде. Сторге — это любовь, которую мы не выбираем[159], она рождается сама по себе и не имеет ничего общего с рассудком или рефлексией.

К сожалению, в большинстве современных языков существует одно только слово «любовь», которое не передает всех этих тонких нюансов и не позволяет отличать чувства по отношению к самому близкому человеку, к детям или друзьям, от того, что мы испытываем, скажем, к своей стране или к Богу. Но независимо от терминологии стоики во всех четырех случаях задавали вопрос, который Эпиктет адресовал несчастному отцу: «Это может быть естественным, но правильно ли это?»

Например, нам часто говорят: мы должны любить свою страну, что бы в ней ни происходило в данный исторический момент. Распространено мнение, что надо преданно болеть за наши спортивные команды, независимо от того, побеждают они или проигрывают. Полагаю, что в обоих случаях речь идет о любви типа сторге, но, согласно стоикам, эти два случая требуют разных подходов. Вышеупомянутая знаменитая фраза о любви к своей стране происходит из двух источников, и их сравнение позволяет понять, почему стоики были правы в своем требовании руководствоваться в некоторых типах любви не только чувствами, но и рациональной оценкой того, что есть правильно, а что нет. Считается, что первым эту фразу произнес в 1816 году американский военно-морской офицер Стивен Декейтер в качестве тоста на торжественном обеде в Вашингтоне: «Моя страна! Возможно, она не всегда права в ее отношениях с другими странами, но права она или нет — это моя страна!» Сравните это с тем, что министр внутренних дел США Карл Шурц произнес в своей речи перед Сенатом 29 февраля 1872 года: «Права она или нет, это моя страна. Если она права, мы поддержим ее в этой правоте, если не права — надо ее поправить».

По-моему, версия Декейтера больше подходит для спортивных болельщиков: «Наш футбольный клуб — «Рома»! Побеждает или проигрывает, для нас он — всегда победитель!» Есть что-то невероятно трогательное в этой верности местной спортивной команде — независимо от степени ее успешности, и особенно если она проигрывает. Но слепая преданность своей стране может быть крайне опасной, и об этом свидетельствует бесчисленное количество исторических примеров. Не знаю, читал ли Шурц Эпиктета, но министр высказал точно такую же мысль, что и философ в истории с несчастным отцом: естественно и даже похвально испытывать сильную любовь к своему ребенку и своей стране. Но когда речь идет о любви к человеку и государству, а не к спортивной команде, то мы должны руководствоваться в своих действиях не только чувствами, но и разумом: чувства побуждают меня бежать из дома, потому что я не могу видеть страданий дочери, но правильное поведение в этой ситуации — остаться и поддержать своего ребенка. Я воспринимаю свою страну как важную часть своей идентичности, поэтому испытываю к ней особую привязанность. Но, когда она действует во вред себе и другим, мой долг — открыто сказать об этом и противостоять таким действиям.

Поскольку древние греки и римляне считали дружбу разновидностью любви, Эпиктет дает ей такое же стоическое толкование, что и семейным отношениям:

В самом деле, где в ином месте дружба[160], как не там, где честность, где совесть, где преданность прекрасному, и ничему другому? «Но он столько времени заботился обо мне и, оказывается, не любил меня?» Откуда ты знаешь, рабское ты существо, не заботился ли он так, как обувь чистит свою, как скотину? Откуда ты знаешь, не выбросит ли тебя, как разбитую плошку, когда ты станешь уже непригодной утваришкой?.. Этеокл и Полиник разве не были от одной и той же матери и от одного и того же отца? Разве не вместе они воспитывались, не вместе жили, не вместе ели и пили, не вместеспали, не целовали друг друга часто? Так что если бы, думаю, кто-нибудь увидел их, то посмеялся бы над философами за те парадоксальные вещи, которые они говорят о дружбе. Но когда между ними очутилась, как кусок мяса, тирания, смотри, какие вещи они говорят:

 

Э: Пред какой ты станешь башней?

П: Это ты к чему спросил?

Э: Против став, тебя убью я.

П: Жажду я того же сам.

 

[Еврипид, трагедия «Феникс»]

 

Хотя Этеокл и Полиник были братьями, а не друзьями, мысль Эпиктета ясна: настоящая дружба, как и истинная любовь, познается не в радости, а в горе.

Стоики относили дружбу, как и все остальное, что не касалось напрямую нашей личности и добродетелей, к категории предпочтительного безразличного. И это поднимает ряд интересных проблем. Например, это означает, что в стоическом представлении дружбы между преступниками существовать не может. Причем под словом «преступник» здесь подразумевается не просто человек, преследуемый законом (если уж на то пошло, Нельсон Мандела тоже был преступником — с точки зрения правительства апартеида в ЮАР), а тот, кто добровольно участвует в отвратительных актах насилия или воровства. Это верно не только потому, что сложно представить себе добродетельного преступника, но и потому, что каждый раз, когда один человек помогает другому уйти от правосудия, он ставит дружбу выше собственной нравственности. Стоики считали недопустимым подобный обмен между несоизмеримыми «благами».

То же самое касается и любви — к родным людям или к близкому человеку. Художественная литература (в том числе греко-римская) изобилует историями о людях, ставивших любовь превыше всего, — и это неизменно приводило к весьма печальным последствиям для них самих, их возлюбленных и ни в чем не повинных третьих лиц. Но в наше время принято восхищаться такими людьми: ведь «любовь побеждает все». Однако подобные ситуации хороши разве что в диснеевском мире. Стоики считали, что если «любовь» или «дружба» побеждают даже человеческую добродетель, то эти чувства не являются настоящей любовью и дружбой. Мы уже вспоминали в этой книге Медею, которая из-за «любви» к Ясону помогла ему похитить Золотое руно, предав при этом своего отца и убив брата. А когда Ясон изменил ей — из мести убила собственных детей. На взгляд стоиков, какие бы чувства Медея ни испытывала к Ясону, их нельзя назвать любовью. То же самое можно сказать и о многих современных историях об «истинной» любви и дружбе — по сути таких же ужасающих, как и трагедия Медеи.

Вы можете решить, что эти разговоры о том, что можно называть любовью и дружбой, а что нет, — не более чем семантические тонкости. Но в таком случае вы упускаете из виду важный момент. Стоики были проницательными наблюдателями в области человеческой психологии (описательная деятельность) и глубокими мыслителями в области человеческой морали (предписывающая деятельность). Да, стоики соглашались, что в соответствии с общепринятыми представлениями о любви и дружбе Медея «любила» Ясона и что двух бандитов может связывать «крепкая дружба». Однако, опираясь на свое понимание этики, они всегда добавляли, что такое описание происходящего ошибочно. Почему это уточнение так важно? Дело вот в чем. Употребляя слова «любовь» и «дружба» и для описания ситуаций, когда чувства берут верх над моралью, и для историй, когда мораль стоит на первом месте, мы игнорируем существенные различия между ними и создаем опасную путаницу. «Это всего лишь семантика» — некорректная отговорка, поскольку наша способность понимать и общаться друг с другом зависит именно от семантики, то есть от нашего умения правильно и точно пользоваться словами.

Чтобы показать вам важность четкого разграничения смысла слов, позвольте обратиться к Аристотелю, хотя тот и не был стоиком. (Но я последую примеру знаменитого стоика Сенеки, который утверждал, что истина принадлежит всем, откуда бы она ни исходила, и сам заимствовал идеи у соперников из эпикурейской школы.) Аристотель был в некотором роде одержим таксономией. Так, он предложил целых двенадцать видов добродетели (у стоиков их было всего четыре), которые фактически представляют собой различные аспекты мудрости. Что касается дружбы, то Аристотель уделял особое внимание дружеской любви типа филия, которая, как мы знаем, описывает отношения не только с лучшими друзьями, но и с близкими родственниками. Это также объясняет, почему в своих рассуждениях о дружбе Эпиктет упоминает историю братьев Этеокла и Полиника. Аристотель выделял три типа дружбы, которые, на мой взгляд, актуальны для понимания и в наши дни, — это утилитарная, гедоническая и нравственная дружба.

Утилитарная дружба — то, что сегодня мы называем взаимовыгодным знакомством, например отношения со «своим» парикмахером. Моя мать всю жизнь была хозяйкой салона красоты в Риме, и с первого взгляда было видно, что с клиентками ее связывали не только деловые отношения. На протяжении десятилетий эти женщины доверяли заботу о своем внешнем виде маме и ее помощницам. Во время процедур они болтали обо всем — от личной жизни до политики (единственное, чего я не слышал, так это обсуждения философских тем). Конечно, такое общение не превращало мою мать в «друга» клиенток в буквальном смысле этого слова, но она и не была для них неким безликим исполнителем. Античные философы сделали весьма проницательное наблюдение: даже если отношения основаны на взаимном «интересе» и могут прекратиться, как только станут невыгодными, мы все равно хотим, чтобы такие взаимодействия с другими людьми носили положительный, дружественный характер. Таким образом, утилитарная дружба правильна и приятна. Правильна, потому что мы относимся к другим людям, как к равным, они для нас — цель, а не средство для достижения цели (как высказывался Иммануил Кант). А приятна, потому что мы по своей природе — социальные существа, которые получают удовольствие от общения с себе подобными.

Гедоническая дружба — второй тип филии в классификации Аристотеля — основана на взаимном удовольствии. Такие отношения связывают нас, например, с собутыльниками или с людьми, увлекающимися тем же, чем и мы. Как и утилитарная дружба, гедоническая основана на взаимной выгоде, только ее роль играет не практическая польза, а удовольствие. Для обоих этих типов дружбы, как правило, не характерны глубокие, близкие отношения, но мы все равно чаще называем таких людей друзьями, а не знакомыми. Утилитарную и гедоническую дружбу объединяет то, что обе они заканчиваются, как только исчезает соединяющий социальный «клей», например если вы теряете интерес к вашему общему хобби или начинаете вести здоровый образ жизни.

Третий аристотелевский тип дружбы выходит далеко за пределы тех минимальных требований, которые предъявляют к «друзьям» большинство людей. Я говорю о нравственной дружбе, основанной на добродетели. Это редкое явление, когда два человека ценят друг друга как личностей и испытывают внутреннее родство. Такая дружба бескорыстна и не требует внешних факторов, таких как деловые связи или общее хобби. По словам Аристотеля, такой друг становится зеркалом нашей души, помогает нам нравственно совершенствоваться и становиться лучшим в мире человеком, потому что искренне заботится о нас. Вот почему «нравственная дружба» может относиться не только к дружбе в ее современном понимании, но и к взаимоотношениям с членами семьи или с любимым человеком.

Еще раз повторю, что Аристотель не был стоиком. А стоики на его месте сказали бы, что среди всех вышеописанных типов отношений только последний имеет право именоваться «дружбой». Важно, что при этом стоики не отвергали существования и важности двух других типов человеческих взаимоотношений. Просто они относили их к категории предпочтительных безразличных вещей, которые полезно иметь и культивировать при условии, что они не идут вразрез с добродетелями и нравственной целостностью.

Примечательно, что греко-римская классификации типов любви и дружбы не только намного богаче современной, но и иначе организована в концептуальном плане: античные люди выделяли иные аспекты взаимоотношений, чем мы сегодня, когда говорим о дружбе, деловых знакомствах и отношениях с членами семьи. Очевидно, что любые слова, позволяющие нам оперировать этими концепциями, полезны только в случае, если они помогают нам ориентироваться в реалиях нашего мира и особенно нашей социальной среды. Я восхищаюсь богатым словарным запасом древних греков и римлян и считаю, что мы теряем нечто очень важное из-за того, что упростили свой язык. Ведь способность передавать и понимать тончайшие оттенки смыслов способствует более глубокому мышлению и позволяет выйти на иной уровень осмысленного бытия.

Глава 14

ПРАКТИЧЕСКИЕ ДУХОВНЫЕ УПРАЖНЕНИЯ

 

Сну не дай низойти на свои усталые очи,

Каждое за день свершенное дело пока не рассмотришь:

«В чем преступил я? Что сделал? Какой мною долг не исполнен?»

С этого ты начав, разбирай по порядку. И следом

Кайся в дурных деяньях своих, или радуйся — добрым.

«Беседы Эпиктета», III.10

Думаю, что наши беседы с Эпиктетом позволили вам составить верное представление о стоицизме — как о его теоретическом фундаменте, так и о практическом применении этой философии в повседневной жизни, будь то в Римской империи во II веке до нашей эры или в современном мире в XXI веке. Но как прийти к тому, чтобы превратить стоицизм в правило жизни?

Здесь нет единственно верного пути, фиксированного набора доктрин, ничего похожего на официальный религиозный катехизис, и я считаю это однозначно положительным моментом. Между тем существует целый ряд подходов к практике стоицизма, разработанных такими людьми, как я, и другими авторами стоической литературы[161]. Эти подходы основаны на комбинации древних философских текстов, современных методов когнитивно-поведенческой и других видов терапии, а также индивидуального опыта. У каждого человека — свой путь к стоицизму, поэтому к приведенным ниже советам следует относиться не как к строгим правилам, которых нужно придерживаться несмотря ни на что, а как к рекомендациям.

Естественно, я обратился за помощью к Эпиктету, а именно к его «Энхиридиону». В буквальном переводе название этой книги означает «руководство». Она была написана не самим Эпиктетом (насколько известно, он никогда не делал записей), а его учеником Флавием Аррианом из Никомедии. Лично я не хотел бы, чтобы единственным наследием, оставшимся после меня человечеству, были конспекты моих лекций, сделанные кем-то из студентов. Но надо признать, что среди студентов встречаются блистательные умы, и в любом случае наше наследие относится к разряду вещей, которые от нас уже не зависят. Однако от нас зависит то, как мы истолковываем и как используем наследие других людей, в данном случае великого стоика Эпиктета.

Флавий Арриан ни по каким меркам не был среднестатистическим учеником. Он был известным историком, военачальником и государственным деятелем Римской империи. Судя по всему, он посещал школу Эпиктета между 117 и 120 годами и сохранял связь со своим учителем, когда тот был изгнан в Никополь. Затем Флавий перебрался в Афины, где началась его блестящая политическая карьера. В 130 году император Адриан назначил его сначала консулом, а затем наместником провинции Каппадокия. После смерти императора Арриан вернулся в Афины, где стал архонтом-эпонимом, или главой исполнительной власти (совершенно очевидно, что этот человек не мог сидеть без дела). Он умер во времена правления императора-стоика Марка Аврелия. Поэт Лукиан Самосатский назвал Флавия Арриана «лучшим образцом римлянина, стремившимся учиться всю свою жизнь». Я был бы рад, если бы мои лекции записывал такой студент!

Я тщательно изучил «Энхиридион»[162], составленный Аррианом на основе лекций Эпиктета, и выкристаллизовал из него двенадцать «духовных упражнений», или стоических принципов, как следует мыслить и поступать в повседневной жизни. Думаю, лучший способ начать практиковать их — переписать на лист бумаги и прикрепить на видное место. Также можно воспользоваться одним из множества приложений для смартфонов или ПК, чтобы каждый день вам демонстрировалась новая памятка из списка (в моей книге эти принципы представлены в той же последовательности, как в «Энхиридионе», а вы можете настроить демонстрацию списка в случайном порядке, чтобы было интереснее). Каждый день сосредотачивайтесь на конкретном совете — перечитайте его несколько раз, поразмыслите над ним, когда выпадает свободная минута, и старайтесь применять его на практике. Другими словами, прежде всего вы должны понять[163], как мыслили и — самое главное — как действовали стоики. Далее вы должны целенаправленно упражняться в применении этих принципов ко всем ситуациям в своей жизни — и значимым, и бытовым. В конце концов стоический образ мышления и действий станет вашей второй натурой, вы перестанете нуждаться в напоминаниях (хотя сам я до сих пор на всякий случай заглядываю в памятки на своем смартфоне) и превратитесь в современного стоика, который живет осмысленно и счастливо.

Приведенные ниже упражнения будут эффективнее, если рассматривать их через призму стоической философии. Поэтому, прежде чем приступать к обсуждению самих упражнений, позвольте мне напомнить вам основополагающие принципы стоицизма, о которых говорилось в этой книге.

Опираясь на беседы с нашим учителем Эпиктетом, мы узнали о трех кардинальных стоических дисциплинах: дисциплине желания, дисциплине действия и дисциплине согласия. Узнали мы и о их взаимоотношении с тремя областями обучения: физикой, этикой и логикой (я бы посоветовал вам вернуться к обсуждению этой темы во второй главе и освежить свои знания о дисциплинах и областях стоического обучения.) Три дисциплины стали логической основой для структуры глав моей книги. Квинтэссенция ключевых принципов стоического учения такова:

Добродетель есть высшее благо, а все остальное безразлично. Стоики позаимствовали эту идею у Сократа и считали добродетель наивысшим благом, поскольку это единственное человеческое качество, которое благотворно при любых обстоятельствах и помогает нам правильно использовать другие блага — здоровье, богатство, образование… Все остальное относится к разряду безразличных вещей, из которых добродетель нельзя обменять ни на что. Стоик может стремиться к приобретению предпочтительных безразличных вещей и избегать непредпочтительных безразличных при условии, что это не вынуждает его поступаться своей добродетелью. В современной экономической теории[164] эта система описывается теорией лексикографических предпочтений. К примеру, если вы хотите получить «Ламборгини», то, каким бы сильным ни было ваше желание, вы ни за что не обменяете свою дочь на автомобиль. Причина — в несоизмеримых лексикографических уровнях этих двух «благ».

Жить согласно с природой. Это значит применять разум к социальной жизни. Стоики считали, что, наделив нас определенными качествами, Вселенная указала нам, как мы должны жить. Люди по своей природе — социальные животные, наделенные разумом, и отсюда следует, что наше предназначение — применять свой разум для построения лучшего общества.

Дихотомия контроля. Одни вещи находятся под нашим контролем, другие нет (хотя на некоторые из них мы можем повлиять). Если мы здоровы психически, наши решения и поступки всецело находятся под нашим контролем. Все остальное — вне него. Следовательно, мы должны заботиться о том, что зависит от нас, а ко всему остальному относиться безразлично.

Выполняя духовные упражнения, мы должны помнить о том, что их предназначение — развить у нас четыре кардинальные стоические добродетели:

(Практическую) мудрость — умение правильно ориентироваться в сложных жизненных ситуациях.

Мужество — способность вести себя физически и нравственно правильно перед лицом любых обстоятельств.

Справедливость — способность относиться к каждому человеку независимо от его положения в обществе по-доброму и с сочувствием.

Умеренность — проявление воздержанности и самоконтроля во всех сферах жизни.

Ну вот мы и освежили в памяти основные принципы, которые лежат в основе стоической системы. Теперь мы хорошо экипированы для того, чтобы приступить к освоению двенадцати духовных упражнений, извлеченных мною из «Энхиридиона» Эпиктета (а точнее говоря, Флавия Арриана):

1. Анализируйте ваши впечатления. «Так вот старайся говорить[165] всякой неприятной фантазии [впечатлению]: «Ты являешься всего лишь умственным представлением и притом вовсе не тем, чем кажешься». Затем исследуй его и испытай по тем правилам, какие у тебя имеются. Прежде всего задайся вопросом, относится ли это видение к тому, что в нашей власти, или к тому, что вне ее. И если оно относится к тому, что вне нашей власти, то пусть у тебя под рукой будет следующее суждение: «Ко мне это отношения не имеет» [«Это не моя забота»]».

С этого классического принципа дихотомии контроля я и начал свою книгу. Эпиктет советует нам развивать привычку применять одну из основных его доктрин: всегда анализировать свои впечатления, то есть наши первичные реакции на события, людей и сказанные нам слова. Для этого необходимо удерживать себя от поспешных эмоциональных реакций, отстраняться от ситуации, чтобы дать себе простор для рационального обдумывания, и задаваться вопросом, находится ли это в нашей власти (и тогда мы должны предпринять соответствующие действия) или нет (значит, это не ваша забота).

Например, за несколько дней до написания этой главы я отравился испорченной рыбой и целых два дня влачил поистине жалкое существование. Обычно в таких ситуациях люди жалуются и ищут сочувствия. Однако, проанализировав свои первоначальные «впечатления», я осознал, что биохимия моего организма и его борьба с токсинами определенно не находятся в моей власти (хотя решение съесть рыбу в конкретном ресторане, конечно же, полностью зависело от меня) и я не могу изменить того, что уже случилось. А раз так, жаловаться и возмущаться не имело смысла. И хотя людям свойственно искать сочувствия у других, когда им плохо, стоики считали неприемлемым навязывать свои проблемы окружающим, если те ничем не могут помочь. Другими словами, стоики считали, что можно и должно сочувствовать другим людям, но просить сочувствия самому — слишком эгоцентрично и потому неприемлемо. Поэтому я последовал совету Эпиктета: отнесся к случившемуся как к биологическому факту, предпринял надлежащие медицинские меры (выпил пробиотики) и выработал правильное отношение к этой ситуации. Оно было таким: «Да, сейчас я не в состоянии работать и писать. Надо подождать, пока я поправлюсь, а пока вместо работы я могу заняться чем-то другим».

Слова Эпиктета: «Это не моя забота» — часто истолковывают неверно. Речь идет не о том, что мы не должны заботиться о происходящем с нами. Например, пищевое отравление как нельзя лучше напомнило мне, что стоики считали здоровье предпочтительной безразличной вещью, то есть тем, к чему нужно стремиться, но, разумеется, не поступаться при этом своей личностной целостностью и добродетелью. Но если вы действительно ничего не можете сделать в данной ситуации, то должны перестать «заботиться» о ней, поскольку она находится вне вашего контроля. Ларри Беккер называет это «аксиомой нецелесообразности» и дает ей предельно четкую формулировку: «Агенты не должны пытаться делать что-либо[166] (или быть кем-либо), если это является логически, теоретически или практически невозможным». Очень мудрые слова, на мой взгляд.

2. Напоминайте себе о бренности вещей. «В каждом из предметов[167], очаровывающих душу, приносящих пользу и вызывающих к себе любовь, помни говорить себе, каков он, начав с предметов самых незначительных. Если ты любишь горшок, говори: «Я люблю горшок [вещь из хрупкого фарфора]». Ведь если он разобьется, это не приведет тебя в смятение. Если ты любишь своего ребенка или жену, говори, что ты любишь человека [смертного]. Ведь если он умрет, это не приведет тебя в смятение».

Этот отрывок из «Энхиридиона» неизменно шокирует студентов, услышавших его впервые. Но именно это положение стоической мудрости чаще всего подвергается неправильному толкованию и даже намеренному утрированию. Вот почему так важно разобраться, что же имеет в виду Эпиктет. Понятно: больше всего смущает то, что философ сравнивает отношение к горшку с отношением к жене и ребенку. Ограничься он первым примером, мы бы восприняли его высказывание как разумное напоминание о том, что не следует привязываться к вещам. Возможно, оно прозвучало бы даже как предостережение против потребительства. (Потребительство вовсе не современное американское явление; оно процветало еще в Римской империи — конечно, среди тех, кому это было по карману.) Однако вторая часть этого фрагмента показывает по-настоящему глубокое понимание человеческой природы, и для ее правильного истолкования могут потребоваться некоторые дополнительные разъяснения. Если на то пошло, стоицизм был задуман как философия любви, а не как философия бездушного пренебрежения к людям и их страданиям.

Во-первых, давайте вспомним исторический контекст: Эпиктет писал во времена, когда даже императоры (например, Марк Аврелий) теряли своих детей и любимых людей, умиравших преждевременной смертью в результате болезней, войн и случайного насилия. И хотя сегодня большинство жителей развитых стран мира (особенно белых мужчин) избавлены от этих опасностей, человеческая жизнь все равно остается эфемерной. Люди, к которым мы глубоко привязаны, могут покинуть нас в любую минуту без предупреждения.

Второе и наиболее важное: Эпиктет призывает здесь не к бесчеловечному равнодушию по отношению к нашим близким, а к абсолютно противоположному: мы должны ценить своих близких и каждую проведенную с ними минуту, должны помнить о том, что они вскоре могут нас покинуть. Каждый, кто терял любимых и родных, понимает, о чем говорит Эпиктет. Когда римские военачальники праздновали свои военные триумфы в Вечном городе, кто-нибудь время от времени шептал им на ухо: «Memento quod est homo» («Помни, что ты только человек»). И мы тоже должны помнить об этом в нашей жизни и в наших отношениях с близкими людьми.

Позвольте мне снова привести пример из собственной жизни. Примерно в то время, когда я всерьез заинтересовался стоицизмом, моя мать умерла от рака. За 10 лет до этого по той же причине я потерял отца (вероятно, в обоих случаях болезнь была спровоцирована курением). Обе эти потери глубоко затронули меня, но не потому, что меня связывали с родителями идиллические отношения (вовсе нет; фактически меня вырастила и воспитала бабушка по отцовской линии и ее муж, мой приемный дед), а потому, что меня покинули два человека, благодаря которым я пришел в этот мир. Потеря родителей для большинства из нас становится значимым переходным моментом в жизни. Их смерть перенести очень тяжело, какими бы ни были обстоятельства в каждом конкретном случае. Тем не менее я заметил, что мое отношение к болезни и последующей смерти каждого из моих родителей отличалось.

Когда у моего отца диагностировали сразу несколько типов рака, я просто не мог осознать, что нам осталось провести вместе ничтожно малое время. Но, хотя было очевидно, что срок его жизни существенно сократился (он умер в возрасте 69 лет), и нас разделяло почти 7000 километров (он жил в Риме, я — в Нью-Йорке), я вел себя так, будто впереди у нас была вся жизнь, и отказывался признать тот очевидный факт, что мой отец скоро умрет. Он прожил еще пять лет, но его окончательное угасание и смерть все равно застали меня врасплох: когда папа скончался, я как раз ехал в нью-йоркский аэропорт, чтобы лететь в Рим.

Я всегда корил себя за свою реакцию на болезнь отца, пока стоицизм не научил меня тому, что бессмысленно сожалеть о вещах, которые мы не можем изменить, и следует не зацикливаться на прошлом, а извлекать из него полезные уроки. Что я и сделал, когда стало известно о болезни моей матери. Она угасла быстрее отца: сначала ей поставили ошибочный диагноз, поэтому, когда выяснилась правда, болезнь уже быстро прогрессировала. Я приехал в Италию и сопровождал маму в ее тяжелом пути с полным осознанием и принятием происходящего. Каждый раз, оставляя ее в больнице и целуя на прощание, я вспоминал суровые, но правдивые слова Эпиктета. Я не знал, увижу ли ее на следующий день. Мне не становилось легче, поскольку стоицизм — не волшебная палочка. Но я старался присутствовать hic et nunc — здесь и сейчас, как говорили древние римляне. Именно такую осознанность Эпиктет старался привить своим ученикам: несмотря на слова «это не приведет тебя в смятение» (перевод не совсем точно передает смысл древнегреческого оригинала), он призывает не к равнодушию, а наоборот — ценить то, что мы имеем в данный момент, заботиться о том, что нам дорого, потому что завтра судьба может нас этого лишить.

3. Всегда делайте оговорку. «Всякий раз, когда ты собираешься[168] взяться за какое-нибудь дело, напоминай самому себе о том, какого рода это дело. Если ты отправляешься помыться, представь себе происходящее в бане — там люди брызгают на соседей водой, толкаются, бранятся, крадут друг у друга. Вот так с большей для себя безопасностью ты возьмешься за это дело, если тотчас скажешь самому себе: «Я хочу помыться и при этом сохранить свое естественное намерение [следовать своей природе, применяя разум к социальной жизни]». И точно так же в каждом деле. Ведь таким образом, если что-то помешает тебе помыться, у тебя будет наготове сказать: «Я хотел не только помыться, но и сохранить мое естественное намерение. Но я не смогу сохранить его, если стану негодовать на происходящее»».

Действительно, многие люди негодуют на происходящее, если оно даже незначительным образом отличается от их мысленных представлений. Они считают, что плохое может происходить только с другими людьми (возможно, потому, что они это заслужили), а у них все должно быть так, как они задумали. Но стоики советуют нам во всех начинаниях помнить (делать оговорку): мы полагаем, а жизнь располагает.

Чтобы объяснить этот принцип, Эпиктет прибегает к простой метафоре с походом в баню. Или, скажем, вы хотите пойти в кино, насладиться фильмом и чтобы при этом зрители на соседних креслах не светили вам в глаза своими смартфонами, потому им нужно срочно прочитать чье-то сообщение. Эти светящиеся экраны раньше жутко раздражали меня, и я ввязывался с такими людьми в острые перепалки, которые, конечно же, ни к чему не приводили. Сегодня в подобных ситуациях я применяю два стоических принципа, о которых уже говорил: во-первых, я вспоминаю о дихотомии контроля. Решение пойти в кино всецело зависит от меня (в конце концов, я могу посмотреть фильм дома или заняться чем-то совсем другим), так же как и моя реакция на поведение посторонних людей. И хотя не в моей власти управлять чужим поведением, я могу повлиять на него: например, вежливо объяснить беспокойным зрителям неприемлемость их поведения или пойти к директору кинотеатра и (опять же спокойно и вежливо) пожаловаться на ситуацию, поскольку обязанность администрации — обеспечить условия, при которых люди, купившие билеты, получат приятный опыт во время просмотра фильма.

Во-вторых, еще раз повторю что Эпиктет не советовал нам пассивно принимать чужое хамство, а скорее напоминать себе: мы можем поставить перед собой определенную цель, но быть готовыми к тому, что все пойдет не так, как мы хотели. В этом случае у нас есть выбор: либо начать негодовать и тем самым ухудшить ситуацию, либо вспомнить о нашей главной задаче: быть порядочным человеком, который всегда сохраняет свою целостность и воздерживается от недобродетельных поступков (например, не отвечает оскорбительным поведением на неприемлемые поступки другого человека).

В стоическом фольклоре есть хорошая метафора, наглядно иллюстрирующая эту мысль. Ее приписывают Хрисиппу, третьему по счету главе стоической школы в Афинах. Предположительно она была изложена в одном из утерянных томов «Бесед» Эпиктета. Представьте себе собаку, привязанную к повозке. И вот эта повозка начинает двигаться, разумеется, в направлении, выбранном возницей, а не собакой. Но поводок довольно длинный, и у собаки есть выбор. Первый вариант: следовать за повозкой, на движение которой она повлиять не в состоянии. Одновременно собака может исследовать окрестности, заниматься собственными делами и в целом наслаждаться прогулкой. Второй вариант: упорно сопротивляться. Тогда на протяжении всего пути собаку будут пинать, ругать, волочить на поводке, и она впустую потратит время и силы, а вместо удовольствия от путешествия испытает боль и разочарование. Конечно, человек не собака: мы понимаем, что Вселенная подчиняется Божьей воле (если мы придерживаемся религиозных убеждений) или же объективным причинно-следственным связям (если у нас более светское мировоззрение). Но пока мы живы и здоровы, у нас есть некоторый простор для маневров и мы можем насладиться «прогулкой», даже если знаем обо всех ограничениях и о том, что наши желания и цели сопровождаются одной кардинальной оговоркой: если на то будет воля судьбы (возницы, Бога, Вселенной). Вот что означает стоический принцип делать все «согласно с природой».

Есть и еще один вариант интерпретации послания, заложенного в этом стоическом принципе. Мой друг Билл Ирвин доступно растолковал его в своей книге «Путеводитель по хорошей жизни: Древнее искусство стоической радости» (A Guide to the Good Life: The Ancient Art of Stoic Joy), за что я ему очень благодарен. Предположим, вы играете в теннис или ожидаете повышения по службе. Билл интерпретирует стоический подход к обеим ситуациям в свете интернализации целей. Хотя мы считаем, что наша цель — выиграть теннисный матч или получить повышение, эти результаты находятся вне нашей власти: мы можем на них только повлиять. Поэтому мы должны поставить перед собой такую цель, которая всецело находится в нашей власти и реализации которой не сможет помешать даже судьба. Например, такой целью может быть решение показать лучшую игру, на которую мы способны, или работать максимально эффективно и качественно, независимо от того, повысят нас или нет. Следуя древнеримскому правилу repetita iuvant («Повторение — мать учения»), повторю: речь идет не о том, чтобы пассивно смириться с поражением в теннисном матче или с несправедливостью, если вас лишили заслуженного повышения. Речь о том, чтобы мудро признать: иногда обстоятельства складываются не в нашу пользу, даже если мы стараемся изо всех сил. Умение не путать свои желания, даже вполне обоснованные, с объективным ходом вещей во Вселенной — один из признаков мудрости человека.

4. Как я могу применить добродетель здесь и сейчас? «Помни, что в каждой случайности[169] следует искать, обращаясь к самому себе, какой способностью ты обладаешь для пользования ею. Если ты увидишь красивого юношу или девушку, ты обретешь способность воздержания. Если будет предложен труд [или боль], ты обретешь выдержку, а если подвергнешься поношению, обретешь терпение. И тебя, обретающего такую привычку, не увлекут за собой твои фантазии [со временем ты обретешь уверенность, что нет такого случая, достойно вынести который у тебя нет нравственных сил]».

Я считаю этот отрывок одним из самых мощных и вдохновляющих в стоической литературе. Бывший раб Эпиктет, страдающий хромотой, советует нам использовать любую трудную ситуацию для упражнения в добродетели, чтобы самосовершенствоваться и стать лучшим человеком. Согласно учению стоиков, каждый жизненный вызов — прекрасная возможность поработать над собой, и Эпиктет указывает, как искушения или трудности способствуют укреплению определенной добродетели. Например, когда вы видите привлекательного человека, то учитесь сдерживать свою плотскую страсть (конечно, это не касается случаев, когда ваша страсть взаимна и не причиняет страданий другим людям). Так вы учитесь лучше контролировать себя и постепенно меняете свое мышление настолько, что попросту перестаете испытывать искушение. Второй пример совсем иного рода, но стоики интерпретировали его так же, как и первый: болезнь и боль находятся вне вашей власти — им подвержены все люди независимо от своей воли, — но вы можете управлять ими не только с помощью лекарств (учение стоиков никоим образом не исключает использования медицины), но и с помощью своего психологического настроя. Недаром одна из самых известных фраз Эпиктета гласит: «Проявляй терпение и терпимость»[170]. Но при этом нельзя забывать, что целью стоиков была вовсе не несчастная, полная страданий жизнь. Наоборот, они стремились к состоянию apatheia. Несмотря на свое созвучие со словом «апатия», приобретшим сегодня негативную окраску, оно означает спокойствие духа и невозмутимость в любой жизненной ситуации.

Чтобы проиллюстрировать это, позвольте мне снова прибегнуть к примеру из собственной жизни. Как-то раз я решил приготовить себе на ужин вкуснейшую пасту. Начал нарезать лук, но так торопился, что сильно порезал левый безымянный палец. Рана оказалась настолько глубокой, что даже сейчас, спустя год с лишним, чувствительность пальца так полностью и не восстановилась. Отчетливо помню, что в момент пореза мой образ мыслей разительно отличался от того, каким он был до обращения к стоицизму. Я посмотрел на свой почти разрезанный пополам палец и решил, что паниковать — не лучшая идея, гораздо рациональнее немедленно отправиться в ближайшую больницу и получить квалифицированную медицинскую помощь. По пути в госпиталь я занимался premeditatio malorum (предвидением бед): что самое плохое может случиться в моей ситуации? И как я к этому отнесусь? Худший сценарий: я потеряю какое-то количество крови, потерплю боль и лишусь части пальца. Не так уж и страшно, ведь я не пианист, свои научные работы проворно печатаю на компьютерной клавиатуре двумя пальцами, и такое увечье не слишком испортит мой внешний вид, чтобы вызвать проблемы в личной жизни. Я решил, что вполне могу пережить это. Когда я добрался до больницы, все обошлось на удивление благополучно: медики спасли мой палец, и сейчас я даже иногда использую его, когда печатаю научные статьи. Моим романтическим отношениям тоже не было нанесено урона, о чем я с радостью вам и сообщаю.

5. Остановитесь и сделайте глубокий вдох. «Помни, что обижает не тот[171], кто бранится или бьет, но мнение об этих вещах, будто бы они причиняют обиду. Итак, всякий раз, когда кто-то станет раздражать тебя, знай, что тебя привело в раздражение твое мнение. Поэтому старайся прежде всего не дать увлечь себя собственным представлениям. Ты легко справишься с собой, лишь только получишь время на передышку».

Как мы уже знаем, стоики призывали воспринимать оскорбления так, как если бы вы были камнем. (Вы когда-нибудь пробовали оскорбить камень? Получилось?) Некоторые советовали реагировать на них с чувством юмора. И это возможно, надо лишь научиться сдерживать импульсивные и инстинктивные реакции в потенциально проблематичных ситуациях. А еще овладеть искусством рационально исследовать наши первоначальные впечатления — негативные, например оскорбления, или позитивные (такие как плотская страсть). Однако для этого нужно перейти из возбужденного в другое, особое состояние. Как его достичь? Прежде всего следует остановиться, сделать глубокий вдох, может быть, прогуляться вокруг квартала и только потом бесстрастно (спокойно и невозмутимо, а неравнодушно) обдумать произошедшее. Это очень простой совет, следовать которому подчас невероятно сложно, но очень-очень важно. Начните применять его в жизни, и вы немедленно увидите значительные улучшения. Другие люди тоже их увидят и будут говорить вам об этом. Я уже потерял счет ситуациям, когда соблюдение этого правила помогло мне избежать конфликта и сохранить хорошее настроение себе и другим.

Наверняка вы знаете знаменитый слоган компании Nike: «Just do it» — «Просто сделай это». Так вот, стоики бы с этим не согласились. Прежде чем что-либо начать, необходимо остановиться, подумать и решить, следует ли это делать. Представьте, от скольких неприятных переживаний вы бы избавили себя и других, сколько бы трудных и неловких ситуаций избежали бы и вообще насколько увереннее и позитивнее вы бы себя чувствовали сегодня, если бы начали практиковать это правило много лет назад. Как сказал наш учитель Эпиктет: «И если тебе предстоит нечто приятное или трудное[172], славное или бесславное, помни, что настал час твоего состязания, начались Олимпийские игры, и уже нельзя ничего откладывать, и что в один день успех либо гибнет, либо обретается». Олимпийские игры вашей жизни уже начались, так что поспешите принять в них участие уже сегодня, а не завтра.

6. Смотрите на ситуацию со стороны. «Замысел природы можно постичь[173] из того, в чем мы с ней не противоречим друг другу, например, когда слуга соседа разобьет кубок, принято тотчас говорить, что в этом нет ничего необычного. Знай, что, когда будет разбит и твой кубок, тебе следует поступить точно так же, как когда разбился кубок соседа. Перенеси это и на вещи более значительные. Умер чей-то ребенок или жена? Всякий скажет, что такое свойственно людям. Но когда у кого-нибудь самого кто-то умрет, он тотчас кричит: «Увы, я несчастный!» Следовало ему, однако, помнить, что мы испытываем, услыхав о несчастьях других».

Это очень интересное духовное упражнение: Эпиктет напоминает нам, как по-разному мы относимся к одному и тому же событию, когда оно происходит с другими людьми и когда затрагивает непосредственно нас. Естественно, гораздо легче сохранять невозмутимость (еще раз прошу не путать ее с эмоциональным равнодушием), когда мелкие или большие несчастья происходят с соседом. Но почему? Что заставляет нас думать, будто мы — любимчики Вселенной, которые ограждены от всех невзгод?

Предположим, мы сумеем принять и даже усвоить (а это гораздо сложнее), что мы ничем не отличаемся от остальных жителей планеты и, следовательно, должны одинаково воспринимать происходящее с другими людьми и нами самими. Но тогда получается, что правильное отношение в подобных ситуациях — не невозмутимость, а, наоборот, способность сопереживать и сострадать другим людям, как самому себе. У стоиков есть два ответа на этот аргумент: один основан на эмпирическом факте, другой — на философских принципах. Эмпирический аргумент состоит в том, что люди физиологически неспособны на такую степень эмпатии. Если мы будем горевать по каждому умершему человеку на Земле так же, как горюем из-за смерти любимых и близких людей, мы попросту не выживем. Философский аргумент состоит в том, что мы гораздо ближе к истине, когда говорим другим людям «Я искренне сожалею, но такова жизнь», чем когда начинаем жаловаться на несправедливость судьбы. Расстраиваться из-за несчастных случаев, травм, болезней и смерти тех, кто нам дорог, вполне естественно (конечно, соизмеримо тяжести случившегося: разбить кубок и потерять жену — вовсе не одно и то же!). Но мы можем найти утешение в понимании того, что такие несчастья неизбежны, они в порядке вещей. У Вселенной нет любимчиков.

Я нашел обе интерпретации этого принципа весьма полезными в жизни. Например, стал спокойнее относиться к чувствам окружающих меня людей, когда они слишком остро реагируют на свои несчастья. В то же время я помню слова Эпиктета о том, что мы склонны реагировать иначе, когда подобные вещи случаются с нами. Поэтому, когда наступает мой черед принять удар, я мгновенно напоминаю себе, что подобное происходило практически со всеми, кого я знаю, так что я не исключение. Привычка смотреть на случившееся со стороны и помещать свою проблему буквально в общечеловеческий контекст помогает мне относиться ко всему с бо́льшим спокойствием и невозмутимостью, которых мне так не хватало прежде, до моей увлеченности стоицизмом.

7. Лучше говорить мало, но по существу. «По большей части храни молчание[174]. В противном случае веди немногословную речь о необходимом. Изредка, когда требуют обстоятельства, говори, но не о случайных вещах — гладиаторах, конных ристаниях, атлетах, кушаньях и напитках, о чем обычно ведут речи. В особенности ничего не говори о людях с порицанием или похвалой и не сравнивай их».

Должен признать, что мне с трудом дается это духовное упражнение: отчасти из-за моего несколько раздутого эго, отчасти — из-за профессиональной привычки много говорить и учить окружающих, ведь я преподаватель. Но когда я следую этому совету, результаты поражают меня. Мало кто желает слушать лекции за ужином или на светском приеме. Если уж на то пошло, мало кто вообще любит выслушивать лекции! Поэтому одним из побочных эффектов воздержания от них станет то, что вы станете более желанным гостем на любых мероприятиях.

При ближайшем рассмотрении приведенный Эпиктетом перечень тем, на которые не стоит говорить, весьма показателен. Сегодня вместо гладиаторов мы обсуждаем звезд спорта, кино, музыкальной индустрии и прочих «селебритис» (которые, как поется в мюзикле «Чикаго», «знамениты лишь тем, что они знамениты»). Почему же мы должны воздерживаться от таких разговоров или по крайней мере предаваться им как можно реже? Да потому что это пустая болтовня. Какое нам дело до того, что съела на завтрак и с кем провела ночь какая-нибудь звезда? Это может прозвучать высокомерно и оскорбительно, но интерес к подобным вещам есть признак неглубокого ума. Проблема в том, что мы считаем, будто «серьезные» разговоры скучны и требуют гораздо больше знаний, концентрации внимания и умственных усилий, чем приятная легкая беседа. Но вспомним участников древнегреческих «симпозиумов» или их римского эквивалента — «конвивиумов» (проще говоря, пиршеств). Они считали, что хорошая вечеринка невозможна без дискуссий на философские, политические и прочие «серьезные» темы. А чтобы сделать разговор более приятным, древние греки и римляне подавали легкое вино и закуски. В эпоху Просвещения по всей Европе открывались частные «салоны», где собирались самые передовые люди того времени (и, разумеется, обычная знать) и где явно не было места скуке.

Вторая категория разговоров, которые Эпиктет советовал избегать «в особенности», касается сплетен и суждений о людях. Давайте остановимся на этом подробнее. Сплетни появились в человеческом обществе, вероятно, как способ «сбора информации» о членах своего племени, что очень полезно, когда ваше выживание зависит от надежности окружающих нас людей. Да и в наши дни нам необходимо получать подробную информацию о людях, с которыми мы взаимодействуем: так легче решить, можем ли мы положиться на них как на спутников жизни, друзей, деловых партнеров, коллег и так далее. Однако это все же лучше делать напрямую, основываясь на том, что человек говорит и, главное, что он делает. Сплетничать о тех, кто не имеет возможности защитить себя, — нарушение добродетелей с точки зрения стоиков, и мы роняем свое достоинство каждый раз, когда участвуем в подобных разговорах.

Этот совет Эпиктета основан на общем стоическом принципе, согласно которому мы должны рационально выбрать лучший образ действий и затем соответствующим образом менять свое поведение. Поначалу такое изменение дается с трудом и даже кажется противоестественным, но потом формируется привычка, и нам становится проще придерживаться правильного поведения, пока мы не достигнем момента, когда уже не можем представить, что когда-то вели себя иначе. То есть я не предлагаю вам внезапно и резко изменить свое социальное поведение. Просто попробуйте и посмотрите, что получится. Начните меньше говорить о «гладиаторах» и иногда заводите разговоры на более «серьезные» темы — о том, что вы недавно прочитали, увидели или о чем размышляли. Вы будете приятно поражены результатом! Я сам удивляюсь, насколько больше мне стали нравиться вечеринки.

8. Выбирайте правильных друзей. «Пиры с людьми посторонними[175] и непричастными к мудрости отвергай. Но, если когда-нибудь доведется, внимательно следи за тем, чтобы не опуститься до поведения невежды. Знай, что если друг твой замаран, то, общаясь с ним, даже если сам был чист, неизбежно замараешься».

Перечитывая этот совет, я всегда улыбаюсь, ведь он — еще один пример стоической прямоты, которая неизменно шокирует современную чувствительность. Но чем больше я размышляю над рекомендациями Эпиктета, тем больше убеждаюсь, что для современных людей такой шок может быть полезен. Действительно, для наших ушей этот совет звучит недопустимо высокомерно, но даже по небольшом размышлении становится ясно: это не так. Прежде всего помните, что этот совет дает бывший раб, который учил своей философии не в аристократических особняках, где собиралось избранное общество, а в общественных местах, куда имел доступ всякий. Под людьми «причастными к мудрости» Эпиктет имел в виду вовсе не академиков (поверьте мне, с большинством из них невозможно общаться!), а людей, которые хотят развивать свои добродетели и совершенствовать свой характер. С античной точки зрения, которую следует позаимствовать и нам, в этом смысле каждый должен стремиться стать философом, то есть применять разум для достижения благополучия — как своего собственного, так и всего общества. Если говорить еще более обобщенно, этот совет — простое напоминание о том, что наша жизнь коротка, в ней много соблазнов и пустых занятий, поэтому мы должны внимательно относиться к тому, с кем и как проводим время.

Я пытаюсь понемногу применять это правило к своим социальным взаимодействиям, тем более что оно хорошо сочетается с предыдущим упражнением — говорить меньше, но по существу. Я не просто подчистил список «друзей» на Facebook (хотя сделал и это тоже), я действительно стал обращать внимание на то, с кем и почему я провожу свое время. Как говорил Аристотель (не стоик!), в идеале мы должны выбирать друзей, которые лучше нас, чтобы можно было учиться у них. Или по крайней мере таких друзей, которые станут зеркалом нашей души, помогут увидеть все наши недостатки и понять, над чем нужно работать.

9. Отвечайте на оскорбления с юмором. «Если сообщат, что кто-то плохо отзывается о тебе[176], не старайся оправдываться. Напротив, ответь: «Этот человек не знал о прочих моих пороках, иначе он не ограничился бы только этими»».

Этот пример лучше других демонстрирует, что Эпиктет обладал глубокой мудростью и тонким чувством юмора: вместо того чтобы обижаться на чьи-то оскорбления (которые находятся вне вашего контроля), ответить на них самоуничижительной репликой. Вам станет легче, а ваш обидчик будет обезоружен. Уже упомянутый Билл Ирвин рассказывает аналогичную историю из своей жизни. Однажды в коридоре его остановил университетский коллега и сказал: «Я как раз думал над тем, не стоит ли мне процитировать в своей новой статье ваше последнее эссе». Поначалу Билл был польщен, решив, что коллега по достоинству оценил его научную работу (уж поверьте мне, такое случается нечасто, особенно на кафедрах философии). Однако тот продолжил: «Но вот никак не могу решить: вы написали это, потому что заблуждаетесь сами или же потому что хотите ввести в заблуждение других?» Большинство людей обиделись бы на такие слова, которые могли быть как беззлобным «замечанием» (как известно, межличностные коммуникации не самое сильное качество академиков), так и намеренным оскорблением. Но вместо того, чтобы броситься на защиту своей статьи или выдать ответную шпильку, Билл отреагировал как настоящий стоик: он сделал глубокий вдох, улыбнулся и сказал: «О, вы считаете мое новое эссе полной ерундой? Да вы просто не читали других моих работ!»

Я пытаюсь применять этот совет в подобных ситуациях, хотя еще и не достиг совершенства. Но положительные результаты уже есть: мне стало гораздо проще жить. В молодости я был довольно мнительным и склонным к обидам, мог терзаться часами и даже не спать всю ночь, услышав «оскорбительные» слова, особенно если они исходили от человека, которым я восхищался или считал своим другом. Теперь этого нет. Я следую совету Эпиктета и Билла Ирвина и смеюсь над оскорблениями (с которыми, впрочем, сталкиваюсь крайне редко).

Лучшее место для тренировки того, что Билл называет «пацифистским отношением к оскорблениям», конечно же, интернет. В профессиональных целях я веду два блога[177] и активно пользуюсь несколькими социальными сетями[178], где процветает троллинг, неприемлемая игра на публику и обычное хамство. Поэтому еще до того, как я заинтересовался стоицизмом, мне пришлось ввести строгие правила поведения для своих читателей и подписчиков и, разумеется, для самого себя. Совет Эпиктета относиться к оскорблениям с юмором сделал мою виртуальную жизнь еще более приятной. Однако в первую очередь я следую его предыдущему совету — говорить меньше, но по делу: я стараюсь больше слушать (или читать) и гораздо меньше, чем раньше, ввязываться в виртуальные дискуссии. Иногда я вообще не отвечаю на комментарии. Что еще важнее, я начал усваивать, что независимо от намерения оскорбляющего человека именно вы позволяете его словам стать оскорблением, воспринимая их как таковое.

Между тем следует сделать две важные оговорки. Прежде всего этот совет не следует рассматривать как призыв игнорировать серьезную травлю — в реальном или виртуальном мире. Травля или буллинг неприемлемы ни при каких условиях и должны пресекаться в зародыше, особенно когда они нацелены — как это часто бывает — на несовершеннолетних детей или на людей, страдающих психологическими проблемами (что делает их особенно уязвимыми). Но совет Эпиктета применим и в таких ситуациях. Эти два подхода — стараться устранить саму проблему и одновременно повысить свою психологическую устойчивость — не исключают, а, наоборот, дополняют друг друга. Зачем выбирать одну из двух стратегий, если можно использовать обе и получить гораздо более эффективный результат? Практикуя правильное отношение к оскорблениям, вы станете увереннее в себе, и это позволит вам еще спокойнее реагировать на разного рода буллинг. Вы также поймете, что подобное поведение, особенно со стороны «взрослых» людей, есть признак откровенной инфантильности, и это знание еще больше укрепит вашу психологическую устойчивость.

Вторая оговорка вытекает из возражения, которое я часто слышу в ответ на этот конкретный совет: а вдруг то, что вы воспринимаете как оскорбление, на самом деле является конструктивной критикой? Отшучиваясь от такого критического замечания, вы не просто предстаете высокомерным в глазах другого человека, но и упускаете возможность для самосовершенствования.

Здесь следует напомнить, что одна из четырех основных стоических добродетелей — мудрость, и она позволяет отличать конструктивную критику от оскорблений. Зачастую разница слишком очевидна, и даже не нужно быть мудрецом, чтобы отличить одно от другого. Тем не менее, когда вы слышите то, что кажется вам оскорблением, стоит задать себе такой вопрос: это сказал ваш друг или человек, которого вы уважаете? Если да, то, скорее всего, это дельный совет или замечание, сделанные в несколько прямолинейной и резкой манере, но с добрыми намерениями. Даже если человек не относится к разряду тех, от которых вы можете ожидать конструктивную или полезную критику, возможно, он видит нечто, чего не видите вы? В этом случае также стоит проигнорировать неприятную форму и сосредоточиться на содержании, возможно, полезном для вас. Наконец, если вы придете к выводу, что это намеренное оскорбление, используйте его себе на благо — как возможность для укрепления своих добродетелей.

10. Не говорите много о себе. «В беседах не упоминай часто[179] и неуместно о своих делах и невзгодах. Ведь насколько тебе приятно вспоминать о пережитом, настолько же другим будет малоприятно слушать о твоих злоключениях».

Должен признаться, что часто я не в состоянии следовать этому совету (виной тому мое эго и профессиональная преподавательская привычка, о которых я уже говорил), но я стараюсь. Когда мне это удается, я не только чувствую себя намного лучше психологически, но и получаю больше удовольствия от общения с другими людьми. Я чувствую себя лучше, потому что, как мы уже видели в других духовных упражнениях — и что прекрасно понимали стоики, — способность к самоконтролю доставляет человеку своеобразное удовлетворение. Лучше всего это можно проиллюстрировать на примере со спортзалом. Не знаю, как у вас, но, когда я прихожу в тренажерный зал и администратор за стойкой, широко улыбаясь, приветствует меня словами «Приятной тренировки!», я всегда испытываю недоумение: как тренировка вообще может быть приятной?! Да, я знаю, некоторые действительно наслаждаются физическими нагрузками, но большинство людей — нет. Тем не менее мы ходим в спортзал, поскольку осознаем все преимущества занятий спортом и решаем, что они стоят этих мучений. В конце тренировки, добравшись до душа, мы испытываем чувство глубокого удовлетворения — не только от полученной физиологической пользы для тела, но и потому, что можем похлопать себя по плечу и сказать: «Это было непросто, но я себя переборол, я сделал это!»

Что касается положительного влияния этого стоического правила на качество ваших социальных взаимодействий, то оно очевидно: никто не любит смотреть слайд-шоу ваших фотографий из недавнего отпуска (даже если вы демонстрируете их на новеньком iPhone последней модели), никто не любит рассказы других людей о себе. Мы не настолько интересны окружающим, как это нам кажется. Так что поверьте мне (и Эпиктету): осознание и соблюдение этой основополагающей истины человеческого общения сделает ваших друзей и знакомых только счастливее.

11. Говорите без осуждения. «Некто моется быстро?[180] Не утверждай, что он моется плохо, но скажи, что он моется быстро. Некто пьет много вина? Не утверждай, что он поступает плохо, можно только сказать, что он много пьет. Ведь, не разобравшись в этом, откуда ты можешь знать, действительно ли он поступает плохо. Таким образом, ты не сможешь брать воспринимаемые образы вещей, а соглашаться при этом с другими тобой не воспринятыми».

Это очень полезное и типично стоическое правило, и я работаю над ним, хотя пока не очень успешно. Мы должны отличать реальные факты, с которыми можем соглашаться, если они подтверждаются нашими наблюдениями, от оценочных суждений. Последних нам следует избегать, поскольку обычно у нас нет необходимой информации для их вынесения.

Каждый день нам представляются возможности применить этот стоический принцип на практике. Ваша подруга перестала следить за собой? Попробуйте мысленно описать, что вы видите, но при этом избегайте оценок, не ставьте подруге «диагноз». Затем задайтесь вопросом: а почему это происходит? Неужели эта женщина хочет стать менее привлекательной или здоровой? Вряд ли. Может, есть более глубокие причины, и вместо того, чтобы критиковать внешность подруги, вам следует предложить ей помощь? Вот другая ситуация: ваш коллега нагрубил вам или другому человеку в вашем присутствии. Вам очень хочется в ответ осыпать его «уместными» эпитетами — вслух или мысленно. Но остановитесь, вспомните: а вы когда-нибудь кому-нибудь грубили? Да. Вы делали это потому, что относитесь к другим людям, как к мусору? Вряд ли. Скорее всего, вы сорвались по другим причинам. По каким? И какую бы вы хотели видеть реакцию на свою вспышку гнева? Теперь вернитесь к ситуации с раздраженным коллегой и подумайте, как вы можете применить по отношению к нему совет Эпиктета.

Просто остановитесь на минуту и представьте, насколько лучше стал бы наш мир, если бы мы все научились воздерживаться от поспешных суждений и не только относиться к другим людям объективно, но и сострадать им.

12. Размышляйте о каждом прошедшем дне. «Сну не дай низойти на свои усталые очи[181], каждое за день свершенное дело пока не рассмотришь[182]: «В чем преступил я? Что сделал? Какой мною долг не исполнен?» С этого ты начав, разбирай по порядку. И следом кайся в дурных деяньях своих, или радуйся — добрым».

Это последнее духовное упражнение не из «Энхиридиона», а из «Бесед Эпиктета», которые мы уже разбирали, но оно настолько важное и полезное, что я счел необходимым включить его в этот список. Сенека также советует нам каждый вечер предаваться подобным размышлениям, но делать это до отхода ко сну, поскольку в постели мы обычно теряем ясность мышления. Найдите у себя дома тихое место (подойдет даже ванная комната) и поразмышляйте о том, что произошло за день. Лично я нахожу полезным записывать свои размышления в философский дневник, как это делал император-стоик Марк Аврелий.

Цель в том, чтобы сосредоточиться на самых значимых событиях дня, особенно на таких, которые имеют очевидный этический аспект. Я поссорился с коллегой или повел себя некорректно с подругой? Или же, наоборот, проявил великодушие к студенту и выручил друга? Кратко описав в дневнике это событие и добавив объективный комментарий, я как можно более непредвзято оцениваю свое поведение с этической точки зрения и рассуждаю, какой урок можно извлечь из этого опыта. В заключение нашего разговора не могу сделать ничего лучшего, чем привести следующий отрывок из Сенеки, возможно, самого яркого и утонченного из писателей-стоиков:

…Ее [душу] нужно каждый день призывать к ответу[183]. Так делал Секстий: завершив дневные труды и удалившись на ночь ко сну, он вопрошал свой дух: «От какого недуга ты сегодня излечился? Против какого порока устоял? В чем ты стал лучше?» Гнев станет вести себя гораздо скромнее и перестает нападать на нас, если будет знать, что каждый вечер ему придется предстать перед судьей. Что может быть прекраснее такого обыкновения подробно разбирать весь свой день? До чего сладок сон после подобного испытания себя, до чего спокоен, до чего глубок и свободен! Душа сама себя похвалила или предостерегла; свой собственный тайный цензор и соглядатай, она теперь знает свой нрав и свои привычки. Я стараюсь не упускать такой возможности и каждый день вызываю себя к себе на суд. Когда погаснет свет и перестанет развлекать взгляд, когда умолкнет жена, уже знающая про этот мой обычай, я придирчиво разбираю весь свой день, взвешивая каждое слово и поступок: ничего я от себя не утаиваю, ничего не обхожу. В самом деле, что мне бояться своих ошибок, если я могу сказать себе: «Смотри, впредь не делай этого; сейчас я тебя прощаю»… Добрый человек радуется предостережению: а иной, чем он хуже, тем сильнее злится на пытающихся его исправить.

Приложение

ЭЛЛИНИСТИЧЕСКИЕ ШКОЛЫ ПРАКТИЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ

 

Ибо как раз философу свойственно испытывать такое изумление. Оно и есть начало философии.

Платон, диалог «Теэтет», 155

На страницах всей этой книги мы говорили об этике в стоическом ее понимании. Этика — одна из классических ветвей философии наряду с эстетикой (учением о красоте и искусстве), эпистемологией (учением о знании), логикой (учением о природе разума и мышления) и метафизикой (учением о природе мира).

Разумеется, стоики были не единственными, кто занимался изучением этики, причем древние греки и римляне вкладывали в это понятие несколько иное значение, чем мы сегодня. Современная этика в первую очередь определяет «правильное» и «неправильное» с морально-нравственной точки зрения. А античные философы рассматривали этику гораздо шире, для них она была исследованием того, как жить счастливо — и это считалось наиважнейшим стремлением человека. Но счастливая жизнь (или эвдемония) может быть разной в зависимости от того, какой концепции счастья придерживается человек. На этом месте учения основных эллинистических философских школ расходились. Я считаю, что вам было бы полезно познакомиться с альтернативными воззрениями этих школ. Как и автор книги «Путеводитель по хорошей жизни» Билл Ирвин, я убежден: какую бы философскую систему вы ни избрали в качестве ориентира, важно, чтобы вы выработали собственную жизненную философию — желательно, опираясь на проверенную веками мудрость античных мыслителей. (Хотя, конечно, существуют и плохие «философии», которые не способствуют процветанию ни самого человека, ни человечества.) Не хочу, чтобы у вас сложилось впечатление, будто я говорю: «Либо стоицизм, либо ничего». Но у стоицизма есть несколько замечательных альтернатив, которые могут оказаться близкими лично вам. Сразу предупреждаю, что не буду обсуждать здесь разнообразные восточные философские системы, такие как буддизм, даосизм, конфуцианство и тому подобное. Я недостаточно глубоко знаком с ними, и к тому же о них уже написана масса превосходных книг. Давайте лучше посмотрим на то, что родилось в западной традиции в эллинистический период до возникновения христианства. На рисунке, который вы видите, изображено упрощенное генеалогическое древо[184] основных эллинистических школ, которые были либо сосредоточены на достижении эвдемонической жизни, либо могут значительно помочь нам в этом.

 

Как видите, все началось с Сократа[185]. На основе различных интерпретаций его учения возникло три школы: Академия Платона, Киренская школа Аристиппа и кинизм Антисфена. Из платоновской Академии выросла перипатетическая школа Аристотеля. Киренская школа привела к возникновению эпикуреизма, а кинизм дал рождение стоицизму, хотя фактические отношения между всеми этими школами не ограничивались линейным происхождением. Они влияли друг на друга на протяжении нескольких веков. Давайте коротко рассмотрим каждую из них — кто знает, может быть, в глубине души вы вовсе не стоик, а киник, перипатетик или, упаси Зевс, эпикуреец!

Сократизм. Об учении Сократа нам известно в основном (но не только) из ранних Платоновских диалогов, таких как «Лахет», «Хармид», «Протагор» и других. Этот философ был основоположником этического рационализма и считал мудрость «высшей добродетелью», поскольку это единственное человеческое качество, которое благотворно при любых обстоятельствах и помогает нам правильно использовать остальные качества. Для Сократа изучение собственной жизни есть моральный императив, и разум служит для этого главным инструментом. Согласно Сократу, эвдемония — это правильная в этическом отношении жизнь, а зло есть результат невежества или отсутствия мудрости — amathia (другими словами, никто целенаправленно не хочет делать злые дела).

Платонизм (Академия). В своих поздних диалогах Платон поддерживал ключевые положения учения Сократа (в частности, то, что эвдемоническая жизнь основана на добродетели), однако добавил ряд метафизических концепций и ввел свою знаменитую теорию идей, где отождествлял идею всеобщего блага с абстрактным божественным разумом, или Богом. Индивидуальное счастье он подчинял общественным нуждам, точнее, нуждам идеального государства, которое должно быть разделено на три сословия (подобно тому, как человеческая душа разделена на три части — разумную, страстную и вожделенную) и во главе которого должны стоять философы (как и у человека, разумная часть управляет страстной и вожделенной).

Аристотелизм (Ликей, перипатетическая школа). Для Аристотеля смысл жизни также заключался в достижении эвдемонии через практику добродетелей (философ выделял двенадцать добродетелей). По мнению Аристотеля, у всего в мире есть свое предназначение: человеческое состоит в применение разума, следовательно, это и есть способ достижения эвдемонии. Но для эвдемонической жизни нам также нужны и внешние блага, такие как благоприятная семейная и социальная среда, образование, здоровье, богатство и даже красивая внешность. Таким образом, способность к эвдемонии зависит не только от человека, но и от удачного стечения жизненных обстоятельств.

Киренская школа. Аристипп из Кирены был первым учеником Сократа, который стал брать деньги за обучение. Согласно его философии, главная цель жизни — не долгосрочное счастье, а переживание (телесных) наслаждений «здесь и сейчас». И добродетель необходима человеку только как средство для получения наслаждений. Однако не следует считать, будто киренаизм — это только «секс, наркотики и рок-н-ролл». Скорее, его следует рассматривать как форму просвещенного гедонизма. Аристипп говорил: «Я обладаю, но не мной обладают» — и считал самоконтроль важным качеством для сохранения жизнерадостности в любых ситуациях.

Эпикурейство (Сад). Эпикур также учил, что целью жизни должно быть стремление к удовольствию, в первую очередь через избавление от страданий. Но эпикурейский гедонизм был гораздо сложнее киренского (несмотря на это, первые христиане очерняли его, видимо, стремясь устранить угрозу со стороны конкурирующего учения). Например, Эпикур ставил интеллектуальные удовольствия выше телесных и рассматривал счастье не как совокупность случайных, хотя и частых наслаждений, а как устойчивое состояние на протяжении всей жизни. Эпикурейский путь — это освобождение от предрассудков (особенно религиозного характера), контроль над своими желаниями, скромный образ жизни и культивирование дружбы. Но самое главное, эпикурейцы призывали к неучастию в общественной и политической жизни, поскольку они приносят больше страданий, чем удовольствия.

Кинизм. Основатель школы киников Антисфен Афинский утверждал, что добродетель, понимаемая как практическая мудрость, не только необходимое, но и достаточное условие для достижения эвдемонической жизни. Вот почему киники довели до крайности сократовский идеал неприхотливого образа жизни. Самый знаменитый киник, Диоген Синопский, жил на улице в бочке, просил подаяние и демонстративно пренебрегал всеми социальными условностями. Многие стоики восхищались киниками, а наш учитель Эпиктет посвятил 22-ю главу своих «Бесед» восхвалению кинизма. «Если вы не можете быть киником, по крайней мере будьте стоиком», — сказал он.

Стоицизм. Основатель стоицизма Зенон Китийский первоначально учился философии у киника Кратета, ученика Диогена Синопского. Как вы уже знаете, стоицизм нашел золотую середину между аристотелизмом и кинизмом, но решительно отвергал эпикурейство. Стоики соглашались с киниками в том, что добродетель есть необходимое и достаточное условие для счастья, но, как и перипатетики, признавали приемлемым интерес (правда, умеренный) к внешним благам. Стоики рассматривали блага как предпочтительные или непредпочтительные безразличные вещи, к которым следует стремиться — или избегать, если это стремление угрожает цельности личности.

Все эти красивые ответвления от сократовского «ствола» получили собственное концептуальное развитие: платоновская (или аристотелевская) ветвь двинулась по пути сократовского эвдемонизма, где платонисты избрали мистическое направление (теория идей, идеальное государство), а перипатетики — более прагматичное (внешние блага как условие для достижения эвдемонии). Киренская (и эпикурейская) ветвь отказалась от традиционного значения добродетели и сосредоточилась на дихотомии удовольствия и страданий. Разница между их философией заключается в том, что киренаики ставили во главу угла телесные удовольствия, а эпикурейцы — интеллектуальные наслаждения и удовольствие от жизни в целом. (Отзвуки их философии можно найти в современной утилитаристской этике Джона Стюарта Милля.) Наконец, киническая / стоическая ветвь сохранила верность сократическому главенству добродетели, но киники сфокусировались на аскетическом образе жизни, а стоики научились примирять добродетельную жизнь с внешними благами. Обе эти школы оказали значительное влияние на развитие христианской философии.

БЛАГОДАРНОСТИ

 

Эта книга — результат моего духовного, философского и интеллектуального путешествия, которое началось много лет назад. Я следовал по непростому, извилистому пути и, кстати, до сих пор не уверен, что прибыл в пункт назначения. Многие люди прямо или косвенно внесли вклад в это путешествие, и я хочу искренне поблагодарить каждого из них. Первое «спасибо» скажу Энрике Кьяромонте, моей школьной учительнице философии: она привила мне интерес к этому предмету. Однако для того, чтобы интерес превратился в любовь, а затем — в страсть, понадобилось четверть века. Благодарю Мелиссу Бреннеман: в свое время она поддержала меня, когда я принял безумное решение погубить свою профессиональную карьеру и стать философом. Коринна Колаторе с самого начала моего путешествия к стоицизму была рядом со мной и смиренно терпела мои ежедневные практики. Мои коллеги из Городского колледжа Нью-Йорка поддержали мой довольно своеобразный подход к преподаванию этой дисциплины. Ну а благодаря многим людям, стоящим за Стоической неделей и STOICON, которые помогали мне на протяжении всего пути, я открыл для себя стоицизм. Спасибо моему другу, стоику и буддисту Грегу Лопесу, который многое рассказал мне об Эпиктете, Марке Аврелии и Сенеке. Благодарю Тиссу Такаги, моего литературного агента: с первого дня она воодушевилась моим проектом и до самого конца моей работы над книгой грамотно руководила процессом. Что бы я делал без Ти Джея Келлехера, моего редактора в издательстве Basic Books: каждый раз он не перестает поражать меня своим профессионализмом. Наконец, отдельное спасибо Синди Бак, которая предельно внимательно отредактировала мой текст.

 

Комментарии

 

1

 

«И вот здесь есть опасность…»: «Беседы Эпиктета», II.12. Полный текст «Бесед Эпиктета» на английском языке можно найти на сайте: http://classics.mit.edu/Epictetus/discourses.html; более короткое «Краткое руководство к нравственной жизни» (Энхиридион) Эпиктета, написанное в 135 году, в переводе на английский язык Элизабет Картер: http://classics.mit.edu/Epictetus/epicench.html. [Все цитаты приводятся по русскоязычному изданию «Беседы Эпиктета», издательство «Ладомир», 1997 год, перевод с древнегреческого Г. А. Тароняна. — Прим. пер.]

2

 

«Смерть — неизбежная необходимость…»: «Беседы Эпиктета», I.27.

3

 

«Каждый день мы умираем…»: Сенека «Нравственные письма к Луцилию». Письмо XXIV (Seneca, Complete Works, Delphi Classics, 2014, 19). [Все цитаты приводятся по изданию Сенека «Нравственные письма к Луцилию», издательство «Азбука-Классика», перевод С. А. Ошерова. — Прим. пер.]

4

 

«Человек, не знающий, как достойно умереть…»: Сенека, трактат «О спокойствии духа» (Seneca, «On Tranquility of Mind», 11).

5

 

Стоическую неделю…: Больше информации о Стоической неделе (проходящей под лозунгом «Проживите неделю как философ-стоик») можно получить на сайте http://modernstoicism.com/. Там же можно узнать о ежегодной конференции STOICON, также посвященной вопросам стоицизма: http://modernstoicism.com/stoicon-media/.

6

 

«Ни один другой человек — даже сам Фрейд…»: Цитата взята из статьи: Robert Epstein, «The Prince of Reason,» Psychology Today, 1 января 2001 года.

7

 

«философские предпосылки когнитивной терапии…»: Аарон Бек, А. Раш, Брайн Шоу и Гари Эмери «Когнитивная терапия депрессии» (Aaron T. Beck, A. John Rush, Brian F. Shaw, and Gary Emery, Cognitive Therapy of Depression, New York: Guilford Press, 1987, 8).

8

 

Проводили слишком строгую дихотомию…: William Irvine, A Guide to the Good Life (New York: Oxford University Press, 2008).

9

 

Хотя, на мой взгляд, это знание лишний раз доказывает необходимость…: Например, ученые-когнитивисты неоднократно демонстрировали, насколько плохо люди справляются с оценкой вероятностей, — факт, который хорошо известен и в полной мере эксплуатируется индустрией азартных игр и лотерей. Но люди не считают этот человеческий недостаток причиной отказаться от статистики. Напротив, именно такие статистические исследования могут, по крайней мере частично, защитить людей от распространенных (и порой разорительных!) ошибок в численных рассуждениях.

10

 

«Все, кто до нас занимались тем же…»: Сенека «Нравственные письма к Луцилию». Письмо XXXIII (Seneca, Complete Works, Delphi Classics, 2014, 11).

11

 

Одному из самых знаменитых в Риме преподавателей — Гаю Музонию Руфу…: До нас дошло мало сочинений этого философа-стоика. Сочинения Руфа вышли в замечательном английском переводе Синтии Кинг под редакцией Уильяма Ирвина (Cynthia King, Musonius Rufus: Lectures and Sayings, ed. by William B. Irvine).

12

 

Марк Аврелий является, пожалуй, самым знаменитым стоиком в истории…: Сборник «Размышления» Марка Аврелия — это личный философский дневник императора. Изначально он не предназначался для обнародования, но сегодня это одна из самых популярных книг в мире. Как и «Беседы Эпиктета», этот труд выдержал огромное количество переизданий. Полная версия «Размышлений» Марка Аврелия, написанных в 167 году, в переводе на английский язык Джорджа Лонга, доступна в интернете: http://classics.mit.edu/Antoninus/meditations.html.

13

 

Финикийский купец по имени Зенон родом из Кития: Диоген Лаэртский «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов», книга VII.1 (Diogenes Laertius, Lives of the Eminent Philosophers, VII.12; https://en.wikisource.org/wiki/Lives_of_the_Eminent_Philosophers). [Все цитаты приводятся по изданию Диоген Лаэртский «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов», издательство «Мысль», Москва, 1986 год, перевод М. Л. Гаспарова. — Прим. пер.]

14

 

Хрисипп был бегуном на длинные дистанции…: Занятия спортом и физическим трудом были не чужды античным философам. Например, Клеанф, второй по счету глава Стои, был кулачным бойцом, а по ночам подрабатывал тем, что разносил по дворам воду для поливки садов.

15

 

«Не будь Хрисиппа…»: Диоген Лаэртский «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов», книга VII.5.

16

 

До 155 года до нашей эры, когда произошло очень важное для античной философии событие…: Читайте: David Sedley, «The School, from Zeno to Arius Didymus,» in The Cambridge Companion to the Stoics, edited by Brad Inwood (Cambridge: Cambridge University Press, 2003).

17

 

Есть три вопроса…: «Беседы Эпиктета», III.2.

18

 

Рис. 2.1: В этой диаграмме я отразил свою собственную интерпретацию комментариев Дональда Робертсона (Donald Robertson, Stoicism and the Art of Happiness: Ancient Tips for Modern Challenges, Teach Yourself, 2013). А он, в свою очередь, опирался на научную работу Пьерра Адо «Внутренняя цитадель: Размышления Марка Аврелия» (Pierre Hadot, The Inner Citadel: The Meditations of Marcus Aurelius, Cambridge, MA: Harvard University Press, 1998).

19

 

«И сказали они…»: Solomon ibn Gabirol, A Choice of Pearls (New York: Bloch Publishing Co., 1925), chap. 17, verse 2.

20

 

«К чему печалиться…»: Шантидева «Путь Бодхисаттвы» (Shantideva, The Way of the Bodhisattva, Boulder, CO: Shambhala Publications, 2008), глава 6, стих 10.

21

 

«Из существующих вещей…»: «Энхиридион»Эпиктета, I.1.

22

 

«Но это как нечто такое…»: «Беседы Эпиктета», II.5, I.1.

23

 

«Само же поражение мишени есть только предмет выбора…»: Марк Туллий Цицерон «О пределах блага и зла». Книга III.22 (Cicero, De Finibus Bonorum et Malorum, III.22, in Complete Works of Cicero, Delphi Ancient Classics, 2014). [Цитата приводится по изданию Марк Туллий Цицерон «О пределах блага и зла. Парадоксы стоиков», Москва, Российский государственный гуманитарный университет, 2000 год, перевод с латинского Н. А. Федорова. — Прим. пер.]

24

 

«Ему сообщают: «Тебя судят в сенате»…»: «Беседы Эпиктета», I.1.

25

 

Каково же упражнение на деле против этого?..: «Беседы Эпиктета», III.24.

26

 

«Это не просто…»: «Беседы Эпиктета», II.9.

27

 

Мы — не единственные животные…: Франс де Вааль «Истоки морали: В поисках человеческого у приматов» (Frans de Waal, Primates and Philosophers: How Morality Evolved, Princeton, NJ: Princeton University Press, 2009).

28

 

Не имеем кости в пенисе…: Об этой и других особенностях человеческой репродуктивной сис­темы читайте в статье: Robert D. Martin, «The Evolution of Human Reproduction: A Primatological Perspective,» American Journal of Physical Anthropology 134, no. S45 (2007): 59–84.

29

 

Что такое язык…: Об уникальности человеческого языка и связанных с этим вопросах читайте в статье: Chet C. Sherwood, Francys Subiaul, and Tadeusz W. Zawidzki, «A Natural History of the Human Mind: Tracing Evolutionary Changes in Brain and Cognition,» Journal of Anatomy 212 (2008): 426–454.

30

 

Что же это за общие черты?..: Полный список универсальных черт, присущих всем человеческим культурам (который, разумеется, всегда остается предметом споров и уточнений), можно найти в книге: Donald Brown, Human Universals (Philadelphia: Temple University Press, 1991).

31

 

«Ведь что такое человек?..»: «Беседы Эпиктета», II.9.

32

 

Я заметил, что в каждой этической теории…: Дэвид Юм «Трактат о человеческой природе» (David Hume, A Treatise of Human Nature (London: John Noon, 1739, 335). [Цитата приводится по изданию Дэвид Юм «Трактат о человеческой природе», издательство «Канон», 1995 год, перевод С. Церетели. — Прим. пер.]

33

 

Этика имеет корни…: Даже сегодня большинство людей думают, что источник морали — Бог. Но это предположение — которое, разумеется, отличается от вопроса о существовании Бога (или богов), — было решительно отвергнуто 2400 лет назад Сократом, оказавшим большое влияние на стоиков. Более подробно об этом можно прочитать в 18-й главе моей книги «Ответы по Аристотелю: Как наука и философия могут привести нас к более осмысленной жизни» (Answers for Aristotle: How Science and Philosophy Can Lead Us to a More Meaningful Life, New York: Basic Books, 2013).

34

 

Они совершают так называемую категориальную ошибку…: Понятие категориальной ошибки проще всего объяснить на классическом примере из курса введения в философию. На первый взгляд может показаться, что вопрос «Какого цвета треугольники?» с подвохом. Но на самом деле спрашивающий совершает ошибку, применяя категорию цвета к геометрической фигуре. К треугольникам можно применить такие категории, как величина углов, размер сторон и так далее, но не цвет — хотя, конечно, конкретный треугольник может иметь определенный цвет. Если вы зададите такой вопрос неподготовленному человеку, то сможете поставить его на несколько секунд в тупик, пока он не осознает подвох.

35

 

Мы действительно могли унаследовать врожденный моральный инстинкт…: Концепция морального инстинкта доступно объясняется в статье: Stephen Pinker, «The Moral Instinct,» New York Times Magazine, 13 января 2008 года.

36

 

По мере вступления в сознательный возраст…: Это изменение в сознании и психологии ребенка в 5–7-летнем (или в 6–8-летнем) возрасте, замеченное еще античными людьми, в настоящее время подтверждено убедительными доказательствами из области психологии и нейробиологии. Подробности можно узнать, например, в книге: Arnold J. Sameroff and Marshall M. Haith, The Five to Seven Year Shift: The Age of Reason and Responsibility (Chicago: University of Chicago Press, 1996).

37

 

«И вообще он [Зевс] устроил…»: «Беседы Эпиктета», I.19.

38

 

Мы как бы стоим в центре…: Фрагменты сочинений Гиерокла сохранены в антологии Стобея (Ethical Fragments of Hierocles, Preserved by Stobaeus, translated by Thomas Taylor, 1822). Также смотрите фрагмент «Как мы должны вести себя по отношению к родным».

39

 

«Я гражданин Вселенной»…: «Беседы Эпиктета», I.9.

40

 

«[Сократ] словно в мяч играл…»: «Беседы Эпиктета», II.5.

41

 

Греко-римский футбол…: Сохранилось множество свидетельств того, что среди древних греков и римлян была популярна своеобразная разновидность футбола, хотя правила той игры до нас не дошли. В Нацио­нальном археологическом музее Афин можно увидеть мраморный барельеф, на котором изображены ребенок и взрослый, удерживающий на ноге мяч. Римляне называли его «фолис» — он был очень похож на современный футбольный мяч, и его так же накачивали воздухом. Кроме того, римский юрист Ульпиан рассказывает о судебном прецеденте, убийстве. Пострадавший брился, когда в окно цирюльни залетел и угодил ему в голову мяч, сшитый из кожи и набитый конским волосом (то есть тоже похожий на современный спортивный снаряд). См.: «Дигесты», ІХ, 2, 11, пр. 1.

42

 

Сделать препятствие путем…: «Все это может помешать какому-либо делу, но не изменить настроения и стремления, благодаря способности души к преодолению препятствия и претворению противодействия в нечто более предпочтительное. Поэтому то, что было препоной для данного действия, может стать средством для другого, а то, что стояло на пути, само укажет путь». Марк Аврелий «Размышления», книга V.20. [Все цитаты приводятся по изданию Марк Аврелий «Размышления», перевод С. Роговина. — Прим. пер.]

43

 

«Откуда я знаю…»: «Беседы Эпиктета», II.5.

44

 

«Перестал есть животных…»: Сенека «Нравственные письма к Луцилию», письмо CVIII, 22.

45

 

«Из всего обилия удовольствий…»: Музоний Руф «Лекции о питании» (Musonius Rufus, «The Lecture About Food,» Lectures, part B, 3, 7, 8, in Musonius Rufus, Lectures and Sayings, translated by Cynthia King, CreateSpace, 2011).

46

 

Присутствует ошибка в рассуждении…: Многие так называемые неформальные логические ошибки не всегда являются ошибками. Зачастую они представляют собой простые эвристики — кратчайшие пути, позволяющие мгновенно понять и оценить ситуацию или составить предварительное суждение. Изобличение логических ошибок — распространенная практика при обсуждении псевдонаучных утверждений, о чем мы с моими коллегами говорим в статье: Maarten Boudry, Fabio Paglieri, and Massimo Pigliucci, «The Fake, the Flimsy, and the Fallacious: Demarcating Arguments in Real Life,» Argumentation 29 (2015): 431–456.

47

 

Ресторан Eleven Madison Park…: Я упомянул именно этот ресторан из-за статьи, которую написал в The New York Times его бывший официант Эдвард Фрейм Edward Frame, «Dinner and Deception,» New York Times, 22 августа 2015 года). Фрейм знакомит читателей с «закулисьем» своего заведения, делится своими взглядами на культуру обслуживания, рассказывает о злоупотреблениях со стороны посетителей и так далее. Я очень сомневаюсь в том, что другие рестораны кардинально отличаются от Eleven Madison Park.

48

 

«Если вам приходится жить во дворце…»: Марк Аврелий, «Размышления». Книга V.16.

49

 

Диоген не только проповедовал столь радикальные принципы…: О жизни и приключениях Диогена Синопского мы знаем во многом благодаря Диогену Лаэртскому, описавшему их в своей книге «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов».

50

 

«Есть большая разница между радостью и болью…»: Сенека «Нравственные письма к Луцилию». Письмо LXVI, 18.

51

 

Концепцию лексикографических предпочтений…: Я должен поблагодарить одного из читателей моего блога howtobeastoic.org, известного мне под ником timbartik. Он подсказал мне, как использовать концепцию лексикографического упорядочивания в качестве наглядной модели для демонстрации различий между добродетелями и предпочтительными безразличными вещами.

52

 

К которым стандартная экономическая теория попросту неприменима…: Многие философы косвенным образом используют концепцию лексикографического упорядочивания, когда пытаются доказать, что конкретное благо не должно подлежать обмену. Смотрите, например: Michael J. Sandel, What Money Can’t Buy: The Moral Limits of Markets (New York: Farrar, Straus & Giroux, 2012); Debra Satz, Why Some Things Should Not Be for Sale: The Moral Limits of Markets (New York: Oxford University Press, 2010).

53

 

«А кто тот приспособивший меч к ножнам и ножны к мечу?…»: «Беседы Эпиктета», I.6.

54

 

Знаменитым Фомой Аквинским: Фома Аквинский «Сумма теологии» (1273 год), часть 3, вопрос 2.

55

 

Если во время прогулки по сельской местности…: Уильям Пейли, «Естественная теология или свидетельства существования Бога и Его атрибутов, собранных из явлений природы», глава 1 (William Paley, Natural Theology: or, Evidence of the Existence and Attributes of the Deity, Collected from the Appearance of Nature, London: J. Faulder, 1802).

56

 

«Когда мы видим дом…»: Дэвид Юм «Диалоги о естественной религии» (1779 год), часть II (в переводе С. И. Церетели) (David Hume, Dialogues Concerning Natural Religion, 1779).

57

 

«Я не вижу столь же явно…»: Чарльз Дарвин, 1903 год. (Charles Darwin, More Letters of Charles Darwin, edited by Francis Darwin and A. C. Seward, New York: D. Appleton and Co., 1903, 252. Смотрите также: Sara Joan Miles, «Charles Darwin and Asa Gray Discuss Teleology and Design,» Perspectives on Science and Christian Faith 53 (сентябрь 2001 года): 196–201, http://goo.gl/kbdNR5.

58

 

«Рабское ты существо…»: «Беседы Эпиктета, I.12. Позиция, очень близкая к взглядам Эпиктета, была недавно сформулирована и подтверждена современными аргументами философом Тимом Малганом в книге «Предназначение Вселенной» (Tim Mulgan, Purpose in the Universe: The Moral and Metaphysical Case for Ananthropocentric Purposivism, New York: Oxford University Press, 2015).

59

 

«А ты — как имеющее главное значение…»: «Беседы Эпиктета», II.8.

60

 

Или панентеизм…: Между пантеизмом и панентеизмом есть тонкое, но важное различие: в первом случае Бог отождествляется с Природой (миром); во втором — Бог присутствует в Природе, но не растворен в ней, то есть Бог и Природа — разные сущности. С одной стороны, стоики взаимозаменяемо использовали термины «Бог» (или «Зевс», но не в олимпийской версии) и «Природа». Но они также считали, что Вселенная состоит из материи, которая частично (все живые существа, включая человека) подчинена рацио¬нальному принципу — Логосу. Таким образом, их метафизика включала элементы пантеизма и панентеизма, но для нашего разговора это не имеет значения.

61

 

Относительно богов…: «Беседы Эпиктета», I.12.

62

 

«От тебя не сокрыты Все движенья мои»…: Гомер «Илиада», X.279.

63

 

«Что истинно, то мое»…: Сенека «Нравственные письма к Луцилию», I.12.11.

64

 

«Богам я обязан…»: Марк Аврелий, «Размышления», книга I.17.

65

 

«Все следует делать…»: Марк Аврелий, «Размышления», книга II.11

66

 

«Ты взошел на корабль…: Марк Аврелий, «Размышления», книга III.3.

67

 

«Или роковая необходимость…: Марк Аврелий «Размышления», книга XII.14.

68

 

Еще до ажиотажа вокруг Нового атеизма…: Мой, скажем так, более мудрый взгляд на Новый атеизм представлен в статье: «New Atheism and the Scientistic Turn in the Atheism Movement,» Midwest Studies in Philosophy 37, no. 1 (2015): 142–153; http://philpapers.org/rec/PIGNAA.

69

 

Когда я жил в Теннесси…: Чтобы получить представление о моих дебатах, смотрите, например: «Др. Массимо Пильюччи против Кента Говинда [креациониста]», опубликовано 7 марта 2012 года, https://goo.gl/0ab5OX; «Уильям Лейн Крейг [теолог] против Массимо Пильюччи», опубликовано 9 декабря 2012 года, https://goo.gl/D4T7h7; «Дебаты о сотворении и эволюции: Др. Дуэйн Гиш [креационист] против Др. Массимо Пильюччи, 20 мая 1999 года, часть 1″, опубликовано 6 апреля 2013 года, https://goo.gl/txfKjG.

70

 

«Много еще есть в философии вещей…»: Марк Туллий Цицерон «О природе богов» (Cicero, The Nature of the Gods, in Complete Works of Cicero, Delphi Ancient Classics, 2014). [Цитата приводится по изданию Марк Туллий Цицерон «О природе богов», «Философские трактаты», Москва, издательство «Наука», 1985 год, перевод с латинского М. И. Рижского. — Прим. пер.]

71

 

«Когда Веспасиан повелел ему…»: «Беседы Эпиктета», I.2.

72

 

Сократ считал мудрость «высшей добродетелью»…: Подробно со взглядами Сократа на мудрость как высшую добродетель можно ознакомиться в диалоге Платона «Евтидем». В моем блоге я опубликовал комментарии к этому диалогу с точки зрения стоицизма: «Why Plato’s Euthydemus Is Relevant to Stoics,» How to Be a Stoic, 20 августа 2015 года, https://goo.gl/9K3t2a.

73

 

Нам нужна мудрость…: Античные люди выделяли два типа мудрости: sophia — способность понимать природу мира (слово «философия» означает «любовь» (philo) к «мудрости» (sophia)) и phronesis — практическую мудрость, способность принимать правильные решения в жизни, а это является одной из четырех стоических добродетелей. Отсутствие мудрости sophia, как вы узнаете из следующей главы, обозначается словом amathia. Отсутствие мудрости приводит к серьезным моральным ошибкам независимо от уровня интеллекта и образования. Другими словами, умный и образованный человек необязательно мудр.

74

 

Команда ученых, состоящая из Кэтрин Далсгаард…: Результаты их исследования представлены в статье: Katherine Dahlsgaard, Christopher Peterson, and Martin E. P. Seligman, «Shared Virtue: The Convergence of Valued Human Strengths Across Culture and History,» Review of General Psychology 9 (2005): 203–213.

75

 

Набор из шести универсальных или «основных» добродетелей: Там же, таблица 1.

76

 

«Пифагорейцы советовали…»: Марк Аврелий, «Размышления». Книга XI.27.

77

 

«Скинь тогу с широкой пурпурной полосой…: «Беседы Эпиктета», I.29.

78

 

«Что ты человек…»: «Беседы Эпиктета», II.3.

79

 

Чтобы у кормчего произошло кораблекрушение…: «Беседы Эпиктета», IV.3.

80

 

На Олимпе готовит нам многое Зевс…: Еврипид «Медея». [Цитата приводится по изданию Еврипид «Медея», Москва, издательства «Наука», «Ладомир», 1999 год, перевод И. Анненского. — Прим. пер.]

81

 

«И вот какое оправдание…»: «Беседы Эпиктета», I.26.

82

 

«И в чем причина того…»: «Беседы Эпиктета», I.28.

83

 

Во время войны Эрнст Юнгер…: Я благодарю мою подругу Эми Валладарес, которая показала мне это интервью и перевела этот фрагмент на английский язык. Полное интервью Ханны Арендт на немецком языке «Hannah Arendt im Gespräch mit Joachim Fest (1964)» доступно в интернете: https://goo.gl/JOeyJC (размещено 8 августа 2014 года). Стенограмма интервью на английском опубликована в книге: Hannah Arendt: The Last Interview and Other Conversations (New York: Melville House, 2013).

84

 

«Из этих двух — мудрости и невежества»: Платон «Евтидем», 281d.

85

 

Профессор философии Шервуд Белангия глубоко исследовал эту тему…: Смотрите статью: Sherwood Belangia, «Ignorance vs. Stupidity,» Shared Ignorance, 8 сентября 2014 года, https://goo.gl/vmI0hg.

86

 

Алкивиадом, афинским полководцем и политическим деятелем…: Алкивиад — чрезвычайно интересная историческая личность, о котором — удивительно! — не написано ни одной книги и не сняты фильмы. Напрасно: ведь он участвовал в Пелопоннесской войне сначала на стороне родных Афин, однако затем впал в немилость и, опасаясь за свою жизнь, перешел на сторону вражеской Спарты. Благодаря ценным советам Алкивиада Спарта одержала несколько сокрушительных побед, которые едва не привели Афины к поражению в войне. Но в Спарте у полководца появились могущественные враги, и он бежал в Персию, которая была заклятым врагом греческих городов-государств. В конце концов Алкивиад вернулся в Афины, где стал главнокомандующим афинской армией и флотом. После череды побед он разработал план вторжения на Сицилию — катастрофически непродуманный. Провал этого вторжения сегодня считается главной причиной окончательного поражения Афин в Пелопонесской войне. А ведь все могло обернуться иначе, если бы Алкивиад сам возглавил эту экспедицию, как и планировалось изначально. Разочарованные афиняне отправили полководца в изгнание, а на его место назначили неопытного Никия. Алкивиад бежал во Фригию, чтобы найти убежище у персидского правителя, и предположительно был убит спартанцами в горах Фригии.

87

 

Но если ты колеблешься…: Платон, «Алкивиад I». [Цитата приводится по изданию «Ранние диалоги Платона и сочинения платоновской школы», издательство «Мысль», пере¬вод диалога С. Я. Шейнман-Топштейн. — Прим. пер.]

88

 

«A-gnoia означает буквально…»: Belangia, «Ignorance vs. Stupidity», https://woodybelangia.com/2014/09/08/

ignorance-vs-stupidity/.

89

 

«Не есть психическое расстройство…»: Glenn Hughes, «Voegelin’s Use of Musil’s Concept of Intelligent Stupidity in Hitler and the Germans» (Eric Voegelin Institute, 2007).

90

 

«И вижу я, свершить какое зло должна…»: Еврипид, «Медея», 1078.

91

 

«Потому что именно это, удовлетворить свой гнев…»: «Беседы Эпиктета», I.28.

92

 

Всякая ошибка содержит противоречие…: «Беседы Эпиктета», Ibid., II.26.

93

 

Как метко заметил писатель Майкл Шермер…: Michael Shermer, Why People Believe Weird Things (San Francisco: W. H. Freeman, 1997).

94

 

Один из лучших способов побудить студентов: Guzzetti, Tonja E. Snyder, Gene V. Glass, and Warren S. Gamas, «Promoting Conceptual Change in Science: A Comparative Meta-analysis of Instructional Interventions from Reading Education and Science Education,» Reading Research Quarterly 28 (1993): 116–159.

95

 

«Такой-то выбранил тебя…»: «Беседы Эпиктета», IV.5.

96

 

Оптимистам…: Stephen Palmer, «The Stockdale Paradox: The Right Way to Leverage Hope,» http://stephendpalmer.com/stockdale-paradox-hope/.

97

 

Стокдейл стал сотрудником Гуверовского института…: Два эссе Стокдейла о стоицизме можно прочитать в интернете: «The Stoic Warrior Triad: Tranquility, Fearlessness, and Freedom,» лекция от 18 апреля 1995 года, http://goo.gl/dszFyQ; и «Master of My Fate: A Stoic Philosopher in a Hanoi Prison,» дата не указана, http://goo.gl/jrooWm.

98

 

«После катапультирования…»: VADM James B. Stockdale, «Stockdale on Stoicism II: Master of My Fate,» 5, https://www.usna.edu/Ethics/_files/documents/Stoicism2.pdf.

99

 

«К нам подбежал человек…»: VADM James B. Stockdale, «Stockdale on Stoicism I: The Stoic Warrior’s Triad,» 16, https://www.usna.edu/Ethics/_files/documents/stoicism1.pdf.

100

 

«Болезнь является препятствием для тела…»: «Энхиридион» Эпиктета, 9.

101

 

«Так если кто-то…»: «Беседы Эпиктета», IV.7.

102

 

«Неподверженность страстям, свободу, невозмутимость»…: «Беседы Эпиктета», III.15.

103

 

Современную биологию и психологию развития…: Смотрите книгу Массимо Пильюччи: Massimo Pigliucci, Phenotypic Plasticity: Beyond Nature and Nurture (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2001).

104

 

«Что ты скажешь мне, Сократ…»: Глубокий и убедительный анализ этой дискуссии читайте в статье: Hugh Mercer Cutler, «Can Virtue Be Taught?» Humanitas 7, no. 1 (1994), http://www.nhinet.org/humsub/curtl7–1.pdf.

105

 

Теория Кольберга подвергается критике в различных аспектах…: Читайте книгу: Lawrence Kohlberg, Charles Levine, and Alexandra Hewer, Moral Stages: A Current Formulation and a Response to Critics (Basel: Karger Publishing, 1983).

106

 

Для человека важным аспектом его среды является культура…: Pigliucci, Phenotypic Plasticity, 253–262.

107

 

«Теперь тебе не удастся возразить мне…»: Сенека «О стойкости мудреца». Цитата приводится по изданию Луций Анней Сенека «О стойкости мудреца», Санкт-Петербург, издательство «Алетейя», 2001 год, перевод с латинского Т. Ю. Бородай. — Прим. пер.]

108

 

Марк Катон, также известный как Катон Младший…: Замечательное изложение биографии Катона читайте в книге: Rob Goodman and Jimmy Soni, Rome’s Last Citizen: The Life and Legacy of Cato, Mortal Enemy of Caesar (New York: St. Martin’s Press/Thomas Dunne Books, 2012).

109

 

Он обнажил меч…: Плутарх «Сравнительные жизнеописания. Катон». [Цитата приводится по изданию Плутарх «Сравнительные жизнеописания», Москва, издательство «Наука», 1994 год, перевод С. П. Маркиша, обработка перевода для настоящего переиздания С. С. Аверинцева — Прим. пер.]

110

 

«А как же насчет обычной жизни…»: Massimo Pigliucci, «On Death and Stoicism,» IN SIGHT series, Aeon, https://aeon.co/videos/how-the-stoic-embrace-of-death-can-help-us-get-a-grip-on-life.

111

 

Фундаментальный академический труд о современном стоицизме…: Lawrence Becker, A New Stoicism (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997).

112

 

Горячо обсуждали на протяжении нескольких месяцев…: О собраниях клуба стоиков в Нью-Йорке можно узнать на ресурсе Meetup: http://www.meetup.com/New-York-City-Stoics/.

113

 

Познакомил меня с Ларри…: Одним из итогов нашей встречи с Ларри Беккером стало то, что я взял у него интервью о различных аспектах теории и практики стоицизма. Впоследствии оно было размещено четырьмя частями 22, 24, 29 и 31 марта 2016 года на веб-сайте How to Be a Stoic: https://goo.gl/cfPGgL; https://goo.gl/FyFZT8; https://goo.gl/hKgW1w; https://goo.gl/Gcc6La.

114

 

Ларри говорит в видеообращении…: Видеообращение Ларри Беккера к съезду некоммерческой организации Post-Polio Health International под названием «Развитие личной философии в отношении ограниченных физических возможностей» размещено на сайте организации: http://www.polioplace.org/personal-philosophy-disability.

115

 

Как установила современная когнитивная наука…: О так называемом «потребительском параличе» в условиях слишком большого выбора читайте, например, в статьях: Hazel Rose Markus and Barry Schwartz, «Does Choice Mean Freedom and Well-being?» Journal of Consumer Research 37 (2010): 344–355; Tina Harrison, Kathryn Waite, and Phil White, «Analysis by Paralysis: The Pension Purchase Decision Process,» International Journal of Bank Marketing 24 (2006): 5–23; Graeme Drummond, «Consumer Confusion: Reduction Strategies in Higher Education,» International Journal of Educational Management 18 (2006): 317–323.

116

 

«Проявляй терпение и терпимость»…: Эпиктет, Авл Геллий «Аттические ночи», xii.19.

117

 

Эндрю Оверби…: Смотрите публикацию: Andrew Overby, «How Stoicism Helped Me Overcome Depression,» Stoicism Today, от 19 сентября 2015 года, http://goo.gl/sIGWuR.

118

 

Мы не можем полностью поставить себя на место другого человека…: Вопрос «Каково быть [другим человеком]» является неразрешимой философской проблемой. Смотрите классическое эссе Томаса Нагеля «Каково быть летучей мышью?» (Thomas Nagel, «What Is It Like to Be a Bat?» Philosophical Review 83, no. 4 (октябрь 1974 года): 435–450, http://goo.gl/PjZSeM.

119

 

«Искусство жизни…»: Марк Аврелий «Размышления», книга VII.61.

120

 

«Одним из самых интересных изменений…»: William Irvine, A Guide to the Good Life: The Ancient Art of Stoic Joy (New York: Oxford University Press, 2008), 254.

121

 

«Стань перед камнем и поноси его…»: «Беседы Эпиктета», I.25.

122

 

Статья, на которую я опираюсь, была опубликована анонимно…: Читайте статью: «Stoicism as a Means to Cope with Autism,» Stoicism Today, 26 апреля 2015 года, http://goo.gl/YOQBfM. К сожалению, формат этой книги не позволяет мне рассказать о других замечательных примерах применения стоицизма для преодоления сложных жизненных проблем, а это наглядно продемонстрировало бы практическую силу стоической философии. Смотрите, например: Leonidas Konstantakos, «On Epictetus and Post-Traumatic Stress,» Stoicism Today, 30 января 2016 года, http://goo.gl/0xXDrl; Chris Peden, «Autism and Stoicism I,» Stoicism Today, 25 апреля 2015 года, http://goo.gl/0gXOyV (автор статьи — родитель двух детей-аутистов); и очень трогательную статью: Marco Bronx, «In Praise of Chronic Pain: A Stoic Meditation,» Stoicism Today, 30 июля 2016 года, https://goo.gl/F5zOi2.

123

 

«И сообщество наше подобно своду…»: Сенека «Нравственные письма к Луцилию», письмо XCV.53.

124

 

«Я не знаю, что мне удастся…»: Сенека «Нравственные письма к Луцилию», письмо XXV.2.

125

 

Они осознавали существование смерти…: Похожее спокойное отношение к смерти встречается и в других философских учениях, таких как эпикурейство (непосредственный оппонент стоицизма) и буддизм (восточный собрат стоицизма).

126

 

«Право же, для чего родятся колосья?..»: «Беседы Эпиктета», II.6.

127

 

«Так думаешь ли ты о том…»: «Беседы Эпиктета», III.26.

128

 

Монтень…: Одно из классических эссе Мишеля де Монтеня называется «О том, что философствовать — это значит учиться умирать» (это эссе входит в книгу «Опыты», название которой на французском языке — Les Essais — дало название целому жанру — эссе). Начало этого сочинения весьма красноречиво: «Цицерон говорит, что философствовать — это не что иное, как приуготовлять себя к смерти».

129

 

«Стало быть, самое ужасное из зол…»: Эпикур, «Письмо к Менекею», http://www.epicurus.net/en/menoeceus.html. [Цитата приводится по изданию Тит Лукреций Кар «О природе вещей», Москва, 1983 год, перевод М. Л. Гаспарова. — Прим. пер.]

130

 

«Так что же, если я заболею?..»: «Беседы Эпиктета», III.26.

131

 

«Что ты имеешь в виду…»: «Беседы Эпиктета», IV.7.

132

 

Я не собираюсь здесь вдаваться в объяснения…: Если вам интересна моя точка зрения по этим вопросам, читайте мою статью: Massimo Pigliucci, «Mind Uploading: A Philosophical Counter-analysis,» in Intelligence Unbound: The Future of Uploaded and Machine Minds, ed. by Russell Blackford and Damien Broderick (Hoboken, NJ: Wiley, 2014).

133

 

«Нет, но я хотел бы еще быть на празднестве…»: «Беседы Эпиктета», IV.1.

134

 

На уик-энд 23–24 июля 2016 года…: Читайте статью: Julie Watson, «Terminally Ill Woman Holds Party Before Ending Her Life,» Associated Press, 11 августа 2016 г., http://goo.gl/jqOr2A.

135

 

«Если это для тебя нецелесообразно…»: «Беседы Эпиктета», II.1.

136

 

«Открытая дверь» была его любимой метафорой…: Истолкование этой метафоры Эпиктета как ссылки на само¬убийство было общепризнанным в античных философских кругах. Читайте, например, статью: W. O. Stephens, «Epictetus on Fearing Death: Bugbear and Open Door Policy,» Ancient Philosophy 34 (2014): 365–391.

137

 

«Дыму наделали в жилище?..»: «Беседы Эпиктета», I.25.

138

 

«Ведь ноге быть по природе…»: «Беседы Эпиктета», II.5.

139

 

Сенеки, довольно спорной личности…: Две сравнительно недавно вышедшие биографии Сенеки представляют два несколько разнящихся взгляда на его моральный облик и верность собственным философским принципам; см.: James Romm, Dying Every Day: Seneca at the Court of Nero (New York: Alfred A. Knopf, 2014); Emily Wilson, The Greatest Empire: A Life of Seneca (New York: Oxford University Press, 2014).

140

 

«Вот нечто подобное…»: «Беседы Эпиктета», II.15.

141

 

«Останьтесь, не уходите безрассудно»: «Беседы Эпиктета», I.9.

142

 

Аристофан в своей пьесе «Облака» высмеял Сократа…: Платон не оценил насмехательства Аристофана над его учителем. В своем диалоге «Федон» он даже частично возложил на драматурга вину за то, что впоследствии афинский суд приговорил Сократа к смертной казни. Это обвинение сомнительно, но не так уж необоснованно, как считают современные исследователи.

143

 

Вот и у меня был железный светильник…: «Беседы Эпиктета», I.18 и I.29.

144

 

Но наш мудрец не согласен с суждением вора…: Вот ирония судьбы: Лукиан Самосатский рассказывает нам, что после смерти Эпиктета один из его друзей продал светильник, принадлежавший философу, за солидную сумму 3000 драхм. Я уверен, что философ не одобрил бы этот поступок.

145

 

Как показывают современные психологические исследования…: Американская психологическая ассоциация написала полезную статью об управлении гневом с точки зрения современной психологии: American Psychological Association, «Controlling Anger Before It Controls You,» http://www.apa.org/topics/anger/control.aspx.

146

 

«Так этого разбойника…»: «Беседы Эпиктета», I.18.

147

 

Подходов к перевоспитанию преступников: О трех примерах сис¬тем тюремного заключения, соответствующих некоторым стоическим принципам, смотрите: «Inside Norway’s Progressive Prison System,» CNN, 3 августа 2011 года, http://edition.cnn.com/2011/WORLD/europe/08/02/vbs.norwegian.prisons/; «Progressive Prison Keeps Door Open,» This Is Finland, http://finland.fi/life-society/progressive-prison-keeps-doors-open/; Nicholas Turner and Jeremy Travis,»What We Learned from German Prisons,» New York Times, 6 августа 2015 года.

148

 

Рекомендации по управлению гневом и фрустрацией…: APA, «Controlling Anger Before It Controls You.»

149

 

«Когда я вижу беспокоящегося человека…»: «Беседы Эпиктета», II.13.

150

 

В море случаются вещи и похуже…: Надеюсь, вы слышали эту песню. Если же нет, посмотрите видеоролик «Монти Пайтон: всегда смотри на светлую сторону жизни»: https://youtu.be/jHPOzQzk9Qo (загружено 28 июля 2006 года).

151

 

«Но мы о бренном теле беспокоимся…»: «Беседы Эпиктета», II.13.

152

 

В наши дни СМИ пестрят заголовками…: Здесь упомянуты статьи: Rebecca Harris, «The Loneliness Epidemic: We’re More Connected Than Ever — But Are We Feeling More Alone?» The Independent, 30 марта 2015 г.; Vanessa Barford, «Is Modern Life Making Us Lonely?» BBC News Magazine, 8 апреля 2013 г.; Janice Shaw Crouse, «The Loneliness of American Society,» The American Spectator, 18 мая 2014 года. Быстрый поиск в Google даст вам ссылки на огромное количество других статей.

153

 

В своей статье, опубликованной в журнале Journal of Advanced Nursing…: Colin Killeen, «Loneliness: An Epidemic in Modern Society,» Journal of Advanced Nursing 28 (1998): 762–770.

154

 

«Чувство одиночества является неотъемлемой особенностью…»: Там же, 762.

155

 

«Одиночество есть некое состояние беспомощного…»: «Беседы Эпиктета», III.13.

156

 

«Я, — сказал тот, — так несчастен с детишками…»: Эта и другие цитаты касательно беседы Эпиктета с несчастным отцом взяты из сочинения «Беседы Эпиктета», I.11.

157

 

«Но написать и прочитать обо всем этом…»: «Беседы Эпиктета», IV.5.

158

 

«Так вот, мы видим, что плотник…»: «Беседы Эпиктета», II.14 и I.29.

159

 

Сторге означает любовь, которую мы не выбираем…: Вкладываемый в понятие сторге смысл неизбежности объясняет, почему это слово, отчасти контринтуитивно, использовалось для обозначения чувств, в которых у нас нет выбора. Таких, например, как «любовь» к тирану.

160

 

В самом деле, где в ином месте дружба…: «Беседы Эпиктета», II.22.

161

 

Другие авторы стоической литературы: Среди полезных книг о стоицизме практической направленности стоит упомянуть вот эти две: William B. Irvine, A Guide to the Good Life: The Ancient Art of Stoic Joy (New York: Oxford University Press, 2008); Donald Robertson, Stoicism and the Art of Happiness: Ancient Tips for Modern Challenges (Teach Yourself, 2013).

162

 

Я тщательно изучил «Энхиридион»…: Я хочу поблагодарить моего друга и партнера во многих делах, а также современного стоика Грега Лопеса, который любезно помог мне в составлении этого перечня духовных упражнений.

163

 

Прежде всего вы должны понять…: Мы с Грегом Лопесом дополнили этот набор стоических духовных упражнений, опираясь на советы, которые Марк Аврелий дал в своем дневнике «Размышления». Полный комплекс из 24 упражнений смотрите на моем сайте How to Be a Stoic в разделе Collections: https://howtobeastoic.wordpress.com/collections/.

164

 

В современной экономической теории…: Как было сказано в 5-й главе, некоторые философы прибегают к концепции лексикографического упорядочивания для объяснения того, почему некоторые блага не подлежат обмену; смотрите: Sandel, What Money Can’t Buy, and Satz, Why Some Things Should Not Be for Sale.

165

 

«Так вот старайся говорить…»: «Энхиридион» Эпиктета, I.5.

166

 

«Агенты не должны пытаться делать что-либо…»: Lawrence C. Becker, A New Stoicism (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997), 42.

167

 

«В каждом из предметов…»: «Энхиридион» Эпиктета, III.

168

 

«Всякий раз, когда ты собираешься…»: «Энхиридион» Эпиктета, IV.

169

 

«Помни, что в каждой случайности…»: «Энхиридион» Эпиктета, X.

170

 

«Проявляй терпение и терпимость»..: «Беседы Эпиктета», IV.8.

171

 

«Помни, что обижает не тот…»: «Энхиридион» Эпиктета, XX.

172

 

«И если тебе предстоит нечто приятное или трудное…»: «Энхиридион» Эпиктета, LI.

173

 

«Замысел природы можно постичь…»: «Энхиридион» Эпиктета, XXVI.

174

 

«По большей части храни молчание…»: «Энхиридион» Эпиктета, XXXIII.2.

175

 

«Пиры с людьми посторонними…»: «Энхиридион» Эпиктета, XXXIII.6.

176

 

Если сообщат, что кто-то плохо отзывается о тебе…»: «Энхиридион» Эпиктета, XXXIII.9.

177

 

В нескольких социальных сетях…: Например, на Twitter, https://twitter.com/mpigliucci.

178

 

Веду два блога…: Один из них посвящен общим философским темам — platofootnote.org; другой стоицизму — howtobeastoic.org.

179

 

«В беседах не упоминай часто…»: «Энхиридион» Эпиктета, XXXIII.14.

180

 

«Некто моется быстро?..»: «Энхиридион» Эпиктета, XLV.

181

 

«Сну не дай низойти на свои усталые очи…»: «Беседы Эпиктета», III.10, из так называемых «Золотых стихов», приписываемых Пифагору.

182

 

«Каждое за день свершенное дело пока не рассмотришь…»: «Беседы Эпиктета», III.10.

183

 

Её [душу] нужно каждый день призывать к ответу…: Сенека «О гневе», книга III.36. [Цитата приводится по изданию Луций Анней Сенека «Философские трактаты» Санкт-Петербург, издательство «Алетейя», 2001 год, перевод с латинского Т. Ю. Бородай. — Прим. пер.]

184

 

Упрощенное генеалогическое древо… Эта схема взята из книги: John-Stewart Gordon, «Modern Morality and Ancient Ethics,» Internet Encyclopedia of Philosophy, http://www.iep.utm.edu/anci-mod/(на 27 мая 2016 года).

185

 

Все началось с Сократа…: Именно поэтому вся история западной философии делится на периоды до и после Сократа.

 

Комментарии

 

1

 

Перевод М. Лозинского.

2

 

Франкл В. Сказать жизни «Да!». Психолог в концлагере. — М:. Альпина нон-фикшн, 2017.

3

 

Борей — северный ветер, Зефир — западный ветер, а Эол — повелитель ветров. — Прим. пер.