Форлендер К. Общедоступная история философии — том (книга) 2 — часть 2

Этика, или практическая философия, является для него лишь частью эстетики, собственно, учением о нравственном вкусе, который сказывается в суждении о человеческих поступках, или этика является для него лишь «простым изложением о том, что нравится или не нравится. Гербарт различает пять оценок таких простых, волевых, отношений, или «практических идей»: идею внутренней свободы, совершенства,
благожелательности или добра, права и справедливости. Из них выводятся дальнейшие пять социальных идей: идея правового общества, система возмездия, управления, культуры и «одушевленного общества». Сущность государства Гербарт усматривает в равновесии «статики и механики» социальных сил. Хорошие нравы и хорошее правительство, доверясь которому, «можно с благодарностью взирать на небо», представляется этому консервативному мыслителю гораздо более ценным, чем «абстрактные формы права, и конституционные гарантии». Он также не принимал участия в смелом выступлении «Геттингеновской семерки» против уничтожения Ганноверской конституции (1837), как и в политической жизни вообще.

Гораздо важнее всей его практической философии вместе с его довольно безцветной, религиозной философией (этот ученый лично веровавший в церковь, осторожно стоял вдали от всей религиозной борьбы того времени) — его психология, т. е. учение о самосохранении души в борьбе с нарушающими внешними воздействиями. Задача научной психологии, к которой стремится Гербарт, это есть математически обоснованная статика и механика душевных представлений или сил, которые то затемняют друг друга, то приостанавливают, держат в равновесии или усиливают друг друга. Однородные представления сливаются друг с другом, неоднородные — соединяются (например, представление о зеленом и кислом связываются с образом огурца); представления числом больше трех редко связываются в сознании. Психологическая «статика» стремится законы представлений, находящихся в состояния равновесия, выразить в математических формулах, «механика» же объясняет их движение, т. е. их появление и исчезновение, их ассоциацию и репродукцию (появление вновь). Все остальные душевные явления, как, например, чувства и желания, сводятся к представлениям, которые определяют волю. Характер человека, например, состоит в том, что определенная масса представлений растет, благодаря ассоциации родственных представлений, получает господство и подавляет комплекс противоположных представлений. Физиологическим местом пребывания души является мозг. Вследствие временности всего реального, бессмертие души подразумевается само собой. Неоспоримая заслуга Гербарта состоит в том, что он очень остроумно сводит все запутанные душевные явления к закономерной связи простейших представлений и ощущений.

Но многообразный мир человеческих чувств не укладывается в математические формулы. Да и эта часть его психологии оставлена ныне даже всеми его последователями; но наиболее плодотворно было применение его психологии к педагогике. Гербарт уже в качестве домашнего учителя, интересовался теоретической проблемой искусства воспитания. Затем он в 1803 г прибыл в Геттинген в качестве первого приват-доцента педагогики. В Кенигсберге он первый основал педагогические семинарии и наряду со своим произведением «Общая педагогика» (1806 г.). он составил общедоступный «Очерк педагогических лекций» (1835), который может служить лучшим введением в ход его мыслей. В то время, как этика указывает цель воспитания в виде добродетели или стремится достигнуть правильного соотношения между умом и волей, психология, эта главная или основная наука указывает для педагогики пути средства к осуществлению воспитания и препятствии на этом пути. По мнению Гербарта, перед воспитанием стоят три задачи: 1) управление, т. е. приучение к внешнему порядку, послушанию и т. д. 2) обучение и 3) дисциплина, т. е. формирование воли и характера, хотя воля и характер недостаточно ясно разграничены друг от друга, но зато лозунг «воспитательного обучения» он выдвинул с полной определенностью. В духе своей психологии он и в педагогике выдвигает на первый план воспитание интеллектуального характера. Но его педагогика осталась вне влияния социальных мыслей Фихте и Песталоцци.

Так как он (долгое время почти единственный из философов) имел несомненные заслуги в области теории и практики воспитания, а с другой стороны, благодаря своему острому анализу значительно содействовал успехам психологии то он завоевал многочисленных сторонников как для педагогики так и для психологии. После раскола и распада гегельянства, о чем еще будет итти речь впереди, образовалась даже настоящая Герб артов екая школа, которая имела много сторонников, особенно среди немецких учителей, и лишь недавно она была вытеснена социальной педагогикой Наторпа примыкающего к Канту и Песталоцци.

* * *

Выше был упомянут примыкающий к Гербарту мыслитель Эдуард Бенеке (Берлин, 1798-1854 г.). Он, подобно Гербарту, объявляет психологию научной основой философии и относится к ней как к опытной науке применяющей естественно-научный метод. Логику он считает «учением об искусстве мыслить» практическую философию — оценкой чувств, свое «Учение о воспитании и обучении» (вышло в 1835 — б г. ), он основывает на своей «Экспериментальной психологии» (1820 г.). Если он при жизни и не имел того успеха, которым пользовалось господствовавшее в то время гегельянство, то тем не менее его педагогика и психология имели много последователей.

После этой нашей экскурсии в «реалистический» лагерь нам остается рассмотреть еще одного мыслителя, который несмотря на свой кажущийся религиозный радикализм,
принадлежал по существу к романтическому направлению и пользовался большей известностью среди широкой публики, чем среди философов.

5. ШОПЕНГАУЭР

Артур Шопенгауэр (1788-1860 г.) происходил из зажиточной купеческой семьи из Данцига. После смерти отца он вместе со своей матерью Иоганной, романисткой, переехал в Веймар. Там он быстро подготовился к поступлению в университет; в Геттингене и Берлине он изучал Платона, Канта, и, следуя романтическому направлению своего времени, изучал также индусских мыслителей. В период, когда немецкое юношество выступило в освободительной войне против Наполеона, он пишет свою докторскую работу о «Четверояком корне закона достаточного основания». Вслед за тем, он написал свое меньшее по размеру произведение, к которому его побудил Гете, о «Зрении и цветах». После этого, он обрабатывает свое первое крупное произведение «Мир, как воля и представление» (1819 г.), в котором он изложил уже в основном все свое мировоззрение; это произведение в течение почти целого поколения оставалось неизвестным. Будучи Берлинским приват-доцентом, он не был в состоянии достигнуть успеха всемогущего Гегеля; из-за боязни заболеть холерой, он в 1831 г. (год эпидемии холеры в Берлине.) покинул Берлин. Начиная с 1833 г. он проводит остаток своей жизни во Франкфурте на Майне, ведя жизнь уединенного чудака. Уже Гете высказал сомнение в том, что «мастера философии пустят его в свой цех». Полное пренебрежение и к дальнейшим его произведениям со стороны официальной науки объясняется отчасти и тем, что Шопенгауэр в своих сочинениях высказывал ненависть по отношению к «вертопрахам» из профессоров философии, которые, по его мнению, «жили с философии, а не для нее. Лишь опубликованное в 1851 г. произведение «Parerga und Paralipomena», напоминающее своим заглавием о Гете и содержащее общедоступное и яркое изложение основных мыслей Шопенгауэра, пробило брешь в этой стене. Количество его с сторонников, немногочисленных до того времени, стало увеличиваться, Шопенгауэр сделался известным.

В 1856 году философский факультет объявил тему на премию, которая досталась ему. Но едва достигнув ставы, полный еще творческих сил, он умер в I860 г.

Учение Шопенгауэра еще в большей мере, чем учение Фихте и Шеллинга, является отражением его собственной личности с ее сильными и слабыми сторонами. Он объявляет свое учение искусством жизни, а его источником и высшим масштабом, в противоположность научному способу мышления, он считает «непосредственное созерцание» (уже поэтому одному он принадлежит к романтизму, несмотря на неоднократное его отступление от этого в содержании своего учения).

Это «непосредственное созерцание», понятно, не имеет ничего общего с наивными представлениями обыкновенного человека. Наоборот, его первое положение, родственное Канту, а еще больше — Беркпею, гласит: «Мир это есть мое представление». По мнению Шопенгауэра, кантовские формы познания должны сводиться к трем: пространству, времени, и причинности. Все они могут быть выражены неподдающимся дальнейшему анализу «законом достаточного основания», который предстает пред нами в четырех видах: 1) математического бытия (его объектами являются пространство и время).

2) логического познания (его задача установление связи между понятиями);

3) мотивации в истории (т. е. внутренних двигательных причин массовых действий),

4) естественно-научной причинности (материя).

Однако, «внутренняя сущность» вещей заключается не в этом моем представлении, которое само по себе было бы лишь призрачным отображением вещей, подобно индусскому «покрывалу Майя» (явления), если бы за ним не скрывалась вещь в себе, в виде того «первичного акта воли, который знаком непосредственно каждому живому существу». Воля же для Шопенгауэра, в полную противоположность Канту, (на которого, впрочем, он ссылается чаще всего, как на самого надежного и всех философов, бывших до него самого) означает не сознательный разум, а бессознательный инстинкт, «объективизацией» которого у человека является тело; низшую же ступень его составляют обыкновенные силы природы, как тяжесть, жидкость, электричество и т. д. Воля сама по себе является «категорией безусловного» (grundlos), т. е. не подчинена закону причинности и является «единственным корнем всех явлений». Воля обнаруживается, как в отдельном, так и в ста тысячах дубах. В то время, как воля в области неорганической природы остается «слепым порывом», и бывает еще совершенно бессознательной у растений и в вегетативной части животной жизни, реагируя только на раздражение, — у животных, выбирающих уже свою пищу, а еще более у человека, волю освещает «мир, как представление», а вместе с ним и свет рассудка, вследствие чего у них исчезает существовавшая до этого, непосредственность инстинкта. Таким образом, мир, в котором мы живем, есть одновременно и воля, и представление.

Но лишь познание идеи ( Платона) вырывает человека из рабства воли и дает возможность созерцать вещи в их истинном и вечном облике. Но такое познание не есть дело науки, которая в состоянии изучать лишь взаимоотношения между отдельными явлениями, а является делом гения искусства, ибо обыкновенный человек — этот «фабричный продукт природы», не в состоянии понять его. Эстетическое восприятие погружает нас целиком в блаженство безвольного созерцания; для этого созерцания безразлично, наблюдается ли закат солнца из дворца или из тюрьмы. Эстетика Шопенгауэра, изложенная в третьей части его главного произведения, благодаря отдельным, восхитительным частностям, представляет собой ценнейшую часть его системы и увлекла поэтому такие музыкальные натуры, как Рихарда Вагнера и Фридриха Ницше (правда, последнего не надолго). Искусство в состоянии освободить от страданий и беспокойств жизни, хотя обычно лишь на короткое время.

Но истинное освобождение приносит нам лишь этика, составляющая, по мнению, Шопенгауэра, «серьезнейшую» и важнейшую часть его философии. Понятно, эта этика не учит нас «безусловно должному», так учат только несовершеннолетних. Его этика не задается целью предписывать или руководить, а хочет оставаться лишь на позиции теоретического созерцания, в роли ясного «мирового ока», которое отражает вещи. В чем же, однако, существо этого мира? Воля есть воля к жизни. Так как эта воля, даже воля внешней природы, встречается постоянно с препятствиями, то всякая жизнь есть страдание, и страдание тем более сильное, чем тоньше и умнее страдающее создание. Нужда — это постоянный бич народа, скука — это бич богатых, а вся наша земная жизнь это наша отсрочка смерти. Впрочем, человечество в целом заслуживает эту печальную участь потому, что оно в общем немногого стоит. Непосредственная, жизненная нужда принуждает большинство людей чисто эгоистически использовать свое жизненное назначение, для удовлетворения своей элементарной «воли к жизни», инстинкта самосохранения и размножения. Поэтому, конечная цель Шопенгауэровской этики есть отрицание воли к жизни — пессимизм. Познание истинной сущности вещей приводит к добровольному аскетизму, полному безволию и спокойному равнодушию, подобно тому, как это провозгласило первоначальное христианство, немецкая мистика, средневековые нищенствующие монахи и индусские буддисты, которые жили в «святости», отрекшись от самих себя и умертвив свою плоть. В христианско-романтическом духе заканчивает «атеист» Шопенгауэр свою иррациональную философию.

Скажем еще несколько слов об его учении о праве и государстве, которое играет у него второстепенную роль. Чтобы укротить естественную «войну всех против всех» (Гоббс) и чтобы уменьшить сумму незаслуженных страданий, создается государственный договор или закон; он является намордником для зверей. Закону нет дела до намерения, он считается лишь с покушением или с выполненным действием. По поводу социальных интересов Шопенгауэр говорит лишь вскользь, что «морально-обоснованное» право на собственность приобретается лишь трудом; впрочем, бедствиям этого мира Шопенгауэр в состоянии противопоставить только сострадание, которое основывается на древне-индусском взгляде «это — ты сам» «Tat twam asi» т. е. основывается на том взгляде, что другой человек есть такое же существо, как я сам. Истинно «добрый», т. е. тот человек, в котором сознание господствует над слепыми волевыми инстинктами, отказывается от наслаждения и подвергается лишениям, чтобы этим уменьшить страдания других; такой человек, например, не в состоянии выносить мучения зверей. Отсюда проистекает бескорыстная, сострадательная к другим, чистая любовь к людям, любовь, которая дает нам избавление потому, что она ведет к полному уничтожению «воли к жизни», а следовательно, и всех инстинктов.

Удивительно, что в последние десятилетия столь реалистического 19-го столетия, это аскетическое, пессимистическое, учение привлекло к себе столько умов. Отчасти, быть может потому, что оно служило противоядием для тогдашнего культа материальных интересов и власти ради власти, а также для тех, которые не находили в себе мужества вступить в открытую борьбу с господствовавшими тенденциями эпохи Бисмарка; с другой стороны, тут влияли чисто литературные достоинства произведений Шопенгауэра: его ясное, увлекательное изложение, знакомство со всей мировой литературой, своеобразие его стиля и, не в меньшей степени, наконец, влияло также его пренебрежительное отношение ко всей оффициальной философии; последнее особенно нравилось широкой публике. Единственным его сторонником из среды профессоров философии был, рано умерший в Киле, Пауль Дейссен, который, за несколько лет перед этим, основал Шопенгауэровское общество и содействовал новому изданию сочинений Шопенгауэра; впрочем, он связывал учение учителя с элементами других систем: кантовской и индусской философии, и одухотворенного христианства. Шопенгауэр, в числе других мыслителей, имел влияние на Эдуарда ф-Гартмана и Фридриха Ницше, о которых у нас будет речь впереди.

6. ГАРТМАН И НИЦШЕ

Уже Шопенгауэра можно назвать запоздавшим романтиком, если принять во внимание больше период его главного влияния, а не хронологию возникновения и появления его произведений. Но еще в большей мере это можно сказать про Эдуарда фон-Гартмана (1842-1906) и про Фридриха Ницше (1844-1900), главные произведения которых «Философия бессознательного» и «Заратустра» появились: первое в 1869 г., второе в 1883 г. Мы потому рассматриваем их в такой связи, что они, в духе Шопенгауэра, сделали масштабом своей философии иррациональную руководящую идею, противоречащую научному мышлению.

а) ЭДУАРД ФОН-ГАРТМАН

будучи молодым еще офицером, был вынужден из-за тяжелой болезни колена оставить свою профессию. Уже в 27 лет он достиг крупного успеха своим произведением «Философия бессознательного», форма изложения которого и содержание было совершенно необычным. Везде, где он встречался с пробелом при научном объяснении природы, из которой он также предпочитал исходить, он помещал не силу всемогущего Бога, а магическое слово: бессознательное.

«Сознательный разум» по его мнению, является лишь: «отрицающим, критикующим, контролирующим, исправляющим, измеряющим, и сравнивающим началом». Наоборот, бессознательное является в равной мере творческим и изобретательным началом, проявляется ли оно в голом инстинкте, в рефлективном движении, в целебной силе природы, или же — в человеческом уме и характере, языке, мышлении и творчестве художника, или наконец, — в истории, которая заставляет отдельных людей служить бессознательно великим мировым целям (ср. «хитрость Гегелевского «разума»).

Так как при такой концепции должен мыслиться всеобъемлющий, но безликий индивидуум, то это могло бы навести на мысль о «Боге». Но это противоречило бы, однако, у Гартмана тому обстоятельству, что в основе мира у него, как и у Шопенгауэра, лежит «неразумное» (иррациональное) начало, нечто вроде слепого бесцельного хотения, против которого бессильно и разумное мышление, и разумная деятельность.

Поэтому, и его пессимистическая этика родственна Шопенгауэровской. Напрасно человек во всемирно-историческом масштабе хочет видеть счастье детства человечества в античной Греции, его юношеский возраст (средние века) в лучшем потустороннем мире, зрелый возраст (новое время) в счастье человека на этой земле. Мудрец, наоборот, с болью констатирует, что весь прогресс культуры неразрывно связан с увеличением страданий. Истинное освобождение будет достигнуто лишь с концом этого мира!

С удивлением читатель узнает, особенно в позднейших сочинениях философа, что Гартман верит в то же самое время в «конечную победу светлого и лучезарного разума над неразумным началом слепой воли, которую необходимо преодолеть», и что Гартман доволен политическим устройством нового немецкого государства и является таким же ярым противником социализма, как и Ницше. И в философском отношении Гартман позже объявил свою «Философию бессознательного», по крайней мере в ее первоначальном виде, — лишь «программным произведеньем», стоящим, собственно, вне его системы; венцом же своей философии он считает «Учение о категориях» (1896 г.), научное произведение, посвященное, главным образом, теории познания. В настоящее время Гартман имеет лишь немногих сторонников. Но в свое время он оказал влияние и на широкие круги; популярным методом изложения своих сочинении, в отличие от «ученой философии», он завоевал огромный круг читателей и вызвал к жизни целую литературу за и против своего учения. (Его главное произведение выдержало до 1904 года одиннадцать изданий и выросло в трехтомное; кроме того, в 1913 году вышло еще сокращенное общедоступное издание Крэнера). Еще в более сильной мере то же повторилось и с Фридрихом Ницше.

в) ФРИДРИХ НИТЩТЕ В своем первом философском периоде (с 1872-1876) Ницше находится еще под влиянием Шопенгауэра и Рихарда Вагнера. Соответственно этому, и его мировоззрение является главным образом эстетическим, даже музыкальным. «Дух музыки» дает «познание трагического» в жизни, которое больше соответствовало»Дионисической», страстной натуре Ницше, чем радостное, «аполлоновское» искусство ваятеля, или эпического поэта. В своем произведении «Несвоевременные размышления» он с сарказмом обрушивается на «филистера воспитания» — Д. Ф. Штрауса (материалистическо- самодовольное произведение которого — «Новая и старая вера» именно тогда как раз и появилось) и восстает против излишества исторического элемента в современном воспитании.

Затем в качестве реакции наступил у него почти трехлетний период (1878-1881 г.) увлечения позитивизмом, в течение которого он, в полном противоречии с первым периодом, отдает предпочтение человеку науки перед человеком искусства, выдвигает значение разума и опыта, прославляет Сократа и Вольтера; это все изложено в его «Книге для свободомыслящих», «Человеческое, слишком человеческое» (1878 и 1880 г.) и «Утренняя заря». Окончательно сложившийся Ницше обнаруживается лишь в произведениях 1883-1888 г., прежде всего, в его самом знаменитом сочинении «Так говорил Заратустра», слова которого он вложил в уста древне-персидского мудреца. Истинный человек, это — свободный дух и художник, художник в высшем смысле этого слова, как творец и активный человек вообще, который, благодаря именно борьбе, противоречиям, страданиям, и трудностям в жизни, приобретает стимул к еще большей творческой энергии и жизнедеятельности. Здесь Ницше находится в полном противоречии с Шопенгауэром и с позднейшим уклоном Вагнера в сторону христианства (ср. «Случай с Вагнером» 1888 г.). Высшей целью культуры является воспитание более высокого типа человека, а именно: сверхчеловека, добродетелью которого является вера в себя, гордость в себе, благоговение перед собой и твердость по отношению к себе и другим; а «благородство» его основывается, в первую очередь, на «свободном и легком» инстинкте. Естественно, этот индивидуализм имеет вполне
аристократический характер.

Ницше издевательски смеется над «стадными людьми» — над массой, над неудачниками и слабыми, которым нужно помочь быстрей итти ко дну. Равенство, проповедуемое демократией, христианством и социализмом, он считает признаком упадка. Новая «мораль» (он хочет разбить «старые скрижали» и на новых скрижалях начертать новые ценности) находится по «ту сторону добра и зла» (см. сочинение его под тем же названием от 1886 г.); единственное «добро» это — храбрость: нужно «философствовать молотом» (1888 г.). В «Генеалогии морали» (1887 г.) он отожествляет «плохое с низшим и поэтому именно с пошлым и презираемым; «доброе» он отожествляет с неприкрытым и жестоким чувством власти; «рабской морали» христианства он противопоставляет «господскую мораль» древних римлян, ренессансу же — знаменитое сверхчеловечество. Наиболее крайнее выражение эти взгляды получили в написанном им, уже в начале его душевной болезни, произведении «Антихрист» (1888 г.), которое представляет собой первую часть задуманного им главного произведения «Воля к власти, переоценка всех ценностей»; оно было издано с пробелами в том виде, как оно осталось после него, лишь в 1908 — 9 г.; здесь этот мыслитель, столь нежный и чуткий в частной жизни, доходит до культа силы ради силы, до культа свирепости и звериной хищности в человеке, этой, «белокурой бестии»; истинных христиан он называет «трусливой, бабской, слащавой компанией». А в другом месте он считает социальный вопрос следствием глупости и вырождения инстинкта. Впрочем, «соль земли», т. е. сверхчеловек не нуждается более ни в каком государстве. Где кончается государство, там начинается человек. Время королей миновало. Но при этом, его фантазии грезится еще «повторение всех пройденных ступеней».

Все это, конечно, нельзя назвать философией в строгом смысле этого слова, — это лишь переживание и откровение гениальной личности. Этот сын Тюрингенского пастора в 24 года сделался профессором классической филологии в Базеле; спустя 10 лет, он принужден был из-за тяжелой болезни (мозга?) оставить эту должность; лечение в Энгадине и Италии ни к чему не привело, и с 1889 г. он находился в состоянии неизлечимого душевного недуга, от которого его освободила в 1900 г. смерть, постигшая его в доме его матери и сестры в Веймаре. Его временное колоссальное влияние, особенно на образованную и полуобразованную молодежь, объяснялось не только тем, что он страстно проповедывал культ силы, порывающий с всякими авторитетами прошлого, но и в не меньшей степени — художественностью его изложения. Однако, стоит лишь освободиться от очарования формы его изложения и перейти к спокойному деловому разбору его мыслей, как сейчас же чувствуется освобождение из-под влияния «ловца неосторожных душ» (его собственные слова). Для философии в собственном смысле этого слова Ницше является скорее блестящей, чем путеводной звездой.

Мы должны теперь повернуть назад почти на пол столетие, чтобы посмотреть, какое противоположное течение мысли в Германии и соседних с ней странах вызвал к жизни спекулятивный период немецкой мысли от Фихте до Гегеля.

Одиннадцатая глава ПОЗИТИВИСТСКАЯ РЕАКЦИЯ

(Приблизительно с 1840 — 1870 г.)

А. В ГЕРМАНИИ

МЛАДОГЕГЕЛЬЯНЦЫ, ФЕЙЕРБАХ И ШТИРНЕР

Закон волнового движения, по которому за подъемом следует упадок, за упадком подъем, распространяется также и на духовную область, в частности на философию. Гегелевское положение о том, что за «тезисом» следует «антитезис», оправдалось на истории его собственной школы. Ибо, исходя из его «самосознания», можно было придти к различнейшим выводам, или как не без основания говорилось: его философией можно было «все доказать». Уже через несколько лет после смерти учителя философия его распалась на различные, часто совсем противоположные, составлявшие ее элементы. Внешний повод к этому подало появившееся в 1835-6 г. произведение «Жизнь Иисуса», написанное учеником этой школы, Тюбингенским теологом Давидом Фридрихом Штраусом. В этом произведении евангелие рассматривалось, как сумма сказаний, а Бог отожествлялся там с «бесконечным». Лишь немногие, главным образом, строго придерживавшиеся церкви и политически-консервативные элементы, остались верными старому? гегельянству. Другие как: И. Э. Эрдманн, Эдуард Целлер, Швеглер и Куно Фишер занялись историей философии и приобрели известность в этой области; некоторые гегельянцы стали известны в других областях: Ф. Т. Фишер — как эстетик, Ганс — как либеральный философ права, Бауэр и Пфлейдерер — как свободные протестантские теологи. Но дольше всего учение Гегеля удержалось у мпадо-гегельянцев, которые, однако, в конце-концов, также разошлись в различные стороны, в зависимости от их интересов к той или иной области науки. Теологическая критика Штрауса (жил с 1808-1874 г.) была продолжена и превзойдена братьями (с 1809-1882 г.) Бруно Бауэром и Эд гард ом Бауэром, а прежде всего, она была превзойдена наиболее крупным в философском отношении мпадо-гегельянцем Людвигом Фейербахом.

а) ЛЮДВИГ ФЕЙЕРБАХ (1804-1872 г.)

Сам Фейербах охарактеризовал однажды свое философское развитие следующими словами: «Моей первой мыслью был Бог, второй — разум, третьей и последней — человек». Мы остановимся только на этой последней части его мировоззрения, которое с полной ясностью было им изложено уже в 1841 году в его произведении «Сущность христианства», вызвавшем огромный интерес. Согласно Фейербаху, человек сам создает себе понятие Бога, исходя из потребностей своего нутра. В своей религии он возводит на ступень бесконечного и почитает, как божество, свою собственную сущность, из границ которой он не может выйти; примером такого обожествления человеком своей сущности служат: божества древних греков, римлян, германцев, или первобытных народов. В своем произведении «Основы философии будущего» 1843 г. Фейербах приходит затем вполне последовательно к законченному сенсуализму, который исходит из «солнечно-ясного», не исчезающего бесследно (unverlierbaren) ощущения и который играл определяющую роль в его этике. «Следуй без
страха, твоим склонностям и желаниям, но — всем им! Лишь тогда ты не сделаешься жертвой какого-либо одного из них», говорит Фейербах. Конечно, очень часто путь к счастью лежит через труд и лишения (как это достаточно горько испытал и сам Фейербах в своей собственной жизни). Но больше всего заставил о себе говорить наш сам по себе идеалистически настроенный мыслитель, когда он позже в одной рецензии (1850 г.) бросил вскользь фразу: «Человек ecuгь то, что он ест». Но чтобы правильно, однако, понять эту мысль, нужно рассматривать ее в связи со сказанным им до этого, а именно: «изучение вопроса о средствах потребления имеет большое этическое и политическое значение — пища переходит в кровь, кровь — в сердце и мозг, в материал для мыслей и чувства. Средства пропитания человека есть основа человеческой культуры и нравственности. Если вы хотите сделать народ лучшим, то, вместо декламации по поводу грехов, обеспечьте ему лучшую пищу».

Влияние Фейербаха на радикальную молодежь было огромно. Фридрих Энгельс писал: «Воодушевление было велико, мы все сделались моментально Фейербаховцами». Но затем и сторонники Фейербаха разбрелись также по разным направлениям. Младогегельянизм в своей политической и историко-философской части вылился в радикализм А. Рюге и в первую голову — в «исторический материализм» Маркса и Энгальса, которых мы, в связи с их последующим влиянием, рассмотрим еще отдельно в позднейшей главе. Индивидуализм Фейербаха был превзойден абсолютным эгоизмом Макса Штирнера, а сенсуализм Фейербаха в 50-ти десятых годах был превзойден материализмом Молешотта, Фогта и Бюхнера.

Уже в конце 30-х годов образовался в Берлине вокруг вышеупомянутого Бруно Бауэра так называемый «Докторский клуб» радикальных младогегельянцев, к которым принадлежал во время своего пребывания в Берлине студент Карл Маркс; позже Маркс перешел к еще более радикальному кругу берлинских «свободных». В этом клубе наряду с Фридрихом Энгельсом (1841-42 г.) играл также роль Каспар Шмидт (жил с 1806-1856 г.), который затем исчез с горизонта и умер в страшной бедности. Он известен под своим псевдонимом Макс Штирнер.

в) МАКС ШТИРНЕР

Под этим псевдонимом он в 1845 г. выпустил своеобразную книгу «Единственный и его собственность». В этой книге он защищает не идею «человечества», (подобно Бруно Бауэру и Фейербаху), а лишь единственное я человека. Надо добиться не свободы, а лишь отстаивать собственное я. Бросьте ваши глупые стремления быть иными, чем вы есть на самом деле! Берите себе свободу вместо того, чтобы ее требовать или ждать, пока вам ее преподнесут, одним словом, будьте эгоистами! Дух, истина, любовь, нравственность есть лишь сплошной призрак или глупость и даже право есть только «бредовая идея, навязанная нам призраком». «Собственный» не знает ни обязанности, ни закона: он не боится даже ни клятвопреступления, ни лжи, если только дело зависит от него, — так Лютер нарушил тогда-то свою монашескую клятву ради более высокой правды. Долой семью, нацию, партии, суд, собственность! Твоя собственность заключается в том, что ты можешь многое, даже жизнь и свободу отдать с радостью другому, но только не самого себя. Довольно о призвании, об идеале! Не резонерствуй о жизни, а наслаждайся ею! Это, естественно, не должно означать: «Будь рабом прибыли!», ибо раб денежного мешка уже не является более сам «своим» (иначе, какой смысл имели бы слова: «мой» и «я»). Политически он отвергает не только так называемый либерализм буржуазии, который означает привилегии для имущих только классов, но также и коммунизм, который низводит всех до положения неимущих «люмпенов». Место государства должен занять простой «союз эгоистов», в котором каждый делает то, что ему правится. А чтоб это не привело бы ко всеобщему хаосу, об этом будет уже заботиться каждый индивидуум в отдельности, поскольку перспектива хаоса не может никому нравиться. Удивительная книга Штирнера имела лишь временный успех и была вскоре забыта; только Э. Ф. Гартман вывел ее из забвения, а среди теоретиков анархизма она нашла себе сторонника лишь в лице И. Г. Маккая (род. 1864 г.).

Впрочем, кажется, и Ницше не был свободен от влияния Штирнера.

2. ЕСТЕСТВЕННО-НАУЧНЫЙ МАТЕРИАЛИЗМ

Между тем, естественные науки (которых, по-видимому, был чужд Штирнер), в связи с быстрым развитием техники и индустрии, переживали сильнейший подъем и подорвали доверие к романтической натурфилософии Шеллинга и его сторонников, не упоминаемых даже здесь. Исследования, произведенные Шванном при помощи микроскопа помогли в 1839 году открыть клеточку в качестве основной элементарной составной части растительных и животных тел, а Либих в своих «Химических письмах» (1844 г.) открыл: химическую основу растительной и животной физиологии; Роберт Манер и Герман Гельмгольц почти одновременно с английскими и датскими естествоиспытателями установили закон сохранения и закон превращения энергии. Но в то время, как большинство из названных естествоиспытателей ограничивались своей специальной областью и пытались даже с новым естественно-научным мировоззрением связать религиозные взгляды, другие стремились возродить естественно-научный материализм.

Так голландец по происхождению Яков Молешотт (1822-1893 г.) в своей книге «Круговорот жизни в природе» излагает свои мысли о сохранении энергии в чисто материалистическом духе. От питания нашего организма зависит наша жизнь, от питания мозга — наше мышление и воля. Человек — это продукт родителей и кормилицы, времени и места, климата и воздуха, одежды и пищи; а потому важнейшая и высшая наука есть химия.

Резкое столкновение между этим и старым направлением произошло на Гетингенском собрании естествоиспытателей в 1854 году. Тамошний физиолог Рудольф Вагнер высказал в своем докладе о «сознании человека и о субстанции души» мысль в духе библейского предания о сотворении мира и объявил, что в делах религии он ценит выше всего «простую, обыденную, слепую веру». Наоборот, зоолог Карл Фогт (1817-1895 г.), который из-за своих материалистических убеждений и за свое участие в движении в 1848 году должен был оставить свою Гессенскую профессуру и эмигрировать в Женеву, выступил со своим, весьма грубым по форме, полемическим произведением «Слепая вера и наука», где, между прочим, имеется следующая его фраза: «Мысль, выражаясь грубо, является таким же выделением мозга, как желчь — печени, или моча — почек». Он, понятно, также оспаривал защищавшееся Р. Вагнером личное бессмертие и эфирную субстанцию души; человек отличается от животного лишь степенью развития. Фогт позже в своих «Лекциях о человеке» (1863 г.) с восторгом присоединился к учению Дарвина о происхождении видов. На место нравственного миропорядка, который основывается на страхе перед невидимым «тайным судилищем», он ставит разум, так что «ни один человек не может требовать для себя того, чего он не хочет позволить своему собрату». Это, по нашему мнению, и есть миропорядок, но только «нравственный». Но, однако, столь решительный материалист, как Фогт, считает не-объяснимым, как из клеток мозга возникает сознание.

Наиболее известной из всех книг «материалистического направления, которая имела наибольший успех в Германии, была книга Луи Бюхнера на Дармштата (1524-1899). «Сила и материя» (1854 г.), которая выдержала до 1877 г. двенадцать изданий, а до 1904 — двадцать одно. Материя и сила как «неделимое двуединство» (Молешотт) образуют реальную сущность бытия. Все природные силы, в том числе и, так называемые, духовные, связаны с материей. Душевная деятельность, например, есть ничто иное, как «излучение движения, возникающего под действием внешних раздражений между клеточками герой мозговой коры».

Впрочем, позже он допускал, что понятие силы и материи в известном смысле «прямо друг друга отрицают», и признался, что последняя загадка жизни вообще не разрешима. Бюхнер вообще был скорее способным популяризатором, чем ученым исследователем, или он был, как Маркс однажды о нем несколько пренебрежительно высказался: «странствующим проповедником вульгарного материализма». Свои сочинения он предназначал для широкой публики «образованных» людей, однако, он оставался весьма поверхностным. Несмотря на свое восторженное отношение к «истине, добру и красоте» он в вопросах социальных обнаруживал удивительно мало понимания; сказанное о нем относится также и к большинству его единомышленников, между прочим, также — к старику Д. Ф. Штраусу с его сочинением «Старая и новая вера» (оно выдержало до 1872 г. 11 изданий, до 1881 г. — 14 изданий, а последнее издание появилось в 1895 г. и популярное в 1904 году). Мы потому привели количество и даты изданий обоих книг материалистических просветителей, что они указывают на главные моменты распространения материалистических воззрений в Германии. Эти даты для буржуазной публики приходятся, главным образом, на 70-е и 80-е годы. В рабочих кругах эти взгляды удержались еще дольше и отчасти держатся еще и теперь, ибо они представляют собой естественную психологическую реакцию против голой веры, которая проповедывалась и проповедывается еще, к сожалению, и теперь во многих, а быть может, и в большинстве школ.

В период между 1840 и 1870 г. философия мало ценного противопоставила материализму. Последний был без дальних разговоров, как это само собой разумеется, проклят господствующими силами государства и церкви, что пытались и философски оправдать остроумные «доктринеры» регресса вроде: Адама Мюллера (умер 1829 г.), Л. ф-Галлера (ум. 1854 г.) и Юлиана Сталя (умер 1861 г.). Никто из ранее упомянутых защитников материализма не в состоянии был получить или сохранить за собой кафедру в немецких высших учебных заведениях. «Философы» тех десятилетий, за небольшим исключением, были назначенными профессорами университетов, в φ еду которых не было доступа людям со свободными взглядами. Эти профессора, поскольку они не ограничивались историческими, или узко специальными дисциплинами, или попытками воскресить в новейшей форме аристотелизм (вроде А. Тренд ел енбурга, который был профессором в Берлине с 1833 г. по 1372 г.) пытались сделать философию христианской, теологию — «спекулятивной»; многие из последних, группировавшиеся вокруг основанного молодым Фихте «Журнала философии и спекулятивной теологии», называли себя «спекулятивными теистами». Мы обходим полным молчанием католическую нео-схоластику, ибо там, где церковный авторитет воздвигает непреодолимую преграду для философии, о последней может итти речь лишь в весьма условном смысле. Лишь выступления Ф. А. Ланге и других представителей возрожденного критицизма помогли, по крайней мере, в научных кругах, преодолеть элементарный (пустой) естественно-научный материализм. Этот критицизм нельзя смешивать с позитивизмом, лозунгом которого было: «ограничивайся данным в опыте миром!». Рассмотрим, однако, сначала развитие позитивистских воззрений в соседних с Германией западных странах.

В. ФРАНЦИЯ

Во Франции философское развитие шло параллельно политическому. Уже после того, как Шатобриан в своем произведении «Дух христианства» (1802 г.) дал выражение романтическим тенденциям эпохи, во время господства вернувшихся к власти бурбонов (1815-1830 г.) была возвещена теория регресса: так как разум и наука оказались неспособными руководить человеком, то нужно вернуться назад к авторитету, к вере и папству! Во время же царствования буржуазно-либерального короля Луи Филиппа (1830-1848 г.) политической ситуации более соответствовал изящный по форме, но слабый по содержанию, эклектизм Виктора Кузена (1792-1857 г.) и его школы, единственная научная заслуга которой состоит в ряде философско-исторических работ.

Противоположное направление этой официальной мудрости, провозглашенной парижской «Нормальной школой» (Ecole normale), которая еще и поныне готовит «высший «учительский персонал во Франции, представляла ее соперница — «Политехническая школа», которая стремилась использовать новые данные естественной науки не только для техники и индустрии, но также и для выработки общего миросозерцания. Из этой школы вышел основатель французского позитивизма Огюст Конт.

Огюст Конт

(1798-1857 г.)

Конт в свои молодые годы был близок с (упоминаемым в 13-й главе) социалистом Сен-Симоном и, по-видимому, от последнего получил первый толчок к созданию социально-философской части своей системы. В годы с 1830 по 1842 г. Конт написал свой 6-ти томный «Курс позитивной философии». Согласно этому произведению, познание отдельного человека, а еще в большей мере человечества в целом, проходит три ступени. Первая ступень — теологическая, в которой человек в состоянии объяснить себе мир, допуская лишь господство сверхъестественных сил (от фетиша через многобожие к единому Богу>). Вторая ступень метафизическая, которая нам точно так же обещает дать полное объяснение всех вещей, но она находит, однако, это объяснение лишь в абстрактных идеях, принципах или силах. Наконец, третья — позитивная или научная ступень, которую провозглашает сам Конт и которая удовлетворяется единством метода и приносит с собой обещающую длительное существование философию действительного, достоверного, точно определимого и органически связанного друг с другом, а потому и полезного, ибо она помогает нам делать заключение о будущем развитии.

Оставим в стороне эту иерархию отдельных наук и обратимся к более всего занимавшей Конта социал-философии — «к социологии», каковой термин был впервые им применен для науки об обществе (этот термин состоит наполовину из латинского слова наполовину из греческого, а потому мало удачен). Социальная «статика» исследует наличные условия существования человеческого общества, социальная же динамика исследует законы его прогресса. Только в социальной жизни могут наряду с эгоистическими инстинктами развернуться существующие с самого начала инстинкты «альтруизма». Трем вышеназванным ступеням соответствуют в области общественного развития стадии: военная, юридическая и индустриальная. У «позитивных» мыслителей и пролетариев (уже Сен-Симон под «индустриальными» силами подразумевал все производительные силы) — общая цель создать возможность умственного развития для всех людей и обеспечить для них всех право на труд. Мысль о коллективе есть в то же самое время источник понятия о долге: жить ради ближнего.

Было бы лучше, если бы Конт ограничился этим позитивистским учением. Но он, по его собственному признанию, дал вовлечь себя, под влиянием одной обоготворяемой им женщины, в культ чувства, противоречащий сущности позитивизма и перешел не только к проповедываншо «социократической» религии будущего, но также и церкви будущего, хотя, правда, церкви без Бога, но с почитанием «великого существа» человечества, т. е. всех истинных его благодетелей от глубокого прошлого до отдаленных будущих времен. С этим связан его набросок будущего государства, который обещает каждому рабочему квартиру в семь комнат и к тому еще, высокое для того времени, ежемесячное жалованье в 300 франков. Руководство в этом обществе должно принадлежать «капитанам индустрии», т. е. банкирам, фабрикантам и помещикам, возможные злоупотребления которых преодолеваются соединенными силами: разума (философов), чувства (женщин) физической силы (пролетариев) и общественного мнения.

И во Франции, и в Англии, и в Америке, и в Швеции образовались отдельные «контовские» общины, которые, однако, просуществовали недолго. Как раз самый способный ученик Конта, Литтре (1801-1881 г.) не разделял мистицизма, в который впоследствии впал его учитель. (Между прочим, кажется, за полгода до своей смерти Конт предлагал даже генералу ордена иезуитов Бексу, конечно, безрезультатно, союз против протестантизма, деизма и скептицизма!). Но и ныне встречаются еще во Франции и Бельгии социологи, близкие к контовскому направлению. Известный писатель Г. Тэн (1828-1893 г.) перенес позитивное понимание, особенно объяснение всякой человеческой умственной деятельности, как продукта среды, т. е. всей физико-психической обстановки, в которой она возникает, — в историю, историю литературы и эстетику, Рибо же, Бернард и другие отстаивали эту точку зрения в области психологии. Но, пожалуй, еще больше, чем у себя на родине нашел Конт сторонников в Англии.

С. АНГЛИЯ

Чувство действительности всегда было свойственно англо-шотландской философии. Достаточно вспомнить только об индуктивном методе Бэкона, о позиции, которой держались в отношении к опыту Локк и Юм. Так в конце восемнадцатого века, а еще больше на протяжении всего девятнадцатого века привлекла к себе многих сторонников

1. УТИЛИТАРНАЯ ФИЛОСОФИЯ

Основателем утилитаризма был Иеремия Бентам (1748-1812 г.), который был скорей юристом, чем философом; основные принципы философии утилитаризма он перенес, собственно, лишь на этику и на учение о государстве. Приносит ли нам поступок пользу, т. е. содействует ли нашему счастью, решается на опыте. Является глупостью или лицемерием говорить о добродетели ради «самой добродетели», в действительности же каждый думает лишь исключительно о своей собственной выгоде. Но «правильно понятые наши собственные интересы требуют соблюдения и интересов наших ближних». Вытекающая отсюда «гармония хорошо понятых интересов» сама приводит в конце к Бентамовскому этико-политическому идеалу «возможно большего счастья для возможно большего количества людей». В области законодательства он в отдельных вопросах примыкал к учению о праве наказания итальянца Беккария (1738-1794 г.), который один из первых боролся против смертной казни. Но в общем и целом мысль Бентама скользит лишь по поверхности жизни и даже в самой Англии он наталкивался на противоречия в действительной жизни.

Но его основные положения стали руководящим принципом для тех английских либералов, которые защищали решительное осуществление политической и религиозной свободы, а также отстаивали свободу торговли и хозяйственной деятельности; из них банкир Давид Рикардо и другие экономисты, которые пошли по следам Адама Смита, пытались глубже обосновать хозяйственный либерализм (это была манчестерская школа, названная так потому, что указанная точка зрения была впервые выдвинута в крупном северно-английском индустриальном и торговом городе Манчестере); в то же самое время Джемс Miijuib (1773-1836 г.) пытался путем более обстоятельного, дальнейшего развития ассоциативной психологии подвести прочный философский фундамент под учение о нравственности своего друга Бентама. Утилитаристское направление проявлялось в английской мысли постоянно вплоть до настоящего времени. Уже в наше время американец В. Джемс (1842-1910 г.) возродил утилитаризм под названием прагматизм, употребив «новое название для старого метода мышления». Согласно его учению, «приемлемой истиной» должно считаться все то, «что способно наилучшим образом руководить нами, что подходит лучше всего для любого момента жизни и что лучше всего совмещается с совокупностью опыта в целом». Аналогичные взгляды англичанин: Шиллер (род. 1864 г.) и другие защищали под именем гуманизма, согласно которому все наши, так называемые «истины», определяются человеческими потребностями и мотивами.

2. ДЖОН СТЮАРТ МИЛЛЬ

Наиболее значительным английским позитивистом 19-го столетия является старший сын Джемса Милля Джон Стюарт Миллъ (1806-1873 г.). Его жизнь, описанная им самим, обнаруживает картину его интересного умственного развития. Воспитанный своим отцом в духе разума, этот блестяще одаренный мальчик в 13 лет прошел всевозможные науки. Сначала он следовал целиком учению Бентама. К 20-ти годам, в виде реакции против чрезмерно-рассудочного воспитания, произошел у него физический и душевный кризис, который сделал ему близкими совсем другие взгляды. В противовес к трезвому утилитаризму последователей Бентама, выдвинулось в лице Кольриджа (1772-1834 г.) и, главным образом, в лице Карлейля (1795-1881 г.) родственное немецкому романтизму умственное течение, которое противопоставило чисто-механическому мировоззрению философию личности; с необычайной резкостью для тогдашней Англии оно поставило социальный вопрос и дало потрясающую картину социальной нужды (см. Карлейля, «Прошлое и настоящее», 1843 г.). Конечно, «культ героев» у весьма
субъективного Карлейля является большой односторонностью, и за отсутствие системы в его взглядах Карлейля нельзя считать философом. Но его учение имело положительное значение, как противоположение господствовавшим тогда либерально- капиталистическим воззрениям среднего британского буржуа.

В общем, у Милля сына, особенно после его знакомства с Контовской системой, ярко обнаружилось позитивное направление. Это особенно сказалось в его главном сочинении «Система дедуктивной и индуктивной логики» (1843 г.); оно представляет собой не столько сухой учебник формальной логики, сколько методологию для естественных наук и наук о духе.

Поэтому, оно получило в свое время такое сильное распространение не только на родине автора, (1875 г., 9-е издание), но и в Германии (1S77 г., 4-е издание). Милль, подобно Бэкону, предпочитает индуктивный метод дедуктивному, поскольку последний в действительности уж скрывается в первом. Кроме того, он различает методы: согласия, различия, остатков и со путствую щих изменений. Чел ов еч еские поступки также подчинены непреложному закону причинности. Конечно, характер человека складывается под влиянием «обстоятельств», но его «собственное желание» выработать у себя тот или иной характер, есть одно из этих «обстоятельств» и, пожалуй, даже самое решающее обстоятельство. Однако, науки о духе, в противоположность естественным наукам, могут привести лишь к приблизительным обобщениям.

В психологии Милль примыкал к учению своего отца об ассоциациях. Этика, по мнению Милля, является не наукой, а искусством, своего рода «логикой практической деятельности», которая ставит себе цели должного; подобно тому, как политика является искусством целесообразного, так эстетика является искусством прекрасного и благородного. «Регулятором» всех целей является стремление к своему и чужому счастью: при этом, однако, решающее значение должны иметь зрелое сознание и богатый опыт, так, чтобы духовные и социальные чувства счастья стояли выше чувственных наслаждений. В политическом отношении Милль остается, конечно, глубоко убежденным индивидуалистом, что особенно видно из его знаменитого трактата о «Свободе» (1859 г.). Однако, в каждом новом издании своих «Основ политической экономии» (появившихся впервые в 1848 г.) он уже все менее и менее скрывает губительные социальные последствия «невмешательства» в хозяйственную жизнь и в конце-концов высказывает даже следующую мысль: «Если бы пришлось выбирать между коммунизмом и всеми его возможностями и современным состоянием общества со всеми его страданиями и несправедливостями, если бы институт частной собственности был бы неразрывно связан с тем, что продукты труда распределялись бы, как мы это видим сейчас, почти в обратном отношении к труду…, то все сомнения по отношению к коммунизму и малые и большие окажутся соломинкой на чашке весов».

И по отношению к мысли о религии Милль в позднейший период своей жизни не относится уж так отрицательно, как раньше, что видно из его популярных произведений «Природа», «Польза религии» и «Теизм», каковые сочинения были изданы лишь после его смерти его падчерицей Еленой Тейлор. Хотя и здесь бесконечное продолжение личного существования казалось ему более угнетающим, чем мысль об уничтожении жизни, он, однако, считает возможным, по крайней мере, бытие могущественного и доброго существа, которое для победы добра нуждается в нашем добровольном содействии; идея такого совершенного человека, как Иисус, даже если бы соответствующее предание о нем и не было исторически достоверным в частностях, все же остается нравственно ценной. Из многочисленных сторонников Милля в Англии мы назовем здесь историка древней Греции Георгия Грота (1794-1871 г.); автора истории и философии индуктивных наук Уэвелля; психолога Александра Бэна (1818-1903 г.); в Германии к позитивизму Милля примыкали: страссбургский профессор Эрнст Лаас (1837-1885 г.), этик Георг фон-Гицики (1851-1895 г.) и Фридрих Йодль (1849-1914 г.). На родине же Милля позитивизм был вытеснен другими современными течениями, прежде всего, эволюционной философией Дарвина и Спенсера,

3. ДАРВИНИЗМ

Мысль о эволюционном развитии была издавна родственна философии. Мы встречаемся с ней еще у древне-греческих философов: Анаксимандра, Гераклита и Эмпедокла. Эта мысль является одним из важнейших принципов не только у Аристотеля, господствовавшего во всей схоластике, но и у всех его противников в лице нео-платонников; хотя, правда, у них она проявлялась в теософском одеянии. С другой стороны; эта же мысль заметна была и у такого решительного материалиста, как Лукреций. В начале нового века эта мысль появляется снова у Николая Кузанского и играет также значительную роль и у Лейбница. Просветители же сами не мыслили в духе эволюционного развития; лишь Лессинг к концу своей жизни переносит эту точку зрения на философию истории, Кант и Гердер — на природу и историю вообще. Успехи современного естествознания все более расширяют область применения этой теории. Она находит себе применения в области: астрономии, теологии, биологии и психологии. Гете защищал эту теорию самым решительным образом. Шеллинг сделал ее основным принципом
натурфилософии, а Гегель распространил ее на философию вообще. А, так сказать, общим достоянием всех образованных людей она стала лишь, благодаря англичанину Чарльзу Дарвину (1809-1882 г.)

Чарльз Дарвин является одним из самых добросовестных, критических естество­испытателей, бывших когда-либо; свое учение он опубликовал лишь после более, чем 20-летней проверки его на опыте. Нас интересует тут лишь философское значение его учения. В своем произведении «Происхождение видов путем естественного подбора» (1859 г.) он применяет эту новую теорию только по отношению к животному царству. Согласно этой теории, во всей внешней природе, в которой в любой момент, везде и всюду происходит «борьба за существование», побеждают те индивидуумы и даже целые виды, которые лучше всего, путем своего изменения, приспосабливаются к естественным условиям существования, благодаря чему происходит естественный «выбор» или «подбор». Лишь в 1871 году Дарвин распространил свое учение также и на происхождение человека, который, благодаря естественному принципу «родового подбора», развился постепенно из низших животных форм. Между человеком и высшими животными существует разница лишь в ступени развития; и животные обладают памятью и способностью ассоциации; они не лишены чувства красоты, симпатических и общественных инстинктов. Таким образом, принцип борьбы за существование дополняется у него принципом «взаимной помощи» в процессе развития. Этот взгляд еще более подробно развил известный анархист, Петр Крапоткин (умер в 1921 г.) в своей книге «Взаимопомощь в мире животных и людей» (1904 г.).

Так как сохранение и усиление коллектива способствует обычно сохранению вида, то путем естественного подбора развиваются также и более бескорыстные и социальные инстинкты. Что касается «происхождения человека от обезьяны», чем обыкновенно пугают ученых младенцев, то английский ученый со свойственным ему высоко развитым чувством самокритики не провозглашал этой мысли в столь грубой форме; однако, и он подчеркивал тот факт, что как бы ни «огромна» была физическая и умственная пропасть между человеком и обезьяной, она все же меньше той пропасти, которая существует между обезьяной и низшими позвоночными животными. Что же касается всего того, что выходит за пределы опыта, он отказывается вообще от познания этого («агностицизма»), например, он считает невозможным объяснить первоначальное возникновение жизни и даже первую причину изменения видов. Уже по одному этому Дарвин принадлежит к позитивистам, которые ограничиваются «данным в опыте миром».

Учение о происхождении видов вызвало, с одной стороны, восторженное одобрение, с другой стороны, бешенные нападки, в первую голову со стороны теологов12. Особенно в семидесятых годах появилось бесчисленное количество литературы за и против «дарвинизма», при чем, участвующие в этих спорах стороны не всегда пользовались научными доводами. В Германии дарвинизм защищали: сначала Карл Фогт, а затем с большим воодушевлением — иенский зоолог Эрнст Геккель (1834-1919 г.), который своими произведениями «Естественная история мира» (1868 г. переведена на 12-ти языках, П-е издание последовало в 1909 г.), «Антропогения» (Происхождение человека) (вышло в 1874 г., 6-е издание в 1910 г.), а еще более популярным и сжатым произведением «Мировые загадки» (1899 г. П-е издание) и «Чудеса жизни» (1904 г.) привлек широчайшие круги на сторону этой страстно защищаемой им теории. Мы воздерживаемся от суждения по поводу отдельных частностей в области естествознания, которые были развиты позднейшими специалистами в этой области. Бесспорной же нам представляется заслуга Геккеля в области популяризации эволюционной теории; надо также безусловно признать ту решительность его, с которой он протестовал против внесения всякого «сверхъестественного» начала в естествознание. Но в силу своего горячего темперамента он допустил несколько философских промахов; чувствуется, что он не прошел строгой критико-познавательной школы, подобно школе Канта (которого он цитирует, но не понимает). Его, так называемый, «Монизм» есть в конечном счете некритический и к тому же непоследовательный материализм, материализм, проникнутый пантеистическим и поэтическим духом: он, например, говорит об ощущении удовольствия и неудовольствия у атомов, (!) когда они уплотняются или соотносительно утончаются, или он говорит о «душах» у простейших живых существ («протесты»). Наиболее плодотворной из отдельных частностей его учения кажется нам его «биогенетический» принцип , согласно которому, развитие отдельного существа представляет собой сокращенное повторение развития, пройденного родом.

«Мировые загадки» Геккеля служили ответом на появившиеся перед этим два небольших произведения берлинского физиолога Е. Дюбуа-Раймонда (1818-1872 г.) о «Границах познания природы» (1872 г.) и о «Семи мировых загадках» (1882 г.), которые имели философское значение и пользовались успехом. В них последний выражал свое скептическое Ignora-bimus (т. е. по латыни: не будем знать) по отношению к различным основным вопросам происхождения движения, сознания и ощущения, сущности «силы» и «материи»; Геккель же со своим юношеским пылом и натиском не хотел и слышать о неразрешимых загадках. С 1877-го по 1886 год существовал специально дарвинистский «Журнал монистического мировоззрения», под названием «Космос», издававшийся Каспари, О. Иегером и Карусом Штерном. В 1902 году Людвиг Вольтманн (1871-1907 г.) основал существующий еще и до сих пор журнал «Политико-антропологическое обозрение», который стремился распространить эволюционную теорию на «органическое, социальное, и духовное развитие народов», посвящая особенно внимание исследованию рас.

И еще недавно автор «Жизни растений» Франсе основал журнал «Zeitschrift for den Ausbau der Entwicklungslehre». Некоторые частности учения Дарвина за время шестидесятилетнего своего существования устарели. Но оно осталось и поныне плодотворной гипотезой для естествознания; центральный и исходный пункт этой теории — мысль об эволюции является ныне не только общим достоянием органического естествознания, но она проникла также, в большей или меньшей степени, во все другие науки. Философским обоснованием для этой теории явилась Эволюционная философия Спенсера.

4. ЭВОЛЮЦИОННАЯ ФИЛОСОФИЯ СПЕНСЕРА

И Герберт Спенсер (1820-1903 г.) постольку является «агностиком», поскольку он принимает, в качестве последнего непознаваемого начала абсолютную силу, внутреннюю сущность которой мы никогда не сможем вскрыть. Но, если однако, это последнее начало само по себе непознаваемо, то оно, во всяком случае, познаваемо постольку, поскольку оно проявляется в становлении. Поэтому, философия означает законченное познание этого процесса мирового развития с его постоянным перераспределением материи и энергии, с его ростом и распадом, жизнью и смертью. Развитие протекает всюду в двух формах: 1) в форме «интеграции», т. е. перехода от менее сложного к более сложному целому, 2) в форме дифференциации, т. е. перехода от неопределенной однородности к определенной неоднородности. Эти всеобщие или «первые принципы» из (первого тома) его сочинения «Системы синтетической философии» (1860-1893 г.) он распространяет затем и на области: биологии (второй и третий том), психологии (четвертый и пятый том), социологии (шестой и девятый) и этики (десятый и одиннадцатый том); в каждой из основных частей этого его произведения он исходит, прежде всего, из основных фактов рассматриваемой науки, чтобы затем индуктивным путем дойти до высших обобщений.

Жизнь — есть «постоянное приспособление внутренних отношений к внешним условиям». Биология изучает, соответственно этому, взаимодействие между отдельным живым существом и окружающей его φ едой, начиная от весьма неустойчивой и однородной «протоплазмы», вплоть до возникновения очень неоднородного не поддающегося дальнейшему объяснению, сознания. К положению Дарвина о естественном подборе Спенсер прибавляет закон наследственности приобретенных свойств. Его психология исследует развитие сознания в его прогрессирующей «дифференциации» и определенности, начиная от инстинкта вплоть до разумной воли, в то время, как четыре тома его социологии дают картину развития жизни человека от первобытного дикаря до современного культурного человека. Здесь, как и повсюду, он главное внимание сосредоточивает на органическом процессе развития. Спенсер, подобно Конту, различал древнейшую «военную форму общества» и, постепенно развившуюся из нее, «индустриальную» форму, но по его мнению, при первой форме господствовало отталкивающее его, Спенсера принудительное взаимодействие людей, при второй же — взаимодействие добровольное, к каковому взаимодействию общество приходит лишь очень медленно от системы принуждения, делая при этом часто отступления назад. Наш англичанин был таким закоренелым индивидуалистом, что он отвергал даже целесообразность общественных, благотворительных учреждений. Социализм, неизбежность приближения которого он видел, он считал «величайшим несчастьем», которое когда-либо знал мир, и думал при этом, что социализм выродится в «самую резкую форму военного деспотизма». В своей «Этике», он в духе чуждого ему в философском отношении Канта, считает идеальным такое положение, при котором развитие отдельного индивидуума ограничивается лишь одинаковым правом других людей на такое же развитие. «Добром» он называет все то, что способствует развитию, «злом» все то, что задерживает развитие.

После того, как Спенсер на протяжении многих лет принужден был переносить невнимание к нему со стороны философской публики, один его сторонник создал ему известность около 1870 г. в Северной Америке. Вслед за тем и на родине нашлись многочисленные его сторонники, в особенности выдающиеся ученики, которые и помогли ему собрать огромное количество материала для дальнейших томов его «Синтетической философии»; после этого, он стал известен и в остальных странах, говорящих на английском наречии. Его взгляды нашли с этого времени распространение и в России и в Скандинавии, и во Франции и Италии, вплоть до далекой Японии. В Германии его усердно стали изучать лишь с конца 70-х годов.

Философия Спенсера имеет ту несомненную заслугу, что Спенсер перенес необходимую и плодотворную идею о развитии из внешней природы в мир духовных, исторических и социальных явлений, хотя делал это иногда слишком схематично. Но как бы ни было огромно значение эволюционно-исторического метода, он остается, однако, лишь одним из научных методов познания вещей. Необходимо, чтобы этот метод был дополнен другим, прежде всего, критико-познавательным методом. Этот последний метод снова возродился на родине Канта.

Двенадцатая глава

ВОЗРОЖДЕНИЕ КРИТИЧЕСКОГО

ИДЕАЛИЗМА (НЕОКАНТИАНСТВО)

Мы оставили немецкую философию в период 50-ти годов в состоянии застоя. Вместо метафизической системы Шеллинга и Гегеля, рухнувшей благодаря их собственным спекулятивным излишествам, выступил — с одной стороны, полутеологический спиритуализм жалкой бесцветности большинства университетских профессоров, с другой стороны, поверхностный, лишенный сколько-нибудь глубокого философского обоснования, естестьенно-научный материализм Другие же теории, хотя и державшиеся реальной действительности и скрывавшие все же в себе плодотворные зародыши философской мысли, как например, эволюционная теория, и новая теория исторического материализма Маркса, не имели, однако, еще тогда никакого влияния. Вполне понятно поэтому, что истинно-ученые мыслители, которые не находили никакого удовлетворения в узко специальном исследовании, искали выхода из этого положения на пути примирения духа современного естествознания со старым идеалистическим направлением мысли; к ним относятся прежде всего попытки примирения Фехнера и Лотце.

ПОПЫТКИ ПРИМИРЕНИЯ ФЕХНЕРА И ЛОТЦЕ

Оба они исходят из естествознания, оба они стремятся найти более тесную связь между ним и науками о духе, ибо вообще проблема о взаимоотношении между телом и душой играет особенно важную роль в философии последних десятилетий.

Так, по мнению лейпцигского профессора физики Г. Т. Фехнера (1801-1887 г.), важнейшие сочинения которого появились в 1848-1863 г., умственное и телесное являются лишь различными формами восприятия одного и того же целого. Он сам, в согласии с исследованиями своего учителя Е. Г. Вебера, формулировал основной «психо-физический» закон, согласно которому сила ощущения увеличивается пропорционально росту раздражения в его отношений к существовавшему до этого раздражению, причем, единицей измерения служит еле заметная разница в ощущении. Фехнер вполне последовательно определял атом, как последний предел в нашем познании природы и как простой центр силы без протяженности. Естествознание не должно, как он образно выразился, грубо вламываться в природу «как медведь в пчельник», как это делала натур-философия Шеллинга — Гегеля (к которой он тоже примыкал вначале), а должна, подобно пчелам, «прилежно трудиться собирая мед». Но его деятельная фантазия уносит его затем за пределы чисто научного исследования вещей. В результате, ему все представляется одушевленным: не только люди, звери и даже растения, но также голая материя вплоть до отдаленнейших звезд («Нанна или о душевной жизни растений», 1848г.); а все души суть лишь части одной всеохватывающей высшей «мировой души», которая является одновременно принципом организации и связи во всем целом. В высшей жизни, которую наша душа ожидает после смерти, эти духи, не связанные больше пространственными границами, будут находиться друг с другом в свободной внутренней связи. Конечно, все это было для нашего философа лишь вопросом «веры».

Более вдумчивым, в сравнении с полным фантазии и пылким Фехнером, является утонченный и критически-настроенный геттингенский философ Герман Лотце (1817-1881 г.), который до 35-ти летнего возраста писал только научно-медицинские труды. По его мнению, к механической связи между причиной и следствием, господствующей над всеми явлениями во внешней природе, должна быть присоединена для нашего чувства всеобщая целевая связь (мысль, напоминающая о Лейбнице). Последней причиной и целью всего действительного является вечная любовь абсолютного мирового начала. Также и отдельная душа представляет существующее в себе, нечувственное единство; телесные органы (нервы) предоставляют ей только материал, который она уже сама переводит на свой язык. Философ лишь постольку допускает бессмертие души, как и всего созданного, поскольку она «по своей ценности и духу должна быть постоянным элементом миропорядка». Мы можем ожидать лишь того, что «каждому существу будет воздано то, что ему по праву полагается». Лотце изложил свои мысли, главным образом, в своем трехтомном основном произведении «Микрокосмус, идеи естественной истории и истории человечества», которое написано доступным для широкой публики языком и, до некоторой степени, напоминает своим названием и изложением «Идеи» Гердера (произведение Лотце выходило в период 1856-1864 г., четвертое издание последовало в период между 1896-1900 г.).

2. Φ. Α. ЛАНГЕ

Фехнер и Лотце вплоть до настоящего времени имели много сторонников именно благодаря своим примирительным тенденциям. Но и их позиция не могла удовлетворить более глубокие философские запросы. Все громче и громче с разных сторон к концу пятидесятых и шестидесятых годов звучал призыв о возврате назад к Канту, — к тому критическому философу, которого последующая философия, к своему несчастью, игнорировала и почти забыла. На него ссылались прежние гегельянцы, гербартианцы, фризианцы, а Шопенгауэр, который особенно настойчиво рекомендовал его, именно теперь начинал делаться знаменитым; книга, которая обеспечила успех этому нео-кантианскому движению и в более широких кругах, была «История материализма», Ф. А. Ланге (1866 г., 2-е издание с 1873-1875 г.). На Ланге остановимся более подробно и потому, что он был, так сказать, первым немецким профессором, который не был чужд рабочему движению.

Фридрих Альберт Ланге (1828-1875), жизнь которого нам описал его восторженный поклонник О. А. Элиссен (1891 г.), был сыном теолога из горной местности; в период прусского конфликта (в 1862 г.) он оставил свое место учителя гимназии в г. Дуйсбурге и сделался свободным литератором и редактором, и наконец, профессором в Швейцарии, откуда он был новым министром посвещения Фальком приглашен в 1872 г. в Марбург; но уже в ноябре 1875 г. продолжительная и тяжелая болезнь преждевременно унесла его в могилу, прервав его научную деятельность. Его главное произведение «История материализма и критика его значения для настоящего времени» (изданное затем Элиссеном у Реклама), остающееся и поныне одним из лучших и увлекательнейших введений в область философской мысли, помогло тогда впервые действительно преодолеть материалистические тенденции, по крайней мере, в философии (к сожалению, не в политике); ему это удалось не в малой мере потому, что он не отрицал условного значения материализма. В противоположность необоснованным нападкам на материализм со стороны многих, он объявляет его «первой, низшей, но все же наиболее твердой позицией философии», ибо материализм самым непосредственным образом придерживается реальной действительности. Однако, он сам должен иметь представление о своих границах. Уже современная физиология чувств разрушает наивное представление о том, будто бы мир в действительности именно таков, каким мы его видим, осязаем, обоняем или чувствуем. Главной заслугой Канта, Ланге считает мысль Канта, произведшую в философии коперниковский переворот, согласно которой, не наши представления равняются по вещам, а наоборот, вещи — по нашим представлениям. Не только пространство, время и категории суть необходимые формы нашего созерцания, а следовательно, и нашего рассудка, но также материя, атом и сила и даже «вещь» сама есть ни что иное, как вспомогательное научное понятие нашей мысли. Правда, Ланге сам не проник еще в строго критико-познавательный смысл априорного начала, стремящегося стать предпосылкой науки, а ищет его корней, в конечном счете, в нашей существующей духовно-телесной организации.

И в этике он придерживается аналогичной точки зрения. И тут он сомневается в возможности строго научных доказательств вроде Кантовских и относит этику вместе с эстетикой и религией больше к области поэзии, понимая ее, однако, в Шиллеровском смысле. Эту поэзию он понимает, как «необходимое рождение духа, из глубочайших жизненных корней рода»; рождение, которое осуществляет единство и гармонию в наших мыслях и чувствах и которое переносит нас из мира сущего в мир ценности. Это и есть «мысль о том идеале», который в возвышенном тоне рисует последняя глава его книги; в царство этого идеала мы стремимся подняться от нашей «тесной, душной жизни», освободившись, по словам поэта, «от земного страха», в то время, как за нами или под нами «кошмарный призрак земной жизни» будет «постепенно рассеиваться». Здесь, во всяком случае, кончается область науки. Ибо кто станет оспаривать девятую симфонию Бетховена или «изобличать ошибку» Сикстинской мадонны?

Идеализм Ланге, в духе Кантовской этики, если не своим обоснованием, то, во всяком случае, своим содержанием привел его к его позиции в области социальных вопросов. Он смело становится «под знамя великой идеи, которая отбрасывает эгоизм и вместо бесконечного труда, который используется для личной выгоды, ставит новую цель: достижение в человеческом коллективе совершенства человека». Другими словами: он является социалистом; он даже вступил в связь с организованным тогда А. Бебелем рабочим союзом и в своем сочинении «Рабочий вопрос» (в 1866 г., первое издание, в 1910 г., заново издано Мерингом), он изложил, как он себе, мыслит путь к этой отдаленной цели. Но дальнейшей работе в этом направлении ему помешала болезнь и преждевременная смерть.

3. ПОЗДНЕЙШЕЕ НЕО КАНТИАНСТВО

Ланге не был способен создать «школу», это было суждено другому мыслителю, приглашенному Ланге в Марбург и ставшему его последователем Герману Когену (1842-1918 г.) Коген остроумно и глубоко разработал главную область критической философии в своих трех произведениях:

Кантовская теория опыта» (1871 г., 2-е издание 1885 г., 3-е издание 1918 г.), «Кантовское обоснование этики» (1877 г., 2-е издании 1910 г.), и «Кантовское обоснование эстетики» (1899 г.); его произведения, которые были сначала встречены враждебно, либо совсем игнорировались, проникли постепенно в широкие круги ученых и положили начало пониманию Канта, пониманию, которое видит главную ценность Кантовского учения в критическом или «трансцедентальном методеподобно тому, который защищается также и в нашем изложении Канта.

Одним из первых сторонников Когена был швейцарец Август Штадлер (1850-1910 г.), который уже в семидесятых и начале восьмидесятых годов во многих талантливых произведениях осветил «Теологию» Канта (1874 г.), и «Теорию материи» Канта (1833 г.), а позже он в течение многих лет работал в этом направлении в Цюрихе, в качестве профессора. Далее — Курт Ласевитц в Готе (1848-1910 г.), который, кроме своего значительного произведения «История атомистики», написал также много общедоступных сочинений, как например: «Реальности» (1900 г.) и «Душа и целевое начало» (1908 г.), в которых он развивал культурно-общественный идеал в духе Канта, Шиллера и Гете. Затем из числа сторонников Ко гена был Франц Штаудингер (родился в Дармштате в 1849 г.), который в своем произведении «Ноумена» (1884 г.) защищал кантовскую теорию познания, а в «Нравственном законе» (1887 г.) и в «Этике и политике» (1899 г.), кантовскую этику, очень близко к Штаудингеру стоит также автор настоящей книги, который уж давно занимался изучением метода критической этики и его применения, исследованием отношения обоих великих немецких классических поэтов к Канту и к философии; автор настоящей книги издал сочинения Канта в «Философской библиотеке». В начале этого столетия Штаудингер и Форлендер посвятили себя философии социализма, почему о них и будет еще речь в ближайшей главе.

Как когда-то кантианство, так почти сто лет спустя и нео-кантиантст стремилось распространять свое влияние на самые различные области. Так, например, важнейшие представители естествознания и физики Гельмгольц, Г. Герц и А. Эльзас, астроном Цельнер и другие находились под его влиянием; в области евангелической теологии влиятельная и опиравшаяся на Канта школа А. Ритшля (в Бонне), требовала точного разделения между наукой и верой, между познанием природы и миром оценок, между этикой и религией и правильно стремилась у В. Германа (Марбург) в его книге «Религия и ее отношение к познанию мира и к нравственности» (1879 г.), и в позднейшее время у Е. Трельтша (Берлин). Юрист Рудольф Штаммлер (родился в 1856 г.) впервые перенес критический метод в область социологии и философии права; он это сделал в своих значительных сочинениях «Хозяйство и право с точки зрения исторического материализма» (1896 г., 3-е издание в 1914 г.), о чем еще будет речь впереди, и в «Учении об истинном праве (1902 г.) и, наконец, в «Теории права» (1911 г.); наряду с этим, Пауль Наторп усовершенствовал этот метод и впервые применил его в области педагогики. В связи с этим с семидесятых годов, началось усиленное историко-филологическое изучение старого Канта. Возникла настоящая филология сочинений Канта, которая в своем изучении текста Канта, его жизни и личности, его философского развития и его исторических взаимоотношений к предшественникам, современникам и последующему поколению, доходило часто до мелочей Мы упомянем в виде примера лишь большое двухтомное сочинение, нечто вроде лексикона, Г. Файгингера, «Комментарии к Критике чистого разума» (1881-1882 г.), посвященное лишь немногим печатным листам Канговского текста. После, издававшегося на родине Канта, журнала «Altpreussische Monatsschrift», центром изучения Канта сделался основанный в 1896 г. Файгингером «Kants Studien» и, основанный тем же ученым к столетию со дня смерти Канта союз (12-ое февраля 1904 г.), «Кантонское общество», которое в настоящее время насчитывает до двух тысяч членов. И число изданий Канта стало постепенно увеличиваться. К трем старым изданиям Гартенштейна, Розенкранца и Шуберта прибавилось — не считая многочисленных изданий отдельных его сочинений — не менее четырех новых полных изданий, из которых издание «Философской библиотеки» (Ф. Мейнера в Лейпциге), благодаря предисловиям, регистру и другим необходимым добавлениям, тем отличается от издания Канта Берлинской Академией наук, что оно охватывает или вернее стремится охватить,
помимо публикованных произведений, еще посмертное литературное наследство; но из этого издания, начатого в 1900 г. в предполагающего вьту стать 24 тома, появилось до сих пор лишь тринадцать томов.

Из Германии — этой древней страны «поэтов и мыслителей» нео-кантианство, в том или ином виде, проникло затем в большинство других стран Европы. Во Франции оно было представлено прежде всего Ренувье (1818-1903 г.) и его школой; в Англии — Кэрдом, в Италии — Кантони (1840-1906 г.), Токко (1845-1911 г.) и другими; равным образом, оно проникло в Россию, Голландию, Испанию, Португалию и в северные страны (остальные названия указаны в моей двухтомной «Истории философии», 2 тома, стр. 73). Имя Кенигсбергского мыслителя проникло даже на Дальний Восток: в 1896 г. в Японии был издан комментарий к «Критике чистого разума».

Затем в Германии близко к этому раннему нео-кантианству, которое проявляло определенную склонность к позитивизму, стоит Алоис Риль (родился 1833 г. в Берлине); он в своем произведении «Философский критицизм и его значение для позитивной науки» (1876-1877 г.) подчеркивает прежде всего его критико-познавателъную и реалистическую сторону и отбрасывает метафизику, как элемент,
выходящий за пределы опыта и как ненаучный.

Этика и эстетика, по его мнению, не стремятся дать оценку нашим поступкам и чувствам и руководить ими. Философия должна быть вообще в первую голову теорией познания, а не системой мировоззрения. Близко к этому позитивизму подходит юношеское, но опубликованное только в 1911 г. сочинение «Philosophie der als ob» Г. Файгингера, который был до этого известен лишь в качестве «филолога» Кантовских сочинений; это сочинение названо так потому, что Кант часто употреблял оборот: «als ob» («как если бы») для обозначения идей-характеров так называемых истин. Файгингер решительно становится на почву того, что дано в опыте и отвергает все выходящее за пределы этого опыта и что на основании quasi умственных или моральных потребностей может быть принимаемо условно за «действительное»; но он, в согласии с Ланге, признает фикции, выросшие из таких потребностей полезными ценными гипотезами. «Однако, допущение этих гипотез не должно сковывать человеческую мысль, чувство и деятельность». Такими фикциями являются, например: понятие атома, бесконечного, вещи в себе или абсолютов, свободы воли, силы и материи; но фикции имеются также и в области математики, этики, права, религии. Эта философия «als ob» недавно нашла себе много сторонников; она имела даже свой специальный журнал «Анналы философии».

4. НОВЕЙШЕЕ НЕОКАНТИАНСТВО: БАДЕНСКАЯ И МАРБУРГСКАЯ ШКОЛА

С другой стороны, начиная приблизительно с начала двадцатого века у значительной части, можно даже определенно сказать, у большой части немецких философов стал заметен сильный поворот в сторону идеализма; таким образом, сбылось отчасти пророчество Эдуарда фон-Гартмана, который говорил, что немецкая философия проделает своего рода «репетицию», поскольку она, хотя и на новой, научной основе, повторит снова ход развития, пройденный ею сто лет тому назад, т. е. от Канта до Гегеля. Вообще, все более или менее серьезные современные мыслители как идеалистического, так и реалистического направления, либо находились под влиянием Канта, либо чувствовали необходимость определить свое отношение к нему. Многие из них восприняли также взгляды Фихте и Гегеля. Это заметно также и у новейшего нео-кантианства.

К нему в числе других должна быть причислена так называемая Б аденская школа.

БАДЕНСКАЯ ШКОЛА

Б аденская школа названа так потому, что оба ее известнейшие руководители Вильгельм Виндельбанд и Генрих Риккерт занимали или занимают посты в баденских высших учебных заведениях Гейдельберга и Фрейбурга. Из них Виндельбанд (Гейдельберг 1848-1915 г.) с самого начала определил философию, как «критическую науку об общезначимых ценностях» нашего мышления, чувства и поступков, и позже особенно подчеркивал разницу между обобщающим методом мышления естествоиспытателя и индивидуализирующим историка. Кроме того, он написал хороший «Учебник истории философии», а также популярный сборник статей «Прелюдии» (1884 г. 6-е издание, 1919 г.).
Его мысли были затем развиты дальше его Фрейбургским коллегой и теперешним его преемником в Гейдельберге Генрихом Риккертом (родился в 1863 г.); последний точно также проводил резкую границу между естественными науками и пауками общественными и написал большое сочинение «Границы естественно­научного познания». Близко к нему стоят: Ионас Кон (Фрейбург) и много молодых ученых, которые издают специальный журнал под названием «Логос»; далее Бруно Баух, который опубликовал значительный труд «Кант» (1912 г.), и «Исследование о философии точных наук» (1911 г.). Он является последователем О. Либманна (1840-1912 г. в Иене); последний в свое время был одним из первых (1865 г.), который в своем произведении «Кант и эпигоны» выдвинул лозунг возвращения к Канту; он был более острым мыслителем, чем его знаменитый коллега Р. Эйкен.

Еще более основательно, чем Баденская школа, действовала в том же направлении Марбургская школа.

МАРБУРГСКАЯ ШКОЛА

Марбургская школа, которая постепенно создалась в Марбурге (Гессен) под руководством Ко гена и Наторпа и приобрела много сторонников заграницей, в России, Испании и С. Америке.

Коген в своих ранних произведениях при разработке философских проблем опирался на Канта; в 1902 г. он приступил к изданию собственной «Системы философии»: сперва вышла «Логика чистого познания» (1902 г., 2-е издание 1914 г.), после этого — «Этика чистой воли» (1904 г., 2-е издание 1907 г.), наконец, — «Эстетика чистого чувства» (1911 г., два тома). Осуществить задуманную им еще «Психологию» ему уже не удалось. Под логикой Коген понимает логику математики и физики. В отличие от Канта, он начинает не с чистого созерцания, а с чистого мышления, которое, в силу принципа «происхождения» его, определяет все определимое и истинное, т. е. создает научное бытие, перед нами тут известный поворот к Гегелю. По мнению Ко гена, логика так же относится к математике и к «математическому» естествознанию, как этика к науке о праве: она является одновременно учением
о принципах права и государства. Ибо, из основанного на насилии сословного государства и государства господствующих классов должно образоваться правовое государство, которое осуществляет права людей. Мысль Канта о человеке, как о самоцели, объединяя античное представление о государстве с протестанской идеей свободной индивидуальности, приводит к идеалу социализма. Разделение труда не должно итти так далеко, чтобы в результате этого разделения разрушалось единство личности. Отношение между выполненной работой и продуктом, получаемым от работы, и еще более проблема собственности составляет основной вопрос нравственного развития. Необходимое дополнение к строгости права представляет собой человечность. Закономерность эстетического связана с чистотой чувства.

Объектом искусства, которое воплощается в художественных произведениях, является природа и нравственность; высшей идеей искусства является идея прекрасного; при чем возвышенное и смешное выражают только отдельные моменты его. Наконец, религия, как и у Канта, является у Ко гена лишь дополнением к этике. Последняя хотя и не нуждается для своего обоснования в идее Бога, но она нужна ей, однако, для
удовлетворяющего заключительного аккорда, ибо идея о Боге обеспечивает в конечном счете гармонию между природой и нравственностью.

Подобно Канту, Коген, как учитель и как писатель, считал всегда главным не столько готовое содержание философской системы, сколько сам метод философствования. Поэтому, и мыслители, находившиеся под его влиянием, развились самостоятельно в различных областях. К ним относится в первую голову его долголетний сослуживец в Марбурге ПАУЛЬ НАТОРП (род. в 1855 г.) В своей педагогической и литературной деятельности Наторп на протяжении почти четырех десятилетий неустанно развивал принципы критического или «методического» идеализма13. В логике или критике познания Наторп рядом с основным методом Когена выдвигал ту мысль, что познание необходимо рассматривать, как бесконечный процесс, как известную задачу, которая в области определения фактически данного может быть решена лишь приблизительно. В своем произведении «Логические основы точных наук» (1910 г.) он дает строго логическое обоснование последних.

Его «Общая психология или философия психологии» (1912 г.) исследует проблему и метод той науки, которая не основывается на экспериментальных наблюдениях и естественно-научных объяснениях, но которая стремится непосредственно — данное воспроизводить мысленно в сознании. Главное произведение Наторпа «Социальная педагогика появившееся впервые в 1899 г. и вышедшее через короткий срок четвертым изданием, знакомит нас лучшим образом с его философией. Она включает в себя одновременно и теорию познания, и этику, и социологию, и педагогику, при том — в самой сжатой форме. Этика или «Практика», как он ее позже назвал, «в противоположность к «Теоретике», означает у него организованное единство цели под руководством чистой разумной воли, поднимающейся над инстинктами и над волевыми желаниями в узком смысле. Социальная педагогика исследует роль «социальных условий в деле образования» и значение образования в общественной жизни. Нравственно-социальную, конечную цель человеческого развития Наторп, как и Песталоцци, видит «во всестороннем развертывании человеческой личности путем законченного и гармонического сочетания всех основных сил и способностей человека». Мы не можем здесь останавливаться на отдельных частностях его социальной педагогики, которую он изложил летом 1920г. на обще-германской педагогической конференции в Берлине и которую он чисто социалистически обосновал в своей новейшей книге «Социал-идеализм» (1920 г.), соединяя там остроумно любовь к отечеству и человечеству. В своем произведении «Религия в границах гуманности» он, подобно Шлейермахеру, видит самый глубокий источник религии в чувстве, самую чистейшую форму ее — в глубоком, чуждом догматичности чувстве человечности, ее исцеляющую силу в вере в безграничность цели нравственного закона. В настоящее время он работает над теоретическим очерком всей философии в целом, в котором он, по-видимому, во многом отходит он Кантовского критицизма.

Из участников Марбургской школы, возникшей под руководством Когена и Наторпа, мы упомянем здесь еще Эрнста Кассир ера (род. в 1874 г.) (его произведения суть: «Субстанция и понятие функции», «Форма и свобода») и Альберта Герлянда (род. в I860 г., написал произведения: «Этика, как критика мировой истории»); оба они работают в новом Гамбургском университете, заняты изданием или обработкой сочинений великих философов прошлого, так Кассирер — Лейбницем и историей проблемы познания в новой философии вообще, а Герлянд — Аристотелем. Далее упомянем Маргбургских доцентов: Н. Гартман (работает над Платоном) и Геймзет (работает над Декартом и Лейбницем), А. Бухенау (работает над Декартом, Мальбраншем и Песталоцци) в настоящее время занят преимущественно областью социальной педагогики и др. Не менее 20 философов участвовали в выпущенном к 70-ти летнему юбилею со дня рождения Когена (4-е июля 1912 г.) юбилейном сборнике «Философских статей», которые затрагивают почти все области философии; некоторые из нео-кантианцев сотрудничают с Э. Кассирером в издании Канта. Общим для всей Марбургской школы, внутреннюю сущность которой лучше всего охарактеризовал Наторп в своем докладе в Кантовском обществе «Кант и Марбургская школа» (1912 г.), является то, что она, наряду с дальнейшим развитием метода Канта в идеалистическом духе, усиленно подчеркивает связь философии с математикой и математическим естествознанием. Большинство из последователей этой школы по своим этическим воззрениям должны были бы близко стоять к социализму, подобно ранним неокантианцам: Когену и Наторпу, Штаудингеру и Форлендеру.

Мы переходим к нашей последней главе, которая рассматривает философию социализма, являющегося в данное время важнейшим политическим движением в мировой истории.

Тринадцатая глава ФИЛОСОФИЯ СОЦИАЛИЗМА14

1. УТОПИЧЕСКИЙ ИЛИ СОЦИАЛИЗМ

В своей первой блестящей журнальной статье в «Рейнской газете» от августа 1842 г., 24-летний Маркс писал о философии: каждая «истинная философия является квинтэсенцией своего времени», т. е. выражает, таким образом, истинную сущность ее, и поэтому, должно наступить то время, когда философия не только внутренне по своему содержанию, но и внешне, т. е. своим появлением вступит в соприкосновение и взаимодействие с современной ей реальной действительностью, иными словами, она превратится в «философию современности». Эти слова в применении к социализму означают, что философия социализма в собственном смысле слова могла появиться лишь тогда, когда социализм стал реальностью в мире явлений. И философия математики, естествознания, техники, искусства, религии и т. д. могла возникнуть лишь после того, как математика, естествознание, техника, религия и т. д. появились в реальной действительности. До этого времени философия социализма могла бы в лучшем случае быть философией утопизма, как это мы видели в древности — в полукоммунизме платоновской республики, в начале нового времени — в утопиях Томаса Мора, Кампанеллы, Морелли и др. Социализм был продуктом фантазии благонастроенных идеалистов, и (употребляя Кантовское выражение из «Опора факультетов»), хотя и был «вытащен на сцену», однако, не являлся ни отражением реальной жизни, ни проверенным на опыте; социализм, был плодом голого рассудка (т. е. ratio, отсюда и слово «рационалистический» социализм), именно поэтому он остался лишь сладкой мечтой.

К произведениям подобного рода относится опубликованное в Германии «Замкнутое торговое государство» Фихте (1800 г.), и появившееся полстолетием позже написанное, по крайней мере, в полусоциалистипеском духе «Система мировой экономии» (1850-1859 г.), принадлежащее почти совершенно забытому теперь кургесепенскому кабинетному ученому Винкельблехеру, писавшему под псевдонимом Карл Марло. Сюда же относятся так называемые «великие» утописты, которые, правда, жили уже в условиях зарождавшегося машинного производства: Сен Симон, Фурье и Пруд он, которых выдвинула богатая фантазией Франция в первой половине 19-го столетия.

Первый из них граф Генрих де Сен-Симон (1760-1825 г.) к концу своей жизни, богатой приключениями, выдвинул идею нового общества, покоющегося исключительно на организации труда и основывающегося в то же время на принципах «нового христианства» и бескорыстной любви к ближнему. Всем людям должно быть обеспечено свободное развитие всех заложенных в них способностей (мысль, встречающаяся уже у Канта). Политическая власть над людьми должна смениться простым руководством процесса производства на основе принципа: каждый работает по своим способностям, каждый вознаграждается по своей работе!
Другой французский социалист Шарль Фурье (1772-1837 г.), который оставался на протяжении всей своей жизни бедным приказчиком, строил свой коммунистический идеал на основе разумного удовлетворения всех человеческих инстинктов и наклонностей, при чем он мыслил себе осуществление этого путем организации больших «фаланстеров». Каждый имеет право и обязанность трудиться, получая работу, которая
соответствует его склонностям и доставляет ему поэтому наслаждение. Фурье оптимистически полагал, что родственные элементы, согласно принципу «симпатического притяжения», будут сами без принуждения группироваться друг с другом. Доход, получаемый от производства, должен распределяться пропорционально использованному капиталу, способностям работников и затраченному труду. В системе его будущей общественной организации содержится слишком много фантастического. Между прочим, сам Фурье до самой своей смерти изо дня в день тщетно ждал, что к нему явится миллионер, который предложит ему нужную сумму денег для устройства первого фаланстера.

Немного лучше обстояло дело с наборщиком Пьером Иосифом Прудоном (1800-1865 г.) из Безансона, который в своем первом произведении на вопрос «что такое собственность?» дал знаменитый ответ: «собственность есть кража» (впрочем, ответ, данный уже за 6 десятков лет до этого Бриссо де-Варвиль). При этом Пруд он имел в виду такую собственность, которая получается исключительно путем эксплоатации чужого труда, и в данном случае он совершенно прав с точки зрения нравственного идеала. Он, в сущности, ни в коей мере, не является сторонником коммунизма, который, по его мнению, также несправедливо эксплоатирует сильных в пользу слабых, как система частной собственности эксплоатирует слабых в пользу сильных; обе эти системы противоречат основному положению о равенстве и справедливости.

Пруд он занимает промежуточную позицию между социализмом и индивидуализмом. Он отнюдь не стремится к уничтожению частно-капиталистической хозяйственной системы вообще, а хочет лишь устранить ее основные вредные проявления: деньги и проценты с капитала — путем организации придуманной им кредитной системы, построенной на принципе взаимопомощи. Всякое правительство является лишним и вредным; «мать порядка эта свобода». В такой же мере можно этого социалиста считать самым крайним либералом, т. е. анархистом. Его произведение — «Система хозяйственных противоречий или философия нищеты» (1846 г.), построено на неправильно понятых им мыслях Гегеля. В этом произведении, которое Маркс подверг резкой критике в своей «Нищете философии», (1847 г.), Прудон чисто абстрактным путем пытается вывести целую цепь экономических категорий. Однако, Прудон и ныне имеет еще некоторых сторонников у себя на родине.

Практичнее их всех действовал англичанин Роберт Оуэн (1771-1858 г.), обнаруживший в этом случае свойство своей нации. Когда этот гуманный фабрикант убедился, что все улучшения, введенные им в его бумаго-прядильне, недостаточны, чтобы обеспечить его рабочим свободное и целесообразное развитие их ума и характера, он сначала в своем произведении «Новые общественные взгляды» (1813 г.) подобно Фихте, искал выхода в коренном улучшении воспитания молодежи; но затем уже в своем произведении «Книга о новой нравственности» (1836-1849 г.) он видит выход в коренном изменении хозяйственной системы в духе социализма. Место частных предприятий, конкурирующих между собой и уничтожающих друг друга, должно занять общественное производство: созданные при такой системе блага распределяются по потребностям. По мнению Оуэна, сама среда социалистического общества, соответствующая естественному порядку вещей, будет воспитывать совершенных людей. Оуэн вызвал по отношению к себе резкую вражду со стороны представителей частной собственности, капитализма и церкви; этот фабрикант-социалист в области потребительской и производственной кооперации проложил новые пути, наоборот, коммунистические его опыты в Северной Америке потерпели неудачу.

Таким же утопическим духом были проникнуты сочинения: «Гарантии гармонии и свободы» (1842 г.) и «Евангелие бедного грешника» немецкого подмастерья портного Вильгельма Вейтлинга, который находился под влиянием французского утопизма и стал представителем ремесленного коммунизма 40-х годов в Германии. Все вышеназванные мыслители вместе с их сторонниками, которые начали группироваться вокруг них в европейских странах, строили в сущности новый социальный идеал из головы, не понимая большей частью реальных сил хозяйственной жизни. Фридрих Энгельс в своем «Анти-Дюринге» о них сказал: они были утопистами, «потому что они не могли быть ничем иным в такое время, когда был еще так слабо развит капиталистический способ производства. Они принуждены были конструировать элементы нового общества из головы, ибо эти элементы еще не выступали всюду отчетливо в самом старом обществе. Они вынуждены были строить свой идеал, аппелируя к разуму, потому что они не могли еще аппелировать к современной им истории». В противовес к этому социализму конструировавшему свои системы исключительно из головы и названному поэтому современными учеными «рационалистическим», Маркс и Энгельс дали социализму совсем иное направление.

МАРКСИЗМ ИЛИ ИСТОРИЧЕСКИЙ СОЦИАЛИЗМ

а) КАРЛ МАРКС (1818-1883 г.)

Маркс был сыном юриста Генриха Маркса из Трира. Он был не только политиком и экономистом, но и философом. Будучи еще девятнадцатилетним студентом в Берлине, он сделал набросок двух философских систем, из которых одна была посвящена философии права, а другая — метафизике. Однако, вскоре он их оставил и бросился в объятья господствовавшей тогда над умами Гегелевской философии в лице ее младо-гегельянского направления, которое он и его радикальный друг Бруно Бауэр и др. смело назвали «Философией самопознания». И в своем предисловии к своей докторской диссертации (апрель, 1841 г., Иена) на тему о различии между натурфилософией Демокрита и Эпикура он является еще сторонником «глубокоубедительного и лучезарного идеализма». Точно также выдержаны в философском духе и его более крупные сочинения и статьи в период его журналистской работы (с 1842-1847 г.).

Но он исповедует теперь иную философию, чем философия его учителя Гегеля. Критика «Неба» Гегеля и гегельянцев превращается у него в критику земли, религия — в право, теология — в политику. Главная же задача заключается для него в том, чтобы действовать! «Философы до сих пор лишь различно объясняли мир, задача же заключается в том, чтобы его изменить», говорит он в 1845 г. в «Тезисах о Фейербахе». Необходимо сгладить пропасть между мыслящей и пассивной частью человечества. Мозгом грядущей эмансипации человечества будет философия, ее сердцем — пролетариат. Маркс был первым, который понял всемирно-историческое назначение пролетариата. Его социализм поэтому является историческим.

Пролетариат для своего развития и подъема также нуждается в философии. Но она должна опираться на здоровую почву действительности, и с головы, на которой она стояла в системе Гегелевского идеализма и из которой последний конструировал весь мир, она должна быть поставлена на ноги. Маркс сохраняет «диалектический метод» Гегеля, т. е. его мысль об эволюции, лишь для того, чтобы применить его к исторической действительности. Также и общественное бытие не является для него окостеневшим и неподвижным, но находится в процессе постоянного становления и непрестанного движения, протекающего в форме противоречий и приводящего к новому единству. Основные действующие причины, которые скрываются за мнимо-идеальными или субъективными мотивами действующих на исторической арене людей, а прежде всего масс — суть причины экономического характера. Так говорит новое понимание истории, которое в противовес гегелевскому чисто идеалистическому пониманию истории, называется «материалистическим «или, верней, экономическим пониманием истории; оно все более и более отчетливо оформлялось в сочинениях Маркса и Энгельса 40-х годов и свое законченное выражение оно получило в начале 1848 г. в «Коммунистическом манифесте», который заканчивается всемирно-историческим лозунгом: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».

Но свою классическую формулировку эта теория получает в вышедшей в 1859 г. «К критике политической экономии», которая была написана Марксом в тиши его лондонского убежища и которая является предвестником «Капитала». Согласно предисловию к этому сочинению, хозяйственная структура общества, в котором отдельные люди участвуют помимо своей воли, образует действительный фундамент, над которым возвышается вся идеологическая надстройка, т. е. непосредственно зависящие от материальных условий производства политические и правовые формы общества данного исторического периода, а затем также религиозные, эстетические и философские. «Не сознание людей определяет их бытие, а их общественное бытие определяет их сознание». Так сознательно односторонне учит этот новый, исторический «материализм» (собственно, реализм, т. е. теория реальной действительности).

На известной ступени своего развития экономические и производительные силы общества вступают в противоречие с существующими производственными имущественными отношениями, которые изжили себя и превратились в оковы для производительных сил. Тогда наступает эпоха социальных революций, которые продолжаются долго или коротко и приносят с собой полное изменение в отжившем уже способе производства, а в силу этого, и во всей идеологической «надстройке». Так следуют друг за другом в ходе исторического развития варварство азиатских стран, античное рабство, крепостное право средних веков, наемный труд нового времени с соответствующими им политическими, правовыми, нравственными и религиозными воззрениями; при этом каждый строй общества так долго носит в себе зародыш новой общественной формации, пока она не в состоянии взорвать старую формацию.

Современный буржуазный или капиталистический строй заканчивает собой «предварительную историю» человеческого общества. Однако, внутри его самого растут противоречия между изменившимся и непрерывно по своей природе расширяющимся, обобществленным способом ведения хозяйства на фабрике, в крупной торговле, большом имении и т. д., с одной стороны; и между устаревшей правовой надстройкой частной собственности на средства производства, с другой стороны. Это противоречие, которое до этого получало свое выражение в хронических, гибельных, торговых и индустриальных кризисах, находит, наконец, свое окончательное разрешение в том, что устаревшая и изжившая себя форма отступает перед живым, новым содержанием. «Капиталистическая монополия», как говорит Маркс в конце 1-го тома своего знаменитого экономического труда «Капитал» (1867 г.), «становится оковами того способа производства, который вместе с ней и благодаря ей достиг расцвета. Централизация средств производства и обобществления труда достигают уровня, при котором они становятся несовместимыми с капиталистической оболочкой. Последняя разрывается. Бьет час капиталистической частной собственности. Экспроприаторов экспроприируют».

Современный, беспланный, анархический способ производства должен, по мнению Маркса, сам по себе превратиться в планомерно-организованный и централизованно -руководимый коллективный труд, первой предпосылкой которого является «обобществление» средств производства, следовательно: земли, сырья, машин, транспорта, а также образования и т. д., иными словами, превратиться в социализм. Созданная собственным трудом частная собственность снова восстанавливается путем этого «отрицания отрицания», употребляя это заимствованное Марксом у Гегеля выражение, но восстанавливается теперь на основе «кооперации свободных работников и их коллективной собственности на землю и на самим трудом созданные средства производства». Задача современного социалиста заключается, по мнению Маркса, не в том, чтобы конструировать из головы организационный план
разумно-организованного будущего государства, как это делали утописты, но готовить себя и своих товарищей к перевороту, который сам собой наступит; в крайнем случае — готовиться к роли его «акушеров». Таково содержание исторического социализма Маркса, который его сторонники, в противовес существовавшему до этого утопическому или рационалистическому, назвали научным социализмом. Мы не можем здесь останавливаться на многочисленных, вызвавших большие споры, экономических положениях о прибавочной стоимости, кризисах, крахе капитализма, обнищании и других теориях, которые изложены в «Капитале» (II и III том которого его друг Ф. Энгельс издал после его смерти в 1885 и 1894 г.) и которые Маркс связал со своей основной теорией исторического материализма, ибо все они относятся к области политической экономии. Наоборот, мы должны рассмотреть то обоснование его философии истории, которое дал его ближайший друг Ф. Энгельс.

в) ФРИДРИХ ЭНГЕЛЬС (1820-1895 г.) Ф. Энгельс, в противоположность Марксу, выросшему в свободомыслящей семье, после долгой внутренней борьбы с религиозными и политическими предрассудками своей семьи, семьи Барменского фабриканта, принужден был порвать с ней. И он начал с философии. Первым сочинением 22-летнего Энгельса была, как мы видели выше, работа, направленная против старика Шеллинга; он вступает в связь с берлинскими «свободными» и становится на некоторое время восторженным приверженцем Фейербаха. Сделавшись под влиянием условий английской жизни социалистом и вступив в дружбу с Марксом, Энгельс вместе с последним пишет направленную против братьев Бауэров книгу: «Святое семейство, или критика критической критики», неопубликованную «Немецкую идеологию» и прежде всего «Коммунистический манифест», который означал для них обоих решительный переход от «философски-остроумного» к «историко- экономическому обоснованию их социализма», — «шаг от утопии к науке».

Энгельс скромно приписывал постоянно «большую часть руководящих основных мыслей, особенно в экономической и исторической области, и прежде всего их окончательную меткую формулировку» своему другу. Но он сам дал очень четкую формулировку основной мысли манифеста, которую мы приведем здесь в дополнение к тому, что было нами сказано в связи с Марксом: «экономическое производство и неизбежно обусловливаемое им строение общества составляет основу политической и умственной истории данной исторической эпохи; соответственно этому, вся история с тех пор, как разложилось первобытное общинное землевладение (сам манифест говорит определенней: история всего человеческого общества вообще), была историей классовой борьбы, т. е. борьбы между эксплуатируемыми и эксплуатирующими, подчиненными и господствующими классами на различных ступенях общественного развития; эта борьба достигла теперь той ступени, на которой эксплуатируемый и угнетенный класс (пролетариат) не может освободить себя от эксплуатирующего и угнетающего его класса (буржуазия), не освободив в то же время навсегда всего общества от эксплуатации, угнетения и классовой борьбы». В то время, как Маркс посвятил себя разработке своего великого политико-экономического труда и не мог поэтому заняться намеченными им работами философского характера, он философское и естественно-научное обоснование и в особенности популяризацию исторического материализма предоставил своему другу Энгельсу, который хотя и не был глубоким и творческим умом, был все же ясным мыслителем. Этой популяризации Энгельс посвятил прежде всего свое полемическое сочинение, направленное против берлинского доцента Евгения Дюринга и называемое обычно сокращенно «Анти-Дюрингом» (1878 г.), а позже (1888 г.) свое небольшое, но очень яркое произведение «Людвиг Фейербах и конец немецкой классической философии». В «Анти-Дюринге», важнейшая глава которого «Развитие социализма от утопии к науке» появилась в виде отдельного произведения и переведена на все европейские языки, имеется, между прочим, следующее место, заключающее в себе довод против чисто-материалистической точки зрения: «С переходом средств производства в общественную собственность устраняется товарное производство, а вместе с тем, господство продуктов над производителями…, люди, ставшие
господами своих общественных отношений, становятся, вследствие этого, господами природы.., и только тогда люди начнут вполне сознательно сами создавать свою историю.., и это будет скачком человечества из царства необходимости в царство свободы» (перевод В. Засулич). Все это звучит в духе подлинного, Фихтевского идеализма, равным образом, как и его положение: «Мы, немецкие социалисты гордимся своим происхождением не только от Сен-Симона, Фурье и Оуэна, но и от Канта, Фихте и Гегеля».

Кроме того, Энгельс, который уже в своем юношеском произведении, вышедшем в 1845 г., описал «Положение рабочего класса в Англии», в своей работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства», опираясь на труд американца Моргана «Первобытное общество», дополнил данную Марксом картину капитализма описанием доисторического и первобытного периода.

Наконец, имеет важное значение и то, что Энгельс в свои последние годы в письмах к своим друзьям-социалистам в значительной степени изменил смысл понятия исторический «материализм». Он утверждал, что «с самого начала» и он и его умерший друг держались того взгляда, что экономический фундамент является «не единственным» моментом, определяющим историческое развитие, а лишь причиной, действующей «в последней инстанции», и кроме того, он говорил, что чем большего развития достигает политическая, правовая и религиозно-философская «надстройка», тем сильней выступает на сцену «взаимодействие всех этих моментов», поскольку все они влияют друг на друга и обратно — на экономический базис.

с) НОВЕЙШИЙ МАРКСИЗМ

Уже Маркс по адресу слепо и догматически следовавших за ним сторонников однажды как-то заметил: что касается меня, то я не «марксист»; этим самим Маркс, подобно своему великому антиподу и в то же время методически родственному ему Канту, признал, что для него имеет большее значение метод, а не догма его учения. Более того: в том месте, где он впервые формулировал свой метод, а именно в «Критике политической экономии», он исторический материализм определенно назвал «руководящей нитью» для «изучения» истории. Хотя на такой критической позиции не удержались в большинстве случаев, особенно вначале, не в меру усердные сторонники его учения, как это обыкновенно бывает с каждой новой теорией, тем не менее как раз наиболее восторженный ученик Маркса — его зять француз Поль Лафарг объявляет «экономическое» понимание истории лишь «методом исследования», лишь «новым орудием», которое помогает внести известный «порядок и связь в хаотическую груду исторических фактов». И одаренный профессор философии Антонио Лабриола из Рима
(1843-1904) в своих произведениях: «Социализм и философия» (Париж, 1899 г.) и «Очерки по историческому материализму» (там же, 1902 г.), охарактеризовал этот метод, как «исследовательский принцип», подобный дарвинизму, как «метод исследования», как «точку зрения», которая бросает новый свет на социально-историческое развитие, но главным образом, дает лишь схему, которая должна быть в дальнейшем наполнена содержанием на основе обстоятельных отдельных исследований во всех областях истории.

Центром таких исследований стремился стать основанный в год смерти Маркса (1883 г.) ежемесячник «Neue Zeit», превратившийся с 1890 г. в еженедельник, руководимый Каутским (род. в 1854 г.); в этом журнале многочисленные марксисты из самых различных стран защищали и развивали этот метод. Глубокие и обстоятельные отдельные исследования, в духе тех, о которых говорил Лабриола, не были осуществлены; хотя бы уже по той простой причине, что почти все теоретики-марксисты, не допускаемые к университетским кафедрам, были захвачены практически-политической борьбой со своими противниками из буржуазного лагеря. Из более крупных работ подобного рода сам Маркс написал лишь «18-е Брюмера и Луи Бонапарт» (1852 г.), а Энгельс — свое «Происхождение семьи и т. д.».

Больше всего в этом направлении сделал Каутский, который не только популяризировал «Экономическое учение Карла Маркса», (1887 г.) и написал комментарии к основной части «Эрфуртской программы», Герм. С.-Д. (1892 г.), но также в введении к «Томасу Мору и его утопии» дал хороший очерк исторического развития средних веков; далее, он пытался выяснить с историко-экономической точки зрения «Происхождение христианства» (1908 г.); а свою основную позицию в области этики он изложил в произведении «Этика и материалистическое понимание истории». Кроме того, он вместе с Эдуардом Бернштейном, Полем Лафаргом и Гуго Линдеманном издал «Историю социализма от Платона до кануна великой французской революции». Затем Франц Меринг (1846-1919 г.), который в «Легенде о Лессинге» (1893 г.) критически осветил период Фридриха Великого, написал солидную «Историю германской социал-демократии». Генрих Кунов стремился выяснить «Происхождение религии» в произведении под тем же названием (1913 г.); он подробно исследовал, кроме того, социальные отношения австралийских негров и теперь выпустил (1921 г.) обобщающего характера книгу «Марксов а теория истории, общества и государства».

Большинство из названных марксистов придерживаются материализма и в области философии; наиболее энергичным его защитником являлся до сих пор еще не упоминавшийся нами русский социал-демократ Плеханов в его «Очерках по истории материализма». Но весь этот материализм нельзя без дальнейшего отождествлять с естественно-научным материализмом. Фридрих Адлер (из Вены) стремился соединить свою марксистскую точку зрения с
эмпирио-позитивистическим учением Эрнста Маха. Но рядом с марксизмом или внутри его, и, если хотите, даже у самих его основателей еще очень давно проявилось критико-идеалистическое течение.

3. ОБОСНОВАНИЕ СОЦИАЛИЗМА С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ИСТОРИКО-ЭКОНОМИЧЕСКОЙ И С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ТЕОРЕТИКО-ПОЗНАВАТЕЛЬНОГО И ЭТИЧЕСКОГО КРИТИЦИЗМА16

Социализм Маркса, как будто бы самым решительным образом отвергает этическую точку зрения. «Коммунистический манифест» объявляет закон, мораль, религию «теми буржуазными предрассудками, за которыми скрываются соответствующие буржуазные интересы»; и «Капитал» издевательски смеется над идеей «вечной справедливости». Исторически и психологически это отрицание вполне понятно. Марксу и Энгельсу, особенно в то время, когда складывалось их материалистическое мировоззрение, достаточно надоела как мораль пустых фраз, которые говорились в проповедях, так и мораль утопизма, которая воплощалась в неосуществимых планах и предложениях. Они сознавали, что сделавши, в противовес к этой «пустозвонной морали», шаг «от утопизма к науке», они тем самым показали, что действительное историческое развитие общества подготовляет осуществление тех целей, к которым стремится социализм, поскольку это развитие создает для этого хозяйственные предпосылки.

Но в конце концов и они подтверждают сами, что ни один социалист не может быть совсем свободен от этики. Так, в «Коммунистическом манифесте», очевидно, помимо своего желания, они оперируют этическими выражениями, как например: «угнетатели и угнетенные», «бессовестная эксплуатация»; они бросают в лицо буржуазии, что она «делает предметом продажи личное достоинство»; они выдвигают в заключении, в качестве нравственного идеала, ту конечную цель, которая аналогична и равноценна историко-философской конечной цели Канта, а именно: «такой коллектив, в котором свободное развитие каждого отдельного человека является предпосылкой для свободного развития всех». Даже в таком строго-экономическом труде, как «Капитал» встречаются этические обороты. И кто там читал знаменитые главы о бедствиях рабочего класса Англии в период развития там капиталистических отношений, тот может с полным правом говорить об этической точке зрения Маркса, которая получает свое выражение, «разумеется, не в форме какой-нибудь моральной проповеди, а в форме сатиры, насмешки и негодования, исходящих из глубины возмущенного сердца» (JL Вольтманн). Таким образом ясно, что также и в кругах, затронутых марксизмом, этика не только проглядывает в области практической деятельности, но имеет значение также для теоретического обоснования социализма.

Так обстояло дело и с первым основателем социал-демократического движения в Германии Фердинандом Лассалем.

а) ФЕРДИНАНД ЛАССАЛЬ (1825-1864 г.)

И Лассаль, подобно Марксу и Энгельсу, начал с философии, а именно с философии Гегеля. Не без достаточного основания он избрал объектом своего первого крупного произведения древнего Гераклита Эфесского, основную идею которого о развитии путем противоречий он разработал в Гегелевском духе, впадая при этом, однако, порой в ошибки. Но уже в этой работе он выдвигает в качестве «вечной, основной идеи нравственности жертву в интересах целого». И во втором своем главном произведении, посвященном философии права, «Система приобретенных прав» (2 тома, 1861 г.), он развивает Марксов скую мысль о том, что все правовые понятия, как собственность, договор, семья, наследственное право и т. д. являются не столько логическими, сколько историческими категориями; но в этом сочинении Лассаль так прочно стоит в методологическом отношении на почве формальной логики права Гегеля, что Маркс и Энгельс отвергли его точку зрения, как слишком «идеологическую».

И у Лассаля в системе исторически «приобретенных» прав противопоставляется нравственное право на их уничтожение. Еще сильней и отчетливей выступает Лассалевский идеализм в его обоих трактатах о Фихте: «Политическое завещание Фихте и современная Германия» (I860) и в его юбилейной речи «Философия Фихте и сущность немецкого народного духа» (1862 г.), в котором он присоединяется к знаменитым словам Фихте об «истинном царстве права, какового еще не видел мир», и в «свободе, основанной на равенстве всех, кто носит человеческий облик». Так же преисполнена была духом нравственности, который гармонически сочетается у него с марксистским пониманием истории, произнесенная им в апреле 1861 г. речь «Об особой связи современного исторического периода с идеей рабочего сословия», речь, которая известна под названием «Программа работников». Идея рабочего сословия связана у него с заимствованной у Гегеля и Фихте идеей нравственного государства, каковую идею он противопоставляет манчестерскому пониманию государства, как «надсмотрщика» и простого охранителя личности и собственности, и выдвигает «культурную» задачу государства, состоящую в том, чтобы «вести человека к развертыванию его способностей и к прогрессу»; он аппелирует к рабочему сословию, являющемуся «той скалой, на которой будет построен храм будущего».

Также и философ, рабочий-кожевник, из Зигбурга, переселившийся позднее в Чикаго, Иосиф Дицген (1828-1888 г.), несмотря на отсутствие у него «академического образования», с трезвой проницательностью констатировал, что в марксистском понимании истории, к которому он в общем примыкал, не хватает теоретико-познавательного обоснования и дополнения в этическом отношении. Быть может, потому, что он не исходил непосредственно из Гегеля, он занял объективную позицию по отношению к Канту, как это видно из его произведения «Сущность головной работы человека» (1861 г.) и его «Экскурсии в область теории познания». Также и его этика содержит существенные элементы Кантовского учения в понятиях: целого, рода, свободы и закономерности, самоопределения личности и, прежде всего, в идее о «цели всех целей». Штаудингер и голландский марксист Панекур впервые снова привлекли внимание к Дицгену, а в последнее время его, учение особенно энергично защищает его сын Евгений Дицген, который издал также и полное собрание сочинений своего отца.

Петр Лавров (1823-1890 г.),

один из самых влиятельных старых русских социалистов, пытался в своих «Исторических письмах» (1870 г., 2-е издание 1871 г.) дополнить «объективный» или генетический метод Маркса своей субъективной «иерархией целей», опирающейся на сознание и простую веру в факты.

И верный друг мира и Германии в лучшем смысле этого слова — Жан Жорес, убитый в начале мировой войны преступной рукой шовиниста, уже в 1891 г. в своей латинской диссертации указал на «зачатки немецкого социализма у Лютера, Канта, Фихте и Гегеля», а в связи с этим, и на идеалистические и этические корни социализма: это была точка зрения, которую он защищал не только в 1895 г. против Лафарга на одном студенческом собрании в Париже, но которой придерживался и позже, о чем он мне сам лично говорил при случайной встрече на Штуттгартском социалистическом конгрессе в 1907 г.

в) НЕО КАНТИАНСТВО

Тем временем и «буржуазное» нео-кантианство следуя по стопам Лонге и Когена, пыталось со своей стороны философски обосновать социализм. Позицию Ланге и Когена мы уже осветили выше. Также и Наторп дал недавно более ясную формулировку своему давно уже нам знакомому этическому социализму в своем последнем основательном труде «Социал-идеализм» (1920 г.). В этом труде он, как и Жорес, доказывает совместимость истинного социализма с подлинным индивидуализмом, которые являются необходимым дополнением друг к другу. Из старых нео-кантианцев наиболее основательно рассматривал исторический материализм Маркса Рудольф Штаммлер в своем вышецитированном нами труде; наряду с Тэннисом он один из первых среди университетских ученых признал метод Маркса годным и для причинного исследования в области хозяйственно-правовых отношений, но считает необходимым дополнить его телеологической точкой зрения. Ибо только телеологическое понимание в состоянии руководить практическими стремлениями, связанными с социальными условиями, с точки зрения высшей конечной цели, каковой является «коллектив свободных в своих желаниях людей», в котором «объективно оправданная цель одного становится целью всех остальных».

Еще ближе подошел к марксизму, упомянутый нами выше, Франц Штаудингер, который в своей книге «Этика и политика», одновременно почти с Вольтманном, указал на сходство метода Канта и Маркса в том отношении, что оба они стремятся не к каким-либо психологическим объяснениям, а лишь к формальному, теоретико-познавательному анализу существующего («Критика разума» у Канта; «Критика политической экономии» у Маркса). То, что Маркс ограничился областью экономики, не является коренным грехом его учения, а лишь недостатком, который легко может быть устранен. Поскольку марксизм ставит себе целью сознательный и планомерный переворот существующего, к которому он стремится, то для него не является уже достаточным масштабом лишь установление законов, действующих в современной экономике, а он должен выдвинусь высшую цель и руководящий принцип для своей деятельности, который в последнем счете в состоянии ему дать лишь научная этика (в духе Канта). И наоборот, самые прекрасные нормы этического идеала останутся лишь пустой схемой,
пока законы действительной жизни не создадут почвы для их осуществления. Таким образом, как марксизм приходит к Канту, так и кантианство при последовательных выводах из своих основных положений приходит к Марксу. Эту точку зрения Штаудингер защищал и развил дальше как в своих многочисленных статьях, так и в своих более крупных произведениях, из которых мы здесь назовем лишь: «Экономические основы морали» (1907 г.) и «Kulturgrundlagen der Politik» (1914 г.). Действительное практическое средство для достижения социализма Штаудингер видит в организации потребительных обществ.

В таком же духе, как Штаудингер, и автор этой книги Карл Форлендер (род. в 1864 г. в Марбурге), давно уже защищал совместимость и даже взаимную связь учения «Маркса» и «Канта», т. е. историко-экономического, с одной стороны, и теоретико-познавательного и этического обоснования социализма — с другой стороны, начиная со своего небольшого сочинения «Кант и социализм» (1900 г.) и своего доклада перед венскими «фабианцами» «Маркс и Кант» (1904 г.) вплоть до более обстоятельной книги «Кант и Маркс» (1911 г.) и других сочинений позднейшего времени, как: «Кант, Фихте, Гегель и социализм» (1920 г.).

Наконец, в данной связи мы хотели бы еще указать на основательный труд Фердинанда Тэнниса (род. 1855 г.): «Gemein-schaft und Gesellschaft» (1887 г., 2-е изд. 1912 г.); он был также одним из первых «буржуазных» ученых, которые признали значение Маркса; хотя его книга и не содержит в себе обоснования социализма в собственном смысле, однако, автор выдвигает идею возврата или, верней, прогресса современного буржуазного «общества», научный анализ которого впервые дал Маркс, в сторону более высокой формы «коллектива», который представляет собой более первичный и более органический тип социальной жизни. Первоначальной, но уж давно исчезнувшей формой культуры была коммунистическая, будущая же — будет социалистическая.

с) КРИТОЧЕСКИЙ МАРКСИЗМ

Долгое время скрытое идеалистическое течение (Лассаль, Дицген, Жорес и др.) не имело никакого влияния на большинство сторонников Маркса и Энгельса, которые к тому же слишком были поглощены непосредственной политической борьбой, чтобы заниматься более глубоким методическим философским обоснованием социализма. В области философии большинство осталось на старой марксистской позиции. Первым признаком намечавшегося перелома было (тогда никем незамеченное указание, сделанное долголетним руководителем австрийской С.-Д. Виктором Адлером в некрологе по умершем Энгельсе (август, 1895 г.), на возможность замены «материалистического обоснования Маркса и Энгельса кантовским!».

И действительно, спустя уже год, под влиянием нео-кантианства наметилось внутри марксизма течение, стремящееся к этой цели17. Первым представителем этого течения был экономист, Конрад Шмидт, который за свои марксистские убеждения не был допущен ни в одну из немецких высших школ в качестве доцента; уже в 1896 г. он защищал положение, что старый философский спор между «материализмом» и «идеализмом» не имеет ничего общего с вопросом о правильности или неправильности марксистского понимания истории. В следующем году он открыто заявил, что теперь, после того, как идея об эволюции, хотя правильно понятая, но
искусственно-идеалистически выраженная Гегелем, и без того проникла во все области науки, — настало время, когда от поэтической метафизики Гегеля пора возвратиться к научной философии с точно формулированными проблемами, как это мы видим у Канта. И если и ему Кантов екая этика казалась слишком «формальной», то с тем большей настойчивостью он указывал на плодотворность критической философии для теории социализма.

Еще более энергично защищал необходимость объединения эволюционно-исторического мировоззрения Гегеля — Маркса — Дарвина с критическим методом Канта рано умерший, талантливый Людвиг Вольтманн (с 1871 — 1907 г.); он защищал это уже в своей докторской работе «Критическое и генетическое обоснование этики» (Фрейбург, 1897 г.), затем в «Системе морального сознания» (1899 г.) и, наконец, в специальном исследовании «Исторический
материализм» (1900 г.); он полагал, что учение Канта без учения Гегеля, Маркса, Дарвина остается «пустым», а первое без второго «слепым». Если марксизм хочет иметь успех, то он не должен избегать Кантовской философии ни в области теории познания, ни в области этики. Ибо как раз критицизм является «логическим средством» провести систематическую критику марксизма, в методе которого, по его мнению, заложены, впрочем, критические зачатки. Кроме того, социализм является прежде всего этической не-обходимостью, необходимостью подчинить желаемое должному и осуществить его постепенно путем упорного труда в кооперативной, профессиональной и
законодательно-политической области. Перед нами здесь нечто вроде теории «реформизма», который одновременно с этим развил Эдуард Бернштейн на Ганноверском партейтаге (1899 г.) и который почти во всех культурных странах выступил рядом с господствовавшим до этого «радикализмом».

Гораздо больше внимания в общественных кругах по сравнению с сочинениями Вольтманна, которые носили по существу лишь чисто философский характер, вызвало выступление Эд. Бернштейна (род. в 1850 г.), считавшегося до этого времени одним из столпов ортодоксального марксизма. Бернштейн, вернувшийся к этому времени в Германию из английской эмиграции, еще раньше под влиянием Ф. А. Ланге, Когена и Конрада Шмидта, провозгласил необходимым «до известной степени, возврат к Канту!» в интересах теоретического обоснования социализма. Его «Предпосылки социализма» (1899 г.) и его доклад 17 мая 1906 г. в берлинском студенческом ферейне социальных наук на тему: «Возможен ли научный социализм?» (название темы, напоминающей о Кантовских «Пролегоменах») вызвали на страницах «Neue Zeit» и «Sozialistische Monatsheft» — органе нового «ревизионистского» направления, а также на страницах других социалистических изданий ожесточенную дискуссию, которая продолжалась целый год и в сущности целиком никогда не прекращалась; в этой дискуссии приняли участие и социалисты из других стран, имена которых и их главные мысли читатель может найти в моей, несколько раз упоминавшейся тут, книге. При этом сам Бернштейн отнюдь не высказал себя знатоком Канта, и вообще подчеркивание необходимости теоретико-познавательного и этического обоснования социализма отнюдь не связано с социалистическим реформизмом или
ревизионизмом.

Наоборот, интересно отметить тот факт, что один из самых ревностных кантианцев из школы Когена был столь радикальный впоследствии Курт Эйснер, и что один из лучших умов среди современных теоретиков социализма,
однофамилец отца и сына Адлеров, Макс Адлер из Вены (род. в 1873 г.), который в то же время является правоверным, если не сказать, даже радикальным марксистом («Маркс, как мыслитель», 1908 г. «Проблемы марксизма», 1913 г.), также принадлежит к кантианцам («Причинное и целевое начало в их споре за науку», 1904 г.); к этому же течению принадлежит бывший министр Отто Бауэр.

Война, с ее последствиями, временно задержала работу философской мысли внутри социализма, но несмотря на все беспокойства и тяжести переживаемого времени, а может быть, именно благодаря им, эта мысль уже начинает пробуждаться и не заглохнет до тех пор, пока жив социализм. Ибо, социализм является не только политическим и экономическим движением, но также и нравственным миросозерцанием18.

Примечания

1 Правильно говорят Шпенглер: «В действительности в тонах есть какая-то числовая закономерность, как в линиях, гармониях, мелодиях, стихах и ритмах, так и в перспективе, пропорции, тени и контуре». (Гибель Запада. Стр. 302, т. I.) (Немец, издание).

2 Более подробно об этих теориях см. в произведении моего отца, Франца Форлендера: «Geschichte der philosophischen Moral, Rechts-und Staats-lehre der Engender und Frazosen», Marburg 1835 г.

3 Мы думаем коснуться этих вопросов в ближайшем будущем в кратком изложении социализма, в философии от Платона и до наших дней.

4 Поэтому надо приветствовать то обстоятельство, что Эрнст Кассирер, при содействии Артура Бухенау, заново издал в серии «философская библиотека» (Лейпциг 1904 и Об г.) двухтомное сочинение Лейбница «Haupt Schriften zur Grundlegung der Philosophie» которое содержит также новый первод «Nouveaux Essais» от 1765 г. Задуманное перед войной объединенное Парижской и Берлинской Академиями общее издание всех его сочинений от 40 до 50 томов in quarto и неосуществленное тоже, должно быть отнесено к числу жертв мировой войны.

5 Под Англией здесь и в дальнейшем мы разумеем также и Шотландию, которая говорят на том же языке.

6 Это сочинение переиздано в «Literaturgeschichte des achtzehnten Jahrhunderts» Г. Гегнером. 6 томов, 5 издание 1894; очень полезно для изучения истории периода просвещения.

7 В качестве введения к изданию Канта можно рекомендовать: «И. Кант ж его влияние на немецкую мцсль». Бипьфельд 1421 г.; «Жизнь Канта». Лейпциг 1911 г. (второе издание 1921 г.); «Мировоззрение Канта на основании его сочинений», Дармштадт 1919 г; Для более основательного изучения — моя распространенная «История философии» (6-ое издание 1921 г.) т. 2-ой, глава 9-13, там же указана более подробная литература По отношению к отдельным сочинениям Канта см. «Введение» к моему изданию Канта в «Философской библиотеке».

8 Благодаря этому, вся эта тема рассмотрена в третьем критическом сочинении Канта, в «Критике способности суждения» (1790 г.), в ее второй части, посвященной телеологической способности суждения.

9 Все это можно найти в моем издании этого сочинения Канта, снабженного подробным введением об истории вопроса о мире (2-ое издание 1913 г.), а об идеях философа о союзе народов, в сопоставлении их со взглядами превозносимого «реальными политиками» союзников Вильсона, см. мое сочинение «Кант и его мысли о союзе народов» (Лейпциг 1919 г.).

10 Сравни с философскими статьями Шиллера (избранные из них изданы Кюнеманном в философской библиотеке) и стихотворениями. Подробней об отношениях Шиллера и Гете к Канту смотри в моей книге: Кант, Шиллер, Гете. Лейпциг 1907 г.

11 Более подробно и более полно о социалистических мыслях Фихте см. в моем произведении: Кант, Фихте, Гегель и социализм. Берлин 1920 г. стр. 53-72 (по немецкому тексту).

12 Иезуитский патер Васманн присоединяется к этой теории, за исключением пункта о происхождении человека.

13 Перечень произведений Наторпа, затрагивающих почти все области философии, см. в моей большей истории философии, 2-й том стр 432 (нем. тек.).

14 Мы можем тут дать лишь очень краткий набросок философии новейшего социализма, а всех более подробно интересующихся вопросом мы принуждены отослать к литературе, указанной в нашей большой истории философии (2-й том § 72 о Юме) и к специальному сочинению, которое мы думаем в течение этого года дать в одном томике «Из мира природы и духа», в издании Тойбнера. Из за недостатка места мы должны также строго держаться исключительно в границах философии, как бы ни было заманчиво остановиться на политических, хозяйственных и биографических моментах.

15 Более подробно об этом см. в моей книше:
«Кант и Маркс» (Тюбинген, 1911 г), а также в моем небольшом популярном сочинении «Маркс, Энгельс и Лассапь, как философы» (Штуттгарт 1927 г.).

16 Более подробно об этом см. в моей книге «Кант и Маркс» (Тюбинген 1911 г).

17 В дальнейшем я даю здесь лишь в самом сжатом изложении описание того теоретического движения, которое более обстоятельно освещено мной в моем произведении «Кант и Маркс».

18 Можно считать характерным для настроений современности тот факт, что центр к-т с-д. партии Германии летом 1920 г. поручил как раз стороннику этого взгляда, а именно автору настоящей книги написать, в связи с пересмотром программы партии, книгу «Философские основы социализма»