Траектории экономических трансформаций — Часть III. К новому будущему

Часть III. К новому будущему

Глава 11. Перемены в экономических устоях

Вступление в третье тысячелетие яснее обозначило неадекватность системы существующих в мире экономических институтов остроте проблем, нависающих над человечеством. Поэтому активизировался поиск новых подходов и новых решений в области управления экономическими и социальными процессами. Этот поиск осуществляется с разных позиций различными интеллектуальными группами и отдельными исследователями. Можно с известной условностью говорить о трех разных точках обзора событий, определяющих свои подходы к анализу и переконструированию социально-экономических порядков.

Мейнстрим и иные подходы

Первый подход базируется на представлениях об экономике, сложившихся в высокоразвитых странах, которые стали почти общепринятыми истинами и сформировали в экономической науке «мейнстрим». Данный подход подразумевает развитие и закрепление ценностей западно-капиталистической цивилизации, а также сохранение и преумножение привилегированности в мире для ее носителей. Внутри этого концептуально целостного направления проявляются, особенно за последнее время, отдельные страны и группировки, отстаивающие свои подходы к перспективам и специфические интересы. На этой почве может разворачиваться и обостряться борьба за лидерство.

Второй подход к оценке развития отражает позицию тех стран и народов, которые хотели бы воспользоваться преимуществами стороннего наблюдателя за гонкой лидеров. Концепции социально-экономического развития в этом случае предполагают движение в фарватере доминирующих в мире тенденций, но с ориентацией на ясно выраженные собственные национальные интересы, с тем чтобы при благоприятной возможности сделать рывок на обновленной институциональной базе для выхода на передовые позиции в мире.

Третий взгляд на проблему подразумевает потенциальную возможность изменения всего существующего мирового порядка на базе новой социальной концепции, выражающей долговременную потребность более бережного потребления ресурсов планеты и предполагает новый уровень общественного согласия в мире.

Путь экономических трансформаций, стартовавших в России и ряде других постсоциалистических стран, по существу не попадает ни в одну из трех отмеченных разновидностей концептуальных подходов. Если все же придерживаться предложенной триады, то трансформации в этих странах могут быть отнесены к первой группе подходов, но в явно подчиненном значении, в качестве средства реализации интересов и надежд высокоразвитых стран. Ясно, что в таком предназначении осуществляемые трансформации экономических систем не могут поддерживаться народами постсоциалистических стран. Альтернативы навязанным этим странам трансформациям могут лежать в области двух других направлений поиска.

Вместе с тем, пока преобладает по масштабам распространения и ресурсной поддержки исследовательское направление, замыкающееся на интересы мировой элиты и высокоразвитых стран. В рамках этого направления и был сформирован фундамент современной экономической науки. И сегодня сложился некий модернизированный мейнстрим, который означает приспособление идей либерального рыночного хозяйства к условиям глобализации экономических процессов.

Это доминирующее направление экономической науки в сопоставлении с другими хорошо финансируется, а представляющие его ученые и эксперты имеют все предпочтения в доступе к средствам донесения идей и прогнозов до широкой общественности. Популярные издания, учебники и программы обучения по экономике также настроены на мотивы этого мейнстрима.

Не случайно, именно на этой методологической базе сложился достаточно завершенный, целостный свод теоретических и методических положений, характеризующих состояние и продвижения всей экономической науки. И на сегодня в арсенале исследователей и практиков управления имеются отработанные рекомендации и методики, которые закрепляют многовековой опыт хозяйствования, базирующийся на экономическом интересе, предпринимательстве и ответственности.

Вместе с тем, растет количество и сложность проблем, не поддающихся решению в рамках развития традиционных подходов. Особенно это касается долговременных аспектов глобализации, взаимосвязей экономики и социальных результатов, экономики и экологии, соотношения реального сектора экономики и финансов и др. «Мы только начинаем понимать взаимосвязи между демократизацией, неравенством, охраной окружающей среды и экономическим ростом»,1 – констатирует Дж. Стиглиц, лауреат Нобелевской премии по экономике за 2001 г. Остро в последнее время о системных противоречиях капиталистического общества, обусловленных политикой «рыночного фундаментализма», стал писать один из самых преуспевающих финансовых бизнесменов Джордж Сорос2.

В связи с участившимися кризисами, имеющими глобальный масштаб, некоторые ученые утверждают, что сейчас установился чрезвычайно «запутанный мировой порядок», и пока нет нового Кейнса для его научного осмысления.3

В условиях «запутанности» мирового порядка очень легко подпасть под чары привлекательных, но уже, в сущности, бесперспективных идей. Особенно часто это происходит, когда идеи и подходы, сложившиеся при особых, элитарных условиях пытаются переносить на массовое пространство менее развитых стран, где инициируются реформы по образцам «лидеров».

В сущности, именно такой подход характерен для научной и популярной литературы, освещающей экономические проблемы развивающихся стран и стран с переходной экономикой. Вот один из примеров, иллюстрирующий это обстоятельство. «Природные, человеческие и рукотворные ресурсы не обеспечивают автоматически высокого уровня жизни», — пишут С.Гуриева и К.Сонина (в статье, претендующей быть обзором «последних достижений» новой институциональной экономики и новой сравнительной экономики). «Процветание страны, – полагают авторы, – определяют экономические институты – в первую очередь защита прав собственности и развитая финансовая система, которые и превращают богатство в капитал».4 Все вроде бы логично и убедительно сформулировано, но только не для сегодняшних реальных условий не очень богатых стран, которые просто не в состоянии без огромных затрат скопировать (даже, если захотят) систему институтов, например, США или Германии.

И, тем не менее, именно в расчете на такое копирование институтов и стиля высокоразвитых стран строятся рекомендации для народов, считающихся отставшими. «Очень много стран бедны ровно оттого, – пишет в комментарии к названной статье обозреватель «Эксперта», – что большинство их граждан не столько не могут, сколько не хотят богатеть по-капиталистически. …Похоже, именно сбои в мотивации являются главным препятствием на пути капитализации стран третьего мира, где абсолютное большинство населения не мыслит свою деятельность в терминах максимизации прибыли, а социальное положение определяется не столько деньгами, сколько пестрой мозаикой кланово-земляческих статусных отношений и административной рентой. …Главная проблема на пути капитализации России – это не близорукое правительство, вороватые чиновники и шумные депутаты, а многовековая традиция общинно-солидаристского развития». Итак, мы становимся близкими к выводам типа «давайте сначала заменим наш народ, его традиции и исповедуемую им религию». На этой новой, мол, только основе можно рвануть реформы, которые выведут нас в люди. И смешно и грустно от умозаключений такого рода!

1 См.: Вопросы экономики. 1998. № 8. С. 31.

2 Сорос Дж. Кризис мирового капитализма. Открытое общество в опасности. Пер. с англ. – М.:ИНФРА-М. 1999. С. XVII-XVIII.

3 См.: Экономист. 2000. № 7. С.88.

4 Гуриева С., Сонина К. Богатство и рост / Эксперт. 2003. № 24. С. 40-46.

Совместимость идей

На самом деле, в мировой истории распространение институтов идет по сложным траекториям и обычно на основе взаимообогащения и многосторонней эволюции. Так, экономическое и социальное развитие в ведущих странах капитализма довольно долгое время в ХХ в. стимулировалось соперничеством с социалистической системой во главе с СССР. Это в немалой степени повлияло на динамику и содержание развития, в том числе существенно подвигло правительства многих из этих стран активнее заниматься социальными проблемами: уровнем жизни массового населения, преодолением бедности, снижением и сглаживанием безработицы и т.п. Естественно, что и теоретические концепции в рамках мейнстрима впитали в себя эту часть опыта экономической политики. Нельзя не упомянуть в этом ключе продвижения, например, в области теории благосостояния и социального рыночного хозяйства. Серьезный след оставили и разработки в области «конвергенции двух систем», побудившие осмыслить многие трудные проблемы долгосрочных стратегий ведущих стран в социально-политическом аспекте.

В результате «краха социалистической системы» в конце 80-х – начале 90-х годов ХХ в. большинство исследователей и политиков теперь исходит из «устранения» фактора социализма в системе мотиваций поведения людей. Данный «мировозренческий» поворот не замедлил проявиться в практической политике крупных корпораций и правительств развитых стран, приведя в действие механизмы наступления на социальные завоевания народа прошлых лет. Идеологи этой политики говорят, что речь идет о преодолении излишеств общества потребления. Но насколько это утверждение является убедительным, если учесть, что на стороне самой богатой части общества адекватной умеренности не наблюдается? «Мир стремительно становится полицейским, олигархическим, враждебным простому человеку», — утверждает Гейдар Джемаль1.

Имеется много признаков того, что сама социалистическая идея отнюдь не утратила своей привлекательности, хотя и были сделаны заинтересованными кругами мощнейшие пропагандистские шаги для ее дискредитации на базе фактов «поражения системы реального социализма».

По истечении времени выявляется все больше оснований для того, чтобы усматривать в произошедшем «поражении социализма» целенаправленное действие совокупности геополитических и экономических факторов, обусловленных интересами центров мирового капитала. Борьба идеологий, выступавшая в ту пору на первый план, была на самом деле вторичным слоем противоречий. Коренные же противоречия, порождающие реальные действия основных фигур, заключались в их экономических интересах.

В научно-теоретическом плане борьба идей, концепций в экономической области довольно часто соседствует с их взаимопроникновением. Любопытными предстают некоторые исторические страницы, коими запечатлены концептуальные противоборства представителей экономической науки, относивших себя к защитникам капитализма, с одной стороны, и социализма, с другой. Заметным явлением в этом смысле была полемика в 60-х годах прошлого века между сторонниками концепций «свободного рынка» и «оптимального плана». Олицетворением первой из этих концепций был Людовиг фон Мизес (Mises) (1881-1973), американский экономист, считающийся главой «неоавстрийской школы». Он на протяжении своей жизни выступал как сторонник концепции «логической и практической неосуществимости социализма».

Концепция же оптимального плана была инициирована в значительной мере трудами польского экономиста Оскара Ланге (Lange) (1904-1965). Он некоторое время (1939-1945 гг.) преподавал в Чикагском университете, но в 1945 г. вернулся в Польшу. О.Ланге убедительно продемонстрировал теоретическую возможность (опираясь в том числе на труды фон Мизеса) расчета относительных цен в рамках основ неоклассической теории «административным» путем, т.е. в условиях социалистического планирования. Таким образом, как заметил Ж.Сапир, анализ «со всей ясностью демонстрирует теоретическую идентичность теории общего равновесия и теории централизованного планирования»2.

Смыкание конепций свободного рынка Мизеса и оптимального плана Ланге рельефно показывает, что в рамках научных исследований обсуждаемые альтернативные конструкции на самом деле могут приводить к одним и тем же результатам. Идейно-концептуальные крайности при определенных предпосылках сходятся. Все зависит именно от избираемых предпосылок. И нужно отдавать себе отчет, что весьма часто накал идеологических дискуссий в сфере экономической и социальной жизни подогревается смешением предпосылок, относящихся к разным системам социально-экономических интересов.

Выработка человечеством концепций устройства общества, удовлетворяющих потребностям устойчивого развития, может быть осуществлена только в результате непрерывных поисков и путем перебора многих различных вариантов решения стоящих проблем. Обоснования необходимости смены устаревающих подходов в институциональных решениях не должны трактоваться так, что отрицается весь прошлый опыт. Это в полной мере относится и к пережитому опыту рыночного хозяйствования капиталистических стран, принципы которого в проекции на будущее все чаще (и справедливо) критикуются в научной литературе. Рыночное капиталистическое хозяйство на протяжении длительного периода совершенствования выработало механизмы мотиваций экономических субъектов и формы управления, обеспечивающие высокую производительность труда и побуждающие к совершенствованию качества работы. Они закреплены в экономической и управленческой науке и имеют свою непреходящую ценность. В то же время задачи обеспечения более жестких социальных стандартов будут, очевидно, все чаще побуждать пересматривать отношение к традиционным параметрам производительности труда и качества продукции в связи в ряде случаев со слишком высокой ценой для общества действий по их достижению.

Критика рыночных механизмов как регуляторов отражает контекст требований времени. Сегодня эта критика обусловлена прежде всего противоречиями переноса идеологии свободного рынка на мировые масштабы. На этом (мировом) пространстве рынок в принципе не осуществим вне политических компонентов. Поэтому идеология свободного рынка, если ее протаскивают искусственно, здесь постоянно дискредитирует себя, натыкаясь на неравнозначность субъектов, вступающих в отношения, на политический диктат сильных по отношению к слабым, на действие широкого общественного мнения и т.п.

Строго говоря, сам рынок как механизм и как категорию не за что критиковать. Рынок и рыночные отношения есть величайшее изобретение человеческого опыта. Они имеют те качества, которые определяются их содержанием. Результат же рыночного хозяйствования зависит от характера социального использования этого изобретения как инструмента, то есть от конкретной политики конкретных правительств. Поэтому, сталкиваясь с критическими рассуждениями по поводу издержек и недостатков рыночной экономики, нужно всегда отдавать отчет, что речь обычно идет о способе применения тех или иных приемов и инструментов в рамках соответствующей экономической политики.

Иными словами, нужно четко различать дискуссии, касающиеся развития экономической теории, ее категорий, и дискуссии, ведущиеся относительно вариантов экономической политики в конкретных условиях стран или мирового пространства. Если первые предполагают чистоту теоретических посылов и категориального аппарата, то вторые относятся к оценке прикладных решений в экономике с точки зрения их соответствия потребностям и интересам страны, группы стран, населения региона и т.п. Отсюда следует, что и критикуемый нами (как и многими) «мейнстрим» в качестве научного направления имеет все права на свое развитие и обновление, если, конечно, не станет претендовать на роль «единственно верного, направляющего» учения.

1 Завтра. 2003. № 33. С. 5.

2 Сапир Ж. К экономической теории неоднородных систем: Опыт исследования децентрализованной экономики: Пер. с фр. Под науч. ред. Н.А.Макашевой. – М.: ГУ ВШЭ. 2001. С. 71.

Материал к размышлениям

Работа по обновлению мейнстрима в экономической области в настоящее время осуществляется не только в результате накопления опыта высокоразвитых стран, органически заинтересованных в этом, но также на базе внешних устремлений, среди которых выделяются национально ориентированные трансформационные стратегии ряда развивающихся стран. Продвигаясь по пути реформ за спиной лидеров капиталистического мира, многие из них надеются сделать в нужное время бурный рывок, выводящий страну на передовые позиции. Соответствующие теоретико-методические обобщения приводят к обогащению научных концепций по экономике и управлению. Догоняющей стратегии придерживалась долгое время Япония, и стиль этой японской модели управления с некоторых пор вошел в учебники по менеджменту. В значительной степени при всех различиях линия догоняющего развития характерна для политики последних лет в Китае и Индии.

Однако, позитивные возможности на этом пути насыщены противоречиями, исходящими из индивидуалистической сути генерального подхода в нынешней глобализации. Руководители Института азиатских исследований Д. Каушик и М. Сингх (Индия, Калькутта) на семинаре под названием «Вызовы глобализации и проблемы полупериферийных стран» (июнь 2001 г. в ИМЭМО РАН) высказали следующую мысль: «Ничем не ограниченное движение капитала и гиперболизация роли рынка уже давно составляют главное содержание концепций, предлагаемых развивающимся странам под вывесками «либерализации», «реформ», «глобализации» и т.п. Лишь небольшая группа стран добровольно приняла эти концепции во второй половине 70-х годов, большинству же они были навязаны в следующие два десятилетия, как правило, из-за проблемы долгов. Внедрение этих концепций в разных странах имеет общие черты: так, и в Индии и в России либеральные доктрины принимались через «черную дверь», без широкого обсуждения». По мнению этих ученых, «настало время объединить усилия таких стран, как Индия, Иран, Китай, Россия и Малайзия для выхода из плена ошибочных концепций и поиска более приемлемых стратегий – для себя и других стран».1

Довольно часто в качестве примера действенности трансформаций, покоящихся на рыночной либерализации экономики в печати приводились реформы, осуществлявшиеся в ряде стран Латинской Америке – в Чили, Мексике, Перу, Аргентине и др. Однако, как констатирует специалист по этому региону З.Романова, «несмотря на отдельные успехи, Латинская Америка не смогла найти оптимальную модель развития». Более того, отмечает она, «сложные события последних лет, особенно 2001-2002 гг., привели к иному итогу – либеральный курс в Латинской Америке не оправдал себя, не дал намечавшихся результатов».2 Близость стран этого региона к США – главному мировому политико-финансовому центру играет двоякую роль: с одной стороны, облегчается доступ к внешним финансовым ресурсам будь то помощь США или льготные кредиты МВФ и МБРР, а, с другой стороны, — чрезмерным оказывается концептуальное давление на политику трансформаций экономики.

Реальные надежды перейти в менее противоречивую стадию развития находятся на том направлении, которое будет последовательно заменять ныне господствующий в социально-экономических отношениях принцип элитарного эгоизма принципом разумных самоограничений в интересах долговременного сохранения и улучшения условий существования и развития всех народов мира. Пространства крупных стран, еще не захваченных духом эгоистической конкуренции как «религией» хозяйствования, таких как Россия, Индия, Китай – наиболее пригодный в этом плане полигон для экспериментов и поисков.

1 Мировая экономика и международные отношения. 2002. № 2. С. 17.

2 Романова З. Латинская Америка в водовороте рыночных отношений / Экономист. 2002. № 12. С. 70, 81.

Вновь о роли государства

Во всех рассуждениях о концептуальном устройстве будущего один из самых сложных вопросов состоит в неясности представлений о субъекте реализации тех или иных типов социально-экономической политики. Поскольку речь идет о концепциях и политике, относящихся к макроуровню, то (в соответствии с накопленным на сегодня опытом) рассуждения не могут не концентрироваться вокруг возможностей и функций государства, как единственно устойчивого субъекта управления социально-экономическими процессами. Все другие субъекты находятся либо внутри государств, либо формируются как межгосударственные институты. Поэтому проблема роли государства в социально-экономических процессах относится к разряду «вечных», в том смысле, что она не может быть решена раз и навсегда, а меняется вместе с изменением общества.

Долгое время проблема роли государства трактовалась в основном в аспекте соотношения этого института с рынком как базой саморегуляций экономического развития. Преобладала тенденция изображать государственное вмешательство в экономику преимущественно как фактор вынужденный, компенсирующий допущенные отклонения от «идеальной модели» рыночного хозяйствования.

Поскольку логика рассуждений такого рода до сих пор весьма распространена в массовой экономической литературе воспроизведем ее со своими комментариями чуть более подробно. Ссылки обычно делаются на многовековой опыт рыночного хозяйствования развитых стран мира, который при этом интерпретируется как последовательное воплощение принципа свободы предпринимательства. И как аксиома в таких трудах преподносится утверждение о предпочтительности экономического порядка, который базируется на принципе laissez-faire («либерализм» или «позволить делать» в дословном переводе с французского), означающем минимизацию вмешательства государства в поведение фирм, домохозяйств, продавцов и покупателей. Таким образом, регулирующее участие государства если и допускается, то в качестве вынужденной меры, как компенсатор каких-то отклонений от идеальной рыночной модели.

Поэтому во многих трудах и учебниках можно встретить такое «стандартное» оправдание государственного вмешательства в экономику, когда в качестве стартовой точки берется поведение экономики при почти полном отсутствии правительства, т.е. в ситуации абсолютно свободной рыночной экономики. Применительно к реальной экономической ситуации в стране возможное и необходимое вмешательство государства определяется по отклонениям от ситуации идеального рынка. Логика здесь обычно такова. Если существует полный набор рынков и в экономике действует совершенная конкуренция и складывается равновесие между спросом и предложением, то достигается такое состояние, что никто не может повысить свое благосостояние без того, чтобы не ухудшить благосостояние кого-то другого. Это состояние означает достижение т.н. «эффективности по Парето»1. И, если предполагать, что индивидуумы всегда лучше, чем правительство, знают, что принесет им удовлетворение, то логически конструируется предположение, что государственное вмешательство на основе избранного принципа эффективности не является необходимым.

Использование принципов laissez-faire и «эффективности по Парето» сыграло исключительно важную роль в становлении эффективно действующей рыночной экономики в развитом мире. Однако, и представление, что идеальная экономика та, которая регулируется одной лишь «невидимой рукой» Адама Смита, тоже не подтвердилось не только практикой, но и научными разработками. В природе не существует «совершенных» рынков вследствие чего вынужденно приходится прибегать к мерам внешнего регулирования. Более того, проявления в экономике государств и других общественно-политических институтов выступает органической предпосылкой самой возможности устойчивых экономических, в том числе рыночных отношений. «Есть мало оснований считать, — замечают американские ученые Э.Аткинсон и Дж.Стиглиц, — что рынок мог бы функционировать в ситуации, предполагающей негосударственную экономику».2

Дж. Стиглиц в другом месте справедливо подчеркивает, что в вопросе о роли государства «нельзя путать причины и следствия». Деятельность государства более эффективна тогда, «когда она стремится удовлетворять потребности и интересы своих граждан, одновременно делая их сопричастными проводимой политике»3.

Фактор государства и государственные интересы непременно присутствуют в функционировании рыночной экономики на всех этапах ее существования и развития в более или менее зрелом виде. Это с очевидностью демонстрирует и вся современная практика как высокоразвитых, так и развивающихся стран.

В научных публикациях приводятся весомые аргументы, обосновывающие важность государственного регулирования для успешного функционирования рыночных хозяйственных систем. В особенности, выделяются такие причины для государственного вмешательства: 1) отсутствие в реальности совершенной конкуренции, 2) недоступность для рыночных субъектов всей информации и неспособность рынка достичь полного равновесия, 3) необходимость общественного перераспределения благ в соответствии с факторами, неподвластными рынку, 4) отсутствие многих видов рынков в достаточно развитом виде (например, фьючерсных и страховых), 5) наличие внешних факторов (экстерналий), требующих компенсационных действий, 6) существование значительных сфер, связанных с созданием и потреблением общественных благ (оборонные услуги, фундаментальная наука и т.п.) и 7) разграничение «достойных потребностей» и тех потребностей, интерес к которым нужно снижать (алкоголь, табак, наркотики и др.).

Все эти аргументы относятся к развитой экономике рыночного типа. И хотя в разные периоды истории в конкретных странах были свои, отвечающие потребностям представления о функциях государства в экономике, реализовалась тенденция, что в развитых странах и в абсолютном и в удельном значении росли затраты общества на государственное управление. В целом в промышленно развитых странах государственные расходы достигают сейчас почти поло­вины их ВВП, а в развивающихся странах — примерно одной четверти. Это выступает достаточно убедительным аргументом, опровергающим абстрактные рассуждения некоторых методологов в том духе, что чем более развиты в странах рыночные отношения, тем будто бы меньшие задачи отводятся государственному регулированию.

Но особенно сложной предстает проблема выполнения государством функций регулирования общественной динамики применительно к новой ситуации, когда хозяйственные связи обретают мировой масштаб, и акцент в них на саморегулирующие начала рынка все чаще приводит не только к финансово-экономическим, а и военно-политическим кризисам. В странах, пытающихся перестроить свои экономические системы под «универсальные» принципы безграничной рыночной свободы в соответствии с настойчивыми рекомендациями международных организаций, в этих условиях обычно усиливается однобокость экономической ориентации с выгодой для высокоразвитых стран и с крайне сомнительными достижениями для народов, переживающих эти перестройки.

Многосложность проблемы государственного участия в экономических и социальных процессах рельефно показана в фундаментальном материале подготовленном сотрудниками Всемирного банка «Государство в меняющемся мире» в рамках отчета о мировом развитии за 1997 год. Авторы материала обращают внимание на два принципиальных элемента стратегии участия государств в процессе развития своих стран.

Первый из них — приведение функций государства в соответствие с его потенциалом. Попросту, речь идет о том, чтобы соразмерять желания с возможностями. Многие государства, утверждается в отчете, пытаются сделать слишком многое, располагая ограниченными ресурсами, что часто приносит больше вреда, чем пользы. Значит, там, где государство располагает скудными возможностями, формы и направления государственного вмешательства полагается особенно тщательно продумывать и обосновывать.

Заметим, что задача упорядочения функций государства в рамках располагаемых потенциалов стран может расцениваться лишь как принцип экономичности государственного управления, но не как принцип международной политики. Реализация этого принципа не должна приводить к закреплению разделения стран мира на сильных (управляющих основными процессами) и слабых (управляемых). Международные организации в этом отношении призваны быть мощными компенсаторами, препятствующими поползновениям к гегемонизму и способствующими выравниванию социально-экономических и управленческих возможностей разных государств.

Второй элемент стратегии, выделяемый в упомянутом материале, связан с укреплением потенциала государства путем активизации общественных институтов. Это подразумевает разработку эффективных норм и ограничений, которые позволили бы сдерживать произвол властей, бороться с засильем коррупции. Важной частью работы является развитие разнообразных форм общественного контроля, который должен распространяться и на предпринимательский корпус и на функционирование органов государственного и муниципального управления.

Общественный контроль должен все более касаться и процессов в сфере мировой экономики, хотя реализовать его на справедливой основе очень нелегко. Транснациональный капитал, на котором базируется уже доминирующая часть международной экономики, изыскивает в соответствии с собственными интересами разнообразные и действенные формы влияния на мировые процессы. Многие новые международные по форме институты на самом деле оказываются повязанными по рукам и ногам теми обязательствами перед ТНК, перед наиболее сильными странами и их интегрированным капиталом, которые возникают из технологий финансирования международных организаций, скрытого лоббирования.

Итак, хотя сформировавшееся глобальное мировое хозяйство уже имеет многие действенные международные институты, выполняющие по отношению к нему различные регулирующие функции по аналогии с институтами государства в национальных хозяйствах стран, отношения этих институтов с рыночными регуляторами в мировом измерении оказывается еще более сложными, чем отношения «государство-рынок» внутри стран. На пространстве мирового хозяйства действуют одновременно экономические субъекты различных уровней и различной мощи, чрезвычайно переплетены экономические и политические факторы.

1 Широко известное в экономической теории понятие, связываемое с именем итальянского экономиста Вильфредо Парето (1848-1923 гг.).

2 Аткинсон Э.Б., Стиглиц Дж.Э. Лекции по экономической теории государственного сектора: Учебник /Пер. с англ. под ред. Л.Л.Любимова. – М.:Аспект Пресс. 1995. С. 18-23.

3 Дж. Стиглиц. Многообразнее инструменты, шире цели: Движение к пост-Вашингтонскому консенсусу / Вопросы экономики. 1998. № 8.

Отклонения от принципов

Поскольку эйфория в высокоразвитых странах (особенно в США), навеянная сравнительно длительным экономическим подъемом в них на фоне катаклизмов и экономического регресса в странах бывшей социалистической системы, уже улетучилась, сегодня наблюдается линия на активное использование политического силового ресурса для разрешения надвигающихся тяжелых проблем социально-экономического плана. Налицо стремление стран, считающих себя лидерами мира, поддерживать свое доминирующее место любой ценой, включая военную силу. В США со вступлением в ХХI век явственно обозначился отход от ряда либерально-демократических устоев и усилилась ориентация на политику диктата во внешних связях и на закручивание гаек внутри страны под флагом защиты американского образа жизни.

Скатывание центров глобализации от политики пряника к политике кнута по отношению к слабым не могло не вызвать новые противодействия наступательному эгоизму богатых. С развитием сетевых технологий и информационных взаимосвязей качественные изменения произошли в области осознания значительными массами людей действительной глубины противоречий между потенциалами развития высокоразвитых и бедных стран. И не случайно стали складываться радикально новые направления противодействия политике эгоистической глобализации, в том числе в форме, именуемой «терроризмом». Зародились «диссидентские» тенденции во внутренне целостной до сих пор экономической элите развитого мира. Стало чаще проявляться неприятие в кругах интеллигенции политики двойных стандартов, широко используемой развитыми странами: одних принципов для применимости внутри «золотого миллиарда» и других – для мира управляемой бедности.

На фоне продолжающегося роста благосостояния людей в развитых странах особенно выделяется и вызывает раздражение в обществе прогрессирующее распространение многих злокачественных явлений: коррупции, теневой экономики, жестокой преступности, сращивающейся с механизмами государственного управления и правоохранительными органами и т.п.

На встрече Президента России В.В.Путина в феврале 2003 г. с крупнейшими российскими предпринимателями в выступлениях была названа такая цифра: на коррупцию со стороны бизнеса в предыдущем 2002 году было истрачено 30 млрд. долларов, что равно 10-12% ВВП страны.1 Эксперты называют и существенно более высокие цифры коррупционных издержек. Если же говорить о теневой экономике, то ее масштабы в России соответствуют не менее 40% от ВВП. Но явления коррупции, теневых отношений и другие тенденции общественного разложения характерны не только для России и еще некоторых стран «не достаточно цивилизованного круга» как нередко это изображается в массовой литературе.

По данным австрийского экономиста Ф. Шнайдера, во второй половине 90-х годов прошлого века в развитых странах теневая экономика была эквивалентна в среднем 12% ВВП, в странах с переходной экономикой – 23%, в развивающихся странах – 39%. В странах Евросоюза не менее 10 млн. человек занято исключительно в теневой экономике, а в целом по ОЭСР – около 17 млн. По данным за 1998 г., страной с наиболее высокой долей теневого сектора является Греция – 29% ВВП. Ненамного отстают от нее Италия — 27,8%, Испания — 23,4 и Бельгия – 23,4%. В Ирландии, Канаде, Франции и Германии эта доля от 14,9 до 16,3%. Наиболее низкие показатели теневого сектора имеют Австрия – 9,1%, США – 8,9% и Швейцария – 8,0%. Но в США теневая экономика ежегодно создает товаров и услуг на 700 млрд. долл., в Италии – на 310, в Великобритании – на 190 млрд. долл. По оценке Интерпола, доходы от нелегального оборота наркотиков в мире (в расчете на 1999 г.) составили около 500 млрд. долл., что эквивалентно 8% объема мировой торговли.2

Хотя, как следует из приведенных цифр, развивающиеся страны и страны с переходной экономикой отличаются в целом более высоким уровнем теневых отношений, масштабы «коррозионных» явлений уже нетерпимо высоки и в развитых странах. Более того, есть множество оснований подозревать в качестве первоисточника такого рода явлений в мире именно стремление богатых и сильных стран, ведущих корпораций добиваться своих целей и сохранения лидерства любыми средствами, в том числе путем подкупа государственных служащих, особенно когда речь идет о политике на пространстве стран с менее развитой базой социального контроля.

Нередко можно встретиться с утверждениями, что только в ходе разделения на выигравших в конкурентной борьбе и проигравших, уступающих дорогу успеху, возможен прогресс в обществе, поскольку именно удачливые, богатые инвестируют развитие, в том числе обеспечивают вложения в общественную инфраструктуру и государственные и межгосударственные институты. Это соответствует действительности, но далеко не впрямую, а через социальные противоречия и в меру интересов соответствующих инвесторов.

Сегодняшняя ситуация в России хорошо иллюстрирует, что несмотря на обозначенную правительством приоритетность создания институтов нормальной рыночной экономики в реальности устойчиво проводится в жизнь линия на воспроизводство институциональных беспорядков, вполне устраивающих сложившуюся бизнес-элиту. «Поскольку у богатых, — пишут С.Гуриева и К.Сонина, — есть преимущество (и в создании частного охранного агентства, и в установлении связей с чиновниками), у них нет стимулов лоббировать создание хороших государственных институтов. Соответственно, нет спроса на хорошие институты – на защиту прав собственности и тем более на защиту конкуренции»3. И этой преобладающей мотивации в российском бизнесе пока нет необходимого противовеса. Он мог бы возникнуть из более массового развития предпринимательства, путем укрепления позиций среднего класса. Но малый бизнес сегодня «не может создавать политический спрос на хорошие институты – слишком мала пока его доля в экономике и слишком велики издержки координации»4.

В общем, при функционировании экономики на принципе методологического индивидуализма наблюдается все больше отклонений от благостных схем, предполагающих превращение конкурентной борьбы в социально-экономическое развитие. На самом деле, устанавливается все более нездоровая модель функционирования экономики, ограниченные блага и ресурсы перераспределяются в пользу богатых. Институциональные формы также не столько совершенствуются во имя социально-экономического развития, сколько приспосабливаются к обслуживанию меньшей части человеческого общества.

1 Эксперт. 2003. № 7. С. 8.

2 Глинкина С.П. Глобализация теневой экономики / Чиновникъ. 2001. № 2. С. 46-52.

3 Эксперт. 2003. № 24. С. 46.

4 Эксперт, 2003. № 24. С. 47.

Как исправлять неприемлемое

Исправление этих тенденций может быть, как уже говорилось, только на пути установления взаимопонимания и согласия народов на принципах, исключающих диктат элиты. Фактически эти принципы давно уже общепризнаны и в международном аспекте даже закреплены в таком авторитетом документе как Устав ООН. В нем, в частности, записаны следующие обязательства:

«Мы народы объединенных наций, преисполненные решимости

избавить грядущие поколения от бедствий войны, дважды в нашей жизни принесшей человечеству невыносимое горе, и

вновь утвердить веру в основные права человека, в достоинство и ценность человеческой личности…

И в этих целях проявлять терпимость и жить вместе, в мире друг с другом, как добрые соседи, и объединить наши силы для поддержания международного мира и безопасности…».

Эти принципы после Второй мировой войны довольно долго служили на практике относительному равноправию в международных отношениях и устойчивости мира, но с некоторых пор их стали активно забывать и попросту игнорировать. Произошло это изменение в подходах в результате устранения с мировой арены фактора СССР, который нес при всех недостатках существовавшей политической системы мощный противовес духу наступательного эгоизма стран, преуспевающих в экономической и политической конкуренции.

Начало третьего тысячелетия приоткрыло для большого числа людей цинизм моделей «либерально-рыночного» хозяйствования, насаждаемых в масштабе всего мирового хозяйства штабами транснационального капитала. Эти штабы, между тем, все более интегрировались с правительственными учреждениями наиболее сильной страны мира – США, а также в той или иной степени с институтами управления объединениями высокоразвитых стран. Причем некоторые из этих объединений все в большей мере вынуждены были направлять свое развитие на защитные меры от гегемонизма США, что демонстрируют, например, определенные аспекты политики Европейского Союза в последнее время. Сегодня многие исследователи надеются на такое развитие международных отношений, что новым балансом в мировой экономике станет рыночная конкуренция между крупными интеграциями высокоразвитых стран. Ближайшее время покажет, насколько реалистичны надежды такого рода.

Оптимизм на этом направлении гасится сохранением принципа эгоизма сильных как методологической базы отношений, что приходит во все большее противоречие с процессами включения более значительных масс населения мира в потребление ресурсов планеты. Поскольку среди перерабатываемых ресурсов находится и информационная составляющая, которая по самой своей природе не может не становиться и всеобщим достоянием, особенно в связи прогрессирующим с расширением сетевых технологий, то критическое отношение к эгоистическим стратегиям высокоразвитых стран все более расширяется.

Пока далекая, но …альтернатива

В этих условиях естественным является возобновление интереса в обществе к теориям и гипотезам, альтернативным методологическому индивидуализму. Одной из таковых является свод идей Питирима Сорокина, касающихся перехода мира к принципиально новой системе отношений.

Самый впечатляющий результат научного творчества П. Сорокина — его далекоидущий прогноз мировой социокультурной динамики. Наиболее существенный и для нашего времени вывод связан с показом бесперспективности так называемого «чувственного» (секулярного) социокультурного строя. Того строя, который характерен сегодня для высокоразвитых стран и который, между тем, Россия избрала в качестве «идеальной» модели в своих реформах. П. Сорокин убедительно показал, что сами базовые принципы секулярного строя — ориентация на удовлетворение материальных чувственных потребностей, на получение удовольствий, развлечений, по многим причинам, уже не могут иметь безусловной перспективы. Исчерпали себя и соответствующие научные концепции. Он обосновывает неизбежность утверждения нового, «интегрального» (как он его назвал) социокультурного строя.

Выводы П.Сорокина можно оспаривать, но невозможно проигнорировать. Для всех, кто серьезно осмысливает разработки, касающиеся интегрального строя, постиндустриального общества и вообще социальных перспектив, особый интерес должны представлять два принципиальных свойства будущего общества, выделенных П.Сорокиным. Во-первых, то, что серьезно понижается статус индивидуализма как основного мотивационного фактора существующего развитого общества. Новый строй, пишет П.Сорокин, должен воодушевляется не «борьбой за существование и взаимным соперничеством», а духом всеобщей дружбы и симпатии, неэгоистической любви и взаимной помощи.1 Во-вторых, базой нового строя должны стать современные научные знания и аккумулированная мудрость человечества.

Итак, вопросы перехода к экономике и обществу, базирующимся на знаниях, и вопросы характера отношений в будущем обществе органически взаимосвязаны. Возможны разные модели построения «экономики, базирующейся на знаниях» в зависимости от общественных предпочтений. Модель, предполагающая распространение на весь мир западнического индивидуализма и принципа подавления сильными менее удачливых, лишь один из вариантов устройства постиндустриального общества. Этот вариант устраивает тех, кто располагает основным накопленным богатством и силой на сегодня, но он не может отвечать перспективным интересам мира в целом.

2 Сорокин П.А. Главные тенденции нашего времени / Пер. с англ. — М.:Наука. 1997. С.75.

Преодолеть монополию на концепции

Известно, что на сегодня сложилась определенная монополия на глобальные разработки. Все, что считается истиной, произрастает из научных центров, поддерживаемых Западом. При всем кажущемся многообразии этих прогнозов они довольно просты по конструкции. Спасибо З.Бжезинскому, после выхода его новой книги «Великая шахматная доска» эта простота стала хорошо видимой для любого человека, умеющего читать. «Цель политики США, — пишет в частности автор, — должна без каких-либо оправданий состоять из двух частей: необходимости закрепить собственное господствующее положение… и необходимости создать геополитическую структуру, которая будет смягчать неизбежные потрясения и напряженность, вызванные социально-политическими переменами, в то же время формируя геополитическую сердцевину взаимной ответственности за управление миром без войн».

По сути, речь идет о том, что должно установиться довольно жесткое управление миром со стороны нескольких стран, опережающих всех на порядок по комфорту жизни. И эти эксклюзивные стандарты никто всерьез менять не собирается.

Вновь модель будущего оказывается «простой» и «красивой». Если составители таких прогнозов общественного порядка в них действительно верят, то, как говорится, бог им судья. Но ведь это отражается и на авторитете прогнозного обществоведения в целом, а также задает тональность в общем миропонимании. Думается, не так уж был не прав Панарин А.С., когда утверждал, что нынешнее чрезмерное усиление Запада в ущерб Востоку сопровождается (наряду с получаемыми текущими выгодами) примитивизацией мышления самого Запада, в частности, стратегического, геополитического мышления.1

Вариант мирового будущего, на принципе торжества «западнизма», как показывают оценки ряда серьезных исследователей, не способен сохранить относительное равновесие на Земле больше, чем на 50 лет. И это при идеальном условии, если «остальной мир» политически согласится с выраженными одной страной или узким кругом народов претензиями на господство, что мало вероятно.

Многие опасности для человечества в этом плане приоткрываются анализом истоков и последствий череды финансовых кризисов последнего времени. В разных кругах обсуждаются возможности регулирования таких валютно-финансовых возмущений из единого центра при посредстве глобальных информационных сетей. Одновременно приводились аргументы, что имевшие место региональные финансовые кризисы уже сейчас кем-то управляются и не без корысти. И в целом, если полагаться на такое управление из монопольного центра как на мировой стабилизатор, то надежность его призрачна. Талантливые хакеры уже сейчас способны преодолеть самые изощренные системы защиты. Вряд ли в выигрыше от монопольного положения в глобальной информационной сети всегда смогут быть одни и те же силы.

У России (особенно, если она сумеет объединиться в таких устремлениях с другими странами с оригинальной историей) есть шанс внести свой вклад в реконструкцию складывающегося однолинейного геополитического мышления. Может быть использован особый интегральный характер исторического прошлого страны и опыт преодоления новых сложных противоречий, с которыми нам пришлось столкнуться раньше других стран.

Сравнительная достаточность природно-ресурсного потенциала России не должна порождать беспечность. Ресурсы ископаемых находятся в труднодоступных местах, отягощаемых суровостью климатических условий. Нужно ориентироваться на политику сохранения ресурсного потенциала для будущего страны с акцентом на наукоемкие ресурсосберегающие технологии. Это еще более усиливает значимость для нашей страны общегосударственной научно-технологической политики.

Но есть ли у нас ресурс, позволяющий вносить вклад в формирование общества, базирующегося на творчестве и знаниях? Несомненно есть, и это базируется на достаточно богатом опыте научно-поисковых традиций в нашей стране. Они позволяют рассчитывать на умножение генерирования фундаментальных идей в области общественного устройства и новых технологий жизни людей. Очень важно всем вновь поверить в самим себя.

Хотя за последние 10 лет значительная часть наших научно-творческих кадров уехала за границу, потенциал свершения научных открытий, сориентированных на будущее, в стране с учетом ее специфических качеств и традиций огромен. Масштаб ресурсов России, объединяемый понятием «интеллектуальная собственность», независимые эксперты оценивают величиной около 400 млрд. долл.2 Было бы замечательно, если бы удалось «оплодотворить» эти познавательные возможности и традиции инновационно-предпринимательскими подходами с учетом опыта стран с западным менталитетом.

Может быть также обращен в новое качество исторически характерный для России стиль жизни, сочетающий в себе высокую духовность, склонность к глубоким творческим размышлениям с относительной скромностью быта и условий труда, отсутствием завышенных потребностей в комфорте.

Особого внимания к себе требует проблема более полного использования российского образовательного потенциала, который во многих отношениях сильнее, продуктивнее (с позиций требований постиндустриального общества), чем образовательные системы ряда стран Запада.

Наверное, не следует стесняться и в вопросе об активизации разработок, касающихся интеграции народов (и государств) на постсоветском пространстве. Эта тема, к сожалению, не относится сейчас к числу популярных, привлекающих внимание исследователей. Но на этом пути имеются огромные перспективы и для России и для прилегающих стран. Мне представляются весьма интересными недавно опубликованные размышления Р.С. Гринберга и Л.С. Косиковой о возможных тенденциях развития экономического сотрудничества на постсоветстком пространстве. Они справедливо констатируют, что медленное развитие данных тенденций в значительной мере вытекает из того, что сама Россия по отношению к партнерам по СНГ демонстрирует на практике непоследовательность в реализации стратегии интеграции. Подчеркивается, что с учетом всех и объективных и субъективных факторов эффективная модель региональной интеграции может состояться именно как «российско-центричная». Вместе с тем, перспективы сотрудничества ими видятся в разрезе нескольких возможных вариантов: прагматического, европоцентристского, евразийского, глобального.3

Может быть, с нашей точки зрения, рассмотрена в разных вариантах идея создания на территории б. СССР или на некоторой ее части системы институтов и даже межгосударственного правительства, которые бы адекватно постиндустриальной эпохе интегрировали усилия стран близких по уровню развития и по истории. Сегодня это выглядит фантазией чаще всего не потому, что не эффективно или не осуществимо по технологическим или историческим причинам. Отторжение идет на уровне политики, сконструированной зачастую искусственно. Можно применительно к этой теме перефразировать мысль П.Сорокина, приводимую им в конце книги «Главные тенденции нашего времени»: Как только наше общество или его лидеры серьезно решат построить такой порядок, им и всем станет ясно, что план этот вполне реализуем, что это не утопическая мечта.4

Неизбежность серьезного пересмотра привычных концепций индивидуально-предпринимательского механизма экономической динамики обуславливается сложным переплетением политических, социально-экономических и ресурсно-технологических проблем, обостряющихся теперь почти с каждым шагом высокоразвитых стран по потребительской траектории, требующей закрепления их лидирующего положения относительно остального мира. Несомненно, что и внутри элитарной группы народов мира рано или поздно начнется движение, направленное на поиск и формирование новых ориентиров и механизмов социально-экономического развития, соответствующих новым общечеловеческим идеалам образа жизни. Было бы оптимальным, если бы такой поиск как можно быстрее сомкнулся с альтернативными поисками народов, чувствующих себя эксплуатируемыми.

1 Панарин А.С. Двуполушарная структура мира: смысл дихотомии Восток-Запад / В сб.: Локальные цивилизации в ХХ1 век: столкновение или партнерство? — Материалы к Х Междисциплинарной дискуссии Кострома, 21 мая 1998 года. М., 1998. С. 91.

2 Поиск. 1997. 1-7 ноября. № 45. С. 3.

3 Гринберг Р.С., Косикова Л.С. Новые тенденции экономического сотрудничества на постсоветском пространстве. – В кн.: Россия в глобализирующемся мире: Политико-экономические очерки. М.:Наука. 2004. С. 447, 459-460.

4 Сорокин П.А. Главные тенденции нашего времени / Пер. с англ. — М.:Наука. 1997. С. 309-310.

Глава 12. Природно-технологические компоненты трансформаций

Сдвиги в уровне жизни народов происходят в результате серьезных изменений во взаимоотношениях общественного производства с природой. Долгое время силы природы выглядели неисчерпаемыми в сравнении со скромными масштабами производственных процессов и бытовой деятельности человека, что позволяло в течение веков доминировать экстенсивному расширению ресурсопотребления и воздействий на природу. Но этот период не мог быть бесконечным, и когда ощутимо дали о себе знать экологические противоречия, стало потребностью изыскивать новые способы и формы эксплуатации природы.

Научно-технологический фактор

Главные надежды, начиная с середины ХХ века, возлагаются в этом плане на инновационную деятельность человека и прогресс технологий. Предпочтительными стали такие научно-технические новшества, которые позволяли осваивать более глубокие силы природы и, повышая эффективность экономики, обеспечивать рост благосостояния людей с относительно меньшими ущербами для природы.

В начале 70-х годов ХХ в. в нашей стране многих поразили и воодушевили статьи в центральной печати академика В.А. Трапезникова (занимавшего тогда пост первого заместителя председателя ГКНТ СССР), в которых он показал, что темпы роста благосостояния народа в долгосрочном аспекте анализа совпадают с темпами научно-технологического развития страны, т.е. между численными выражениями этих темпов имеется высокая корреляция. Это было время, можно сказать, безоглядных надежд на прогресс. Использование новых технологий трактовалось как непротиворечивое и поступательное осуществление наукой функций непосредственной производительной силы. Новые технологии априори считались прогрессом. Конечная эффективность инновационных проектов при их анализе и отборе находилась далеко не на первом месте, не обращалось почти никакого внимания на экологические характеристики технологий. Можно утверждать, что для периода социалистического индустриального хозяйствования был характерным экстенсивный тип НТП, распространялись расточительные технологии ресурсопотребления.

Другие индустриально развитые страны, своевременно вставшие на путь интенсивного наукоемкого развития, во второй половине ХХ века заметно продвинулись в освоении ресурсоэкономных технологий. Этому способствовало наличие действенного конкурентно-рыночного хозяйственного механизма, а также особенности ресурсо-природной среды, например, отсутствие во многих индустриально развитых странах значительных богатств в недрах. Линия на ресурсосберегающие технологии в странах «большой семерки» отчетливо просматривается при анализе динамики энергоемкости ВВП в период 1970-1988 и 1992-1998 гг. Как видно из таблицы 12.1., этот показатель, который может считаться интегральным индикатором эффективности ресурсопотребления, снижался почти во всех высокоразвитых странах, особенно в 1970-1990 гг.

В США, например, распространение ресурсоэкономных технологий характеризовалось нарастающими во времени темпами: если за 1970-1980 гг. энерго- и нефтеемкость ВВП снизилась соответственно на 17 и 12%, то в 1980-1990 гг. – на 19,5 и 25,9%.

Таблица 12.1.

Динамика энергоемкости ВВП в ряде высокоразвитых стран1

Среднегодовые темпы снижения энергоемкости ВВП, %
1970-1988 1992-1998
Великобритания — 1,8 — 1,5
Германия — 1,2 — 1,3
Италия — 0,6 — 0,1
Канада — 0,7 — 1,1
США — 1,5 — 2,0
Франция — 1,0 0,0
Япония — 1,8 + 1,4

Энергоемкость российской экономики в 2000 г., по оценкам Всемирного банка, составляла 0,62 кг топлива в нефтяном эквиваленте на доллар ВВП (по ППС) при среднемировом показателе 0,22 кг. В то же время в США энергоемкость ВВП была на уровне 0,24 кг на каждый доллар, в Великобритании — 0,17 кг, во Франции – 0,18, Германии и Японии – 0,16, Италии – 0,12 кг на доллар.

Ресурсоемкость продукции и технологий в основных отраслях промышленности России в среднем была в 3-7 раз выше, чем в США, Германии и других высокоразвитых странах. Данное обстоятельство, по мнению ряда экспертов, выступает крайне негативным фактором, который ставит «под сомнение возможность расширения поставок на экспорт традиционной для России материалоемкой продукции, особенно на фоне инициируемого подтягивания уровня внутренних цен на первичное сырье и топливо к уровню мировых».2

Говоря о преимуществах высокоразвитого Запада в ресурсосбережении, будет однако не совсем правильным лишь констатировать сегодняшнее состояние дел относительно менее развитых стран. Необходимо оценивать долговременные и не всегда лежащие на поверхности причины, сформировавшие современную модель международного разделения труда.

Известно, что выделение из общей массы народов мира тех их общностей, которые объединяются теперь понятием «высокоразвитые страны», охватило длительный период истории, и оно подкреплялось с их стороны неустанными политическими действиями, военным и экономическим принуждением в адрес остального, более слабого мира. Вектор сил во взаимодействиях в течение мировой истории был таким, что разделение стран на поставщиков и потребителей природно-сырьевых ресурсов стало тождественным разделению мира на слаборазвитый и высокоразвитый. В результате такого распределения функций и сил сформировалась и закрепилась специфическая структура цен на товары и услуги. Сырьевые продукты реализуются и приобретаются по явно заниженной против реальной стоимости цене, тогда как товары наукоемкие, с высокой степенью переработки, а также квалифицированные услуги продаются по относительно завышенной цене.

Их этого вытекают фундаментальные следствия долговременного характера, которые определяют ориентиры и содержание экономической политики развитых стран. Прежде всего, поддерживается само разделение национальных экономик на высокотехнологичные, наукоемкие, с высокой долей добавленной стоимости в объеме продукции и на грязные, простые, с низкой величиной добавленной стоимости. Именно на базе опыта стран первой группы ученые обществоведы с увлечением пишут о «колоссальных возможностях» постиндустриального общества, молчаливо (однако) опуская из своих рассуждений сохраняющееся пространство грубых индустриальных и простых сельскохозяйственных производств в слаборазвитых странах, без которого постиндустриальные экономики развитого мира не смогли бы эффективно (для своих народов) существовать.

Еще одно следствие выражается в способах учета экономических результатов и затрат, применяемых в «экономике, базирующейся на знаниях». В этих областях хозяйствования при исчислении объемов продукции и услуг намного больше субъективных компонентов, что подталкивает к завышениям экономических результатов. Такие факты стали массовым явлением в ходе бума отраслей «хайтека» в США на рубеже ХХ и ХХI веков. Есть оценки, что доля этой «новой», оторванной от натуральных стоимостей экономики в США достигает, как минимум, 30% ВВП. Таким образом, самой искусственностью учета закладывается череда новых статистических искажений, которые приводят к завышению показателей производительности труда и эффективности в высокоразвитых странах и их некоторому искусственному занижению в странах развивающихся.

1 Экономист. 2003. № 4. С. 35.

2 Конкурентоспособность России в глобальной экономике. М.: Междунар. отношения. 2003. С. 191-193.

Характер природно-климатических условий

Серьезным обстоятельством, запутывающим проблему эффективности ресурсопотребления, является одностороннее толкование фактора природно-климатических условий проживания и жизнедеятельности людей в разных странах. Особенно неприятным образом это оборачивается для стран и народов, которые (как это характерно для России) проживают и ведут хозяйственную деятельность в более тяжелых, чем в среднем в высокоразвитом мире, географических и климатических условиях. Чисто экономические рыночные критерии, которыми призывают руководствоваться западные эксперты, на этих пространствах при оценке эффективности производства приводят к ошибочным заключениям, закрепляющим стратегическую подчиненность деятельности народов-аборигенов интересам мировой элиты.

На протяжении всей доступной для наблюдения истории климат благоприятствует достижению в среднем более высокой эффективности экономических процессов в странах Западной Европы, в США, Японии. И одновременно наши климатические условия отрицательно влияют на экономические рейтинги России в мире. Под воздействием климата складывается тот или иной характер размещения производительных сил и расселения народов. Для характеристики этих процессов в ряде публикаций последнего времени предложили определять средневзвешенную по численности жителей температуру на территориях. Американцы Ф. Хилл и К. Гэдди в нашумевшей книге «Сибирское проклятье: как коммунистическое планирование забросило Россию в холод» использовали показатель температуры на душу населения (ТДН), который ими рассчитывается на основе средних январских температур, взвешенных относительно распределения населения. По данному показателю Россия оказывается самой холодной страной в мире (-12,6°С), обгоняя Канаду (-8,9°С). Причем за последние сто лет ТДН в двух странах, по данным авторов, двигались в противоположных направлениях: в Канаде население и производственные мощности перемещались в более теплые регионы, в России же миллионы человек и добровольно и насильственно переселялись в Сибирь и другие холодные регионы. В книге делается вывод, что в условиях рыночной экономики, значительная часть российской промышленности, для которой в Сибирь направлялись трудовые ресурсы, экономически нежизнеспособна. Высказывается рекомендация исправлять эту «нерациональную» ситуацию путем поощрения переезда жителей Севера и Сибири в более благоприятные по климату места и путем перехода исключительно на вахтовые схемы извлечения до конца богатых полезных ископаемых, имеющихся в холодных регионах.

Рассуждения такого рода могут казаться экономически привлекательными, и они в той или иной форме не раз выдвигались и внутри нашей страны. Но они не могут получить поддержки российскими народами, хотя бы потому, что людские предпочтения по местам проживания в России никогда не формировались соображениями исключительно экономическими в западном понимании терминов «экономичность», «выгодность» и т.п. Все регионы России были во все времена в той или иной степени заселены народами, которые исповедовали свой собственный подход к стилю жизни. И если этот стиль не вяжется со стандартными представлениями об экономике и быте среднего современного американца, то отсюда не может вытекать никаких категорических выводов для жизни российских северян или сибиряков. К тому же сохранение экономической жизни на всей территории нашей страны имеет и геополитическую составляющую, связанную с решением задач национальной безопасности и т.п. Логика поведения «экономического» (в западном смысле) человека, не думающего ни о чем другом, кроме как о своих доходах, для обеспечения этой объективной и важной потребности российского народа не состоятельна.

Вместе с тем многие материалы и рассуждения, приведенные к книге американских исследователей, достаточно интересны и поучительны. Авторы обращают внимание на сам факт серьезного отличия российского климата от среднемировых господствующих представлений о «нормальных» климатических условий бизнеса. Уже это полезно для понимания объективных факторов, формирующих систему цен, например, на энергоресурсы внутри страны. Книга придает новые ракурсы для анализа эффективности размещения производительных сил на большой и уникальной территории нашей страны. Немаловажно и то, книга с новой стороны высвечивает стратегическую мотивацию США и других высокоразвитых стран (в данном случае в лице их экономистов и политологов) по выкачиванию природных ресурсов из регионов мира до конца с минимальными издержками по их добыче (имея в виду последующее использование основной части добытых ресурсов у себя, в развитых странах).

Природный потенциал

Известно, что Россия по обеспеченности природными богатствами выделяется в лучшую сторону среди многих других стран. По имеющимся международным исчислениям, запасы природных ресурсов в стране превыша­ют аналогичный показатель США в 2-3 раза, Германии — в 5-6 раз. Согласно данным ООН, в настоящее время величина основных разведан­ных полезных ископаемых РФ оценивается при­мерно в 30 трлн. долл., то есть свыше 200 тыс. долл. на одного российского жителя. По многим полезным ископаемым Россия занимает ведущее место в мире, в том числе по природному газу, нефти, углю, железным и марганцевым рудам, рудам цветных металлов.1

Данные ресурсы вовлекаются в экономический оборот, как правило, при относительно заниженных (против высокоразвитых стран) расходах на оплату труда. Поэтому добыча ресурсов в России и продажа их за рубеж по мировым ценам в текущем плане обеспечивают высокую доходность для предпринимателей и соответственно ориентирует инвесторов. Это поощряет развитие так называемой «голландской болезни», когда экономически закрепляется сырьевая специализация страны. Высокая обеспеченность относительно дешевыми по характеру добычи природными ресурсами на фоне низкого уровня технологического обеспечения производства, как замечают специалисты по мировой экономике, служит фактором неэффективного их использования. В самом деле, по дешевизне электроэнергии, потребляемой промышленностью, Россия занимала второе место среди 59 стран, включенных в 2002 г. Мировым экономическим форумом в рейтинг конкурентоспособности по этому показателю. Один киловатт-час электроэнергии в Японии обходится более чем в 7 раз дороже, чем в России, в Италии – в 4,4 раза, Бразилии – в 2,8 раза, Республике Корея – в 2,6 раза, Польше, Великобритании и США – в 2,4 раза, в Германии – в 2 раза, Франции – в 1,9 раза2.

Понятно, что в этих условиях стимулы к размещению и развитию в России энергоемких производств усиливаются. Ослабляется заинтересованность в устранении потерь и излишеств в энергопотреблении. Многие эксперты и политики, особенно зарубежные, прямо из этого заключают, что России надо немедленно подтянуть внутренние цены на электроэнергию и первичные энергоносители до уровня мировых, утверждая, что это подстегнет к внедрению ресурсоэкономных технологий.

В принципе, конечно, невозможно отрицать логичность таких аргументов. Но правильнее будет исходить из реального расклада конкурентных интересов в мире в данное конкретное время. Именно из более низких внутренних цен на энергоносители (в условиях жесткого давления внешних партнеров по ценам в области интеллектуальных продуктов и технологий) Россия пока извлекает важные конкурентные преимущества при продаже на мировых рынках своих экспортных товаров. Расстаться с ними в одночасье под давлением извне, не получая никаких компенсаций от заинтересованных партнеров, было бы неразумно. Необходимо также учитывать очень важную социальную функцию относительно низких внутренних цен на энергоносители в России в связи с существенно более суровым в среднем зимним климатом по сравнению с другими странами.

1 Л.Горичева. Естественно-природные условия развития национальных хозяйств России и Западной Европы / Мировая экономика и международные отношения. 2004. № 2. С. 53.

2 См.: Конкурентоспособность России в глобальной экономике. – М.: Междунар. Отношения. 2003. С. 191.

Уровень энергообеспеченности труда и быта

Проводя политику ресурсосбережения в России, диктуемую глобальными тенденциями, нельзя забывать о фундаментальной зависимости уровня экономического развития современных стран от уровня энергообеспеченности труда и быта их народов.

В таблице 12.2 (которая составлена на основе данных Госкомстата РФ) выделены показатели, характеризующие уровень энергообеспеченности жизнедеятельности людей по некоторым достаточно сильным странах мира. Видно, что Россия находится в этой области на уровне показателей ряда высокоразвитых европейских стран, таких как Великобритания, Франция, Бельгия. Но из этих сопоставлений, конечно, нельзя делать какие-то прямые выводы, не учитывая, например, факт больших различий в климатических условиях. В странах с климатом более или менее сопоставимым российскому показатели потребления энергии на душу населения намного выше, чем в России.

По более широкому кругу стран мира данные о душевом потреблении электроэнергии можно найти в годичных отчетах о мировом развитии, публикуемых Всемирным банком. Согласно этому источнику, по состоянию на 1997 год уровень потребления электроэнергии на душу населения в России составлял 3981 КВт-час, тогда как в США 11822 КВт-час, при среднем потреблении электроэнергии на душу населения в мире – 2053 КВт-час, а в странах с низкими доходами – только 357 КВт-час. Характерно, что в развитых странах с относительно близким к российскому климатом показатель душевого электропотребления был радикально выше: в Канаде – 15829, а в Норвегии – 23499 КВт-час.

Таблица 12.2.

Потребление энергии на душу населения в различных странах мира

Потребление электроэнергии на душу населения,

кВт-ч

Потребление энергии

(в нефтяном эквиваленте)

на душу населения, кг

1980 1998 1980 1997
Россия 5884 5934* 5494 4307
Австрия 4807 7110 3105 3439
Бельгия 4837 8167 4682 5611
Великобритания 4704 6048 3574 3863
Дания 4674 7749 3852 3994
Норвегия 20107 26398 4600 5501
Финляндия 8351 13616 5316 6435
Франция 4618 8682 3528 4224
Швеция 11357 17880 4932 5869
Китай 307 891** 610 907
Япония 4944 8074** 2967 4084
Бразилия 1145 2026** 896 1051
Канада 14132 18574 7848 7930
США 10204 14182 7973 8076
Австралия 6599 9820** 4790 5484

* 2000 г.

** 1996 г.

Заметим также, что в дореформенном 1990 году в России (согласно таблицам в отчете Всемирного банка) потреблялось электроэнергии – 5821 КВт-час на душу населения, т.е. душевое электропотребление снизилось у нас относительно 1990 года на 31,6%. Или, иначе, в дореформенном 1990 году потреблялось электроэнергии на душу населения на 46,2% больше, чем сейчас.

Особенности природно-климатических условий России слишком существенны, чтобы можно было переносить на нашу территорию характерные для всех высокоразвитых стран представления об энергоемкости производства и быта. По данным академика Моисеева Н.Н., для того чтобы обеспечить нашему населению европейский уровень жизни, надо тратить на человека 18 т. условного топлива в год, тогда как в Европе расходуется только 5-6 тонн, а в Японии – 3,5 тонны.1

Добыча, реализация и потребление объективно ограниченных природных ресурсов, крайне неравномерно распределенных по странам мира, сегодня уже не может осуществляться по однажды сложившимся в высокоразвитых странах удельным нормативам. Эти нормативы абсолютно не достижимы при ситуации, предполагающей «подтягивание» стандартов жизни всего человечества до уровня «элитарных» народов, составляющих по численности людей не более 20%. Невозможно также в сколько-нибудь длительном режиме сохранение сложившейся специфической структуры в разделении труда и факторов производства, когда миру навязывается представление, что нынешние «чемпионы производительности» будто бы вполне заслуженно пользуются преимуществами высокой ресурсовооруженности.

О динамике по годам фактора энергообеспеченности жизни людей в различных странах можно составить представление на основе публикуемых данных о масштабах производства электроэнергии в расчете на душу населения (см. таблицу 12.3)2. Практически во всех странах, помещенных в таблицу, кроме России, в последнее десятилетие ХХ века душевое производство электроэнергии устойчиво нарастало. В России же душевое производство электроэнергии по сравнению с дореформенным 1990 годом упало к 1998 году на 23 процентных пункта и только после 1999 г. начало вновь расти, но оно еще далеко до восстановления уровня 1990 г.

Таблица 12.3.

Производство электроэнергии на душу населения в различных странах3 (киловатт-часов)

1990 1995 1996 1997 1998 1999 2000
Россия* 7297 5805 5734 5663 5631 5784 6030
Австрия 6472 7032 6805 7043 7107 7466 7620
Бельгия 7108 7345 7496 7757 8146 8260 8185
Великобритания 5556 5700 5908 5852 6047 6165 6255
Германия 6577 6781 6722 6784 6765 6863
Дания 5052 7037 10177 8382 7753 7302 6783
Испания 3906 4261 4442 4755 4961 5299 5640
Италия 3761 4214 4260 4372 4511 4609 4778
Норвегия 28731 28220 23901 25344 26399 27499 31827
Финляндия 10879 12509 13536 13459 13623 13437 13510
Франция 7406 8495 8790 8602 8682 8875 9142
Чехия 6037 5889 6229 6269 6324 6292 7151
Швейцария 8312 8959 8042 8848 8862 9748 9191
Швеция 17056 16799 15903 16895 17883 17523 16381
Китай 538 825 876 912 929 978 1030
Япония 6939 7889 8026 8250 8277 8383 8395
Бразилия 1542 1769 1845 1926 1989 2010 2082
Канада 18132 18992 19264 18990 18541 18927 19011
США 12794 13633 13866 13800 14168 14436 14419
Австралия 9090 9594 9703 9879 10389 10724 11031

* 2001 г. — 6157 кВт-ч.

Сопоставление уровней и динамики душевого производства электроэнергии по странам говорит о том, что для России задача наращивания производства электроэнергии для собственных нужд и вообще увеличения энергопотребления будет в ходе дальнейших трансформаций страны весьма актуальной. Значение для нас этой задачи нельзя принижать ссылками на ее видимое противоречие курсу на ресурсосбережение. Параметры количества и качества здесь находятся в очень сложных взаимоотношениях, и в итоге уровень энергопотребления предопределяет положение, занимаемое соответствующими странами в экономической иерархии. Достигнутая энерговооруженности труда обычно определяет собою уровень возможных технологий, а ими задается уровень энергоэффективности (и всей ресурсоотдачи) в производстве и в национальном хозяйстве в целом. Вся практика повышения энерговооруженности экономического развития в США и других высокоразвитых странах мира является подтверждением прямого и опосредованного воздействия этого процесса на качество экономики и жизни. Необходимость в наращивании производства в топливно-энергетическом секторе в России предопределяется и реально более высокими, чем в среднем в мире потребностями для обогрева и освещения жилищ и производственных помещений.

Курс на ресурсосбережение и курс на повышение интенсивности энерго- и ресурсопотребления должны обеспечиваться не просто на основе задаваемых извне нормативов, а быть результатом оптимизации социально-экономической политики страны. В стратегическом плане сочетание этих двух линий должно определяться прежде всего логикой реализации долговременных экономических и политических интересов нашей конкретной страны и только во вторичном, экспертном порядке оно может корректироваться внешними данными.

1 Российская газета. 1999. 8 июля.

2 Различие показателя производства от показателя потребления энергии на душу населения можно при этом оценить исходя из применяемой статистическими органами методики их учета. Обычно потребление энергии определяется как объем местного производства первичных энергоносителей в данной стране плюс импорт и изменение запасов, за вычетом экспорта и энергоносителей, находящихся в международном морском транзите.

3 По данным Госкомстата РФ.

Экологический аспект

При достаточно очевидном преимуществе высокоразвитых стран в области ресурсосберегающих технологий перед Россией и развивающимися странами нельзя, однако, полагать, что первые могут служит прямым ориентиром для вторых. Характер ресурсопотребления в мире в целом остается хищническим, и это предопределяется огромной своекорыстной нагрузкой на природу, создаваемой именно высокоразвитыми странами. Пропорция 80% к 20% весьма жестко и устойчиво разделяет мир на высокоразвитые и слаборазвитые страны по количеству первичных ресурсов, потребляемых их народами. Данная несправедливость оказывается тем более несуразной, что по численности населения, сосредоточенного в высокоразвитом и слаборазвитом мире, пропорция количественно такая же, но в обратной последовательности цифр, а именно 20 к 80. Невозможно игнорировать реальность, что четвертая часть населения Земли, а это 1,6 млрд. человек, даже сегодня (согласно докладу Международного энергетического агентства) не имеет доступа к электроэнергии, и из них 80% проживают в сельской местности.

Соответственно пропорции 80 к 20, на высокоразвитые страны приходится и основной ущерб, наносимый природе. По имеющимся данным, в странах «золотого миллиарда», где как раз проживает около 20% населения планеты и где сформиро­валось подаваемое как пример «общество потребления», образуется не менее 75% всех отходов от хозяйственной деятельности.

Таблица 12.4 показывает масштабы и динамику удельных выбросов такого серьезно загрязняющего природу фактора, как двуокись углерода по ряду индустриально развитых стран. Видно, что США, Канада, Австралия, а в Европе – Бельгия, Финляндия – очевидные «лидеры» по выбросам в атмосферу двуокиси углерода.

Таблица 12.4.

Выбросы двуокиси углерода в результате сжигания топлива*

(на душу населения, тонн)

1990 1995 1996 1997 1998 1999
Австрия 7,6 7,3 7,7 7,9 7,6 7,5
Бельгия 10,7 11,3 12,0 11,7 12,0 11,6
Великобритания 9,9 9,4 9,6 9,1 9,3 9,0
Германия 10,6 10,9 10,6 10,5 10,0
Дания 9,9 11,0 13,3 11,4 10,8 10,0
Нидерланды 10,5 11,1 11,5 11,2 10,9 10,5
Россия 10,3 10,2 9,9 9,6
Финляндия 10,7 10,8 12,7 12,3 11,6 11,2
Франция 6,5 6,0 6,4 6,,0 6,4 6,0
Канада 15,2 15,3 15,6 16,0 15,8 16,0
США 19,4 19,5 19,8 20,5 20,1 20,5
Австралия 15,1 15,4 16,3 16,8 16,6 17,0

* По данным Госкомстата РФ

Общий уровень технологий использования исходных ресурсов природы абсолютно далек от достижения какого-то подобия рациональности. Пока только 5 –10% всего добываемого и получаемого сырья переходит в конечную продукцию, а 90 – 95% исходных ресурсов в процессе переработки превращается в прямые отходы. По состоянию на конец ХХ века в мире годовое количество твердых отходов, порождаемых хозяйственной деятельностью человека, характеризовалось цифрой примерно 100 млрд. т, и прогнозировалось их увеличение к 2025 году еще в 4 – 5 раз.

Экологические критерии не напрасно все более накаляют атмосферу дискуссий на мировых форумах о будущем человечества. «Природный фактор, — пишет проф. Ю.В.Яковец, — становится основой рациональной глобализации, диалога и партнерства цивилизаций в ХХ1 веке в неразрывном единстве с фактором инеллектуально-технологическим. Роковая альтернатива: либо человечество сумеет переломить траекторию скатывания к экологически-техногенной пропасти, либо ему суждено исчезнуть с лица планеты Земля»1.

1 Яковец Ю.В. Рента, антирента, кавзирента в глобально-цивилизационном измерении. – М.:ИКЦ «Академкнига», 2003, с. 28.

Борьба за ресурсные приоритеты

Вместо диалога и партнерства цивилизаций в современном мире пока идет скрытая, а все чаще уже и явная борьба за ресурсные приоритеты в рамках текущей политики и ближайшей перспективы. Более или менее далеко в будущее в этом вопросе заглядывают лишь отдельные мыслители, причем только немногие из них в состоянии преодолеть ангажированность, задаваемую интересами богатого меньшинства в мире.

В господствующих на сегодня концепциях глобализации мировой экономики и международных отношений в тех аспектах, которые касаются природных ресурсов, нетрудно разглядеть весьма эгоистический ответ высокоразвитых стран на экологические вызовы времени. Он подразумевает распространение на все отношения по добыче природных ресурсов и перераспределению основных факторов-ресурсов в мире законов таких рыночных отношений, которые уже закрепили в себе особые приоритеты центров мировой силы. Более того, данные приоритеты без особых стеснений в последнее время поддерживаются не собственно рыночными механизмами в классическом виде, а довольно грубой силой, в том числе и военной.

В этом контексте более понятной становится мотивация поведения ряда субъектов глобальной экономической политики, являющихся внешней по отношению к России силой, когда они пытаются вытолкнуть наши народы за пределы сообщества, «достойного» приобщения к современным технологиям переработки ограниченных природных ресурсов. Она при внимательном анализе обнаруживается и в концептуальных конструкциях, рекомендуемых внешними консультантами в качестве образцовых программ и институциональных схем при организации трансформационных процессов в России. Данная мотивация внешних субъектов никак не противоречит принципам рыночного поведения, получающим и общемировое распространение в ходе глобализации, хотя и выглядит в наших глазах несправедливой. Но рыночные законы перестают быть таковыми, если в поведении субъектов рынка начинает доминировать не их эгоистические интересы, а абстрактные законы «справедливости». По поводу этого эгоизма можно возмущаться, но обвинения на моральном уровне против такой политики не очень действенны в сегодняшней практике. Противовесом может быть только собственная продуманная стратегия России, базирующаяся на осознании и отстаивании стратегических национальных экономических интересов.

Международные регулирующие акты в области экологии способны и пытаются разрешить возникающие острые противоречия природопользования. Надежды возлагаются, например, на Киотский протокол, определяющий, в частности, экономическое регулирование квот на выбросы продуктов производственной деятельности в атмосферу. Но и в нем все чаще эксперты отмечают присутствие односторонних интересов ряда высокоразвитых стран, особенно западноевропейских.

Тенденция решать все более острые экологические проблемы мира без ущерба для достигнутого благосостояния высокоразвитых стран, а, стало быть, за счет стратегических интересов иных стран с усиливающейся очевидностью просматривается в поведении лидеров мирового развития. Уровень сохранности естественных экосистем в разных странах и регионах мира на стыке тысячелетий характеризовался экспертами следующим образом: Канада и Россия — 65%, Китай — 20%, Индонезия — 7%, США — 5%, Европа (без России) — 4%, Индия — 1%, Япония практически 0%. И надо признать, что из высокоразвитых стран лишь, пожалуй, Япония уже демонстрирует нечто боле или менее радикальное в переходе на экономичные и безотходные технологии ресурсопотребления.

Состояние ресурсного потенциала Планеты и прогнозы его изменения в привязке к возможным вариантам социально-экономической динамики в мире становятся конституирующими началами для определения институциональных рамок человеческого будущего. Однако эти данные до сих пор не являются предметом первоочередной озабоченности лидеров стран и других субъектов и органов, принимающих практически значимые для народов социально-политические и хозяйственные решения. Более того, эти данные не очень афишируются и во многом, в том числе и по причинам слабой изученности, являются противоречивыми. По поводу всей совокупности стратегически важных минерально-сырьевых ресурсов публикуемые сведения об их состоянии и запасах никогда не являются окончательными. Причем они отдельными странами засекречиваются, а иногда и сознательно искажаются. Относительно более достоверны и широко публикуются сведения о топливно-энергетических ресурсах, хотя и они не является бесспорными.

В широкой печати, приводились прогнозные данные относительно мировых геологических запасов минерального топлива, согласно которым они исчисляются величиной 12–13 трлн. т. При рациональных масштабах добычи данных ресурсов могло бы хватить на 1000 лет. Указанные запасы состоят из угля (до 60%), нефти и газа (около 27%), а также сланцев и торфа1.

Оценки наиболее экономически значимого на сегодня энергетического ресурса – нефти чаще всего в публикациях опираются на представление, что ее мировые запасы составляют примерно 1000 миллиарда баррелей. Учитывая, что с 1859 г., когда в штате Пенсильвания (США) была пробурена первая в мире скважина, люди сумели извлечь из недр порядка 740-750 миллиардов баррелей нефти, можно рассчитать, что при нынешних темпах потребления запасы нефти закончатся в течение примерно 45 лет. По данным профессора В.Попова, в США собственного «черного золота» осталось на 11 лет, а в России, по строгим оценкам, на 22-24 года. К 2040 году мировая добыча нефти составит лишь 57% к уровню 2000 года, причем 70% нефтедобычи придется на мусульманские страны.

В связи с резким ухудшением в России в годы реформ государственного управления природопользованием и свертыванием работ геологоразведочных работ некоторые авторитетные эксперты утверждают, что до 2025 года, если не последует энергичных мер, почти полностью будут исчерпаны разведанные запасы нефти, газа, свинца, три четверти запасов молибдена, никеля, меди, олова. Запасы же алмазов, золота, серебра, цинка исчерпаются еще раньше2.

Развернутую информацию о состоянии, прогнозах и противоречиях мирового потребления и производства первичных энергоресурсов приводят в довольно обстоятельной статье на эту тему Н. Байков и Г.Безмельницына3. Они обращают внимание на неизбежное увеличение темпов потребления энергоресурсов в таких странах как Китай и вообще в развивающихся странах, что, видимо, резко изменит все представления об энергопотенциале мира в будущем. Любопытны приводимые в статье фактические и прогнозные среднегодовые темпы прироста первичных энергоресурсов (ПЭР), накладываемые на соответствующие параметры прироста ВВП по основным регионам и некоторым странам мира (см. таблицу 12.5).

Таблица 12.5.

Среднегодовые темпы прироста ВВП (в числителе) и потребления первичных энергоресурсов (в знаменателе) по группам стран мира, %

1991-2000 гг. 2001-2010 гг. 2011-2020 гг.
Промышленно развитые страны 2.2/1.55 2.5/1.05 2.6/0.9
в том числе США 3.0/1.25 2.9/1.30 2.7/1.0
Развивающиеся страны 4.9/3.45 4.9/3.2 4.7/3.0
в том числе КНР 9.1/3.0 7.4/3.20 6.6/3.1
Страны СНГ и Восточной Европы -2.9/-3.50 3.5/1.10 5.5/1.2
в том числе Россия -4.5/-3.0 4.5/1.35 5.5/1.1
Мир в целом 2.6/1.15 3.2/2.0 3.8/1.9

За счет значительного наращивания объемов потребления ПЭР в развивающихся странах их доля в мировом энергопотреблении, по приведенному прогнозу, вырастет с 25 до 43%. Соответствено, доля промышленно развитых стран снизится с 53 до 46%, а доля России упадет с 10% в 1990 г. до примерно 6% в 2020 г. Последнее, разумеется, не может считаться для нас удовлетворительным. Нельзя не обратить внимания на следующий компонент прогноза. Хотя в развивающихся странах, включая КНР, в период 2001-2020 гг. и будет происходить рост душевого потребления ПЭР, его уровень будет на порядок ниже, чем в промыш­ленно развитых странах в целом и особенно в США. Так, в 1990 г. среднедушевое потребление ПЭР по развивающимся странам было меньше, чем в США в 15 раз, а к 2020 г. этот разрыв будет снижен до девятикратного.

Даже из этого, достаточно эволюционного прогноза вытекает заключение, что по мере дальнейшего сокращения разрыва между лидерами и догоняющими уже к середине XXI столетия мир встанет перед сложнейшей проблемой обеспечения традиционными источ­никами энергии. В результате же сжигания огромных объе­мов органического топлива человечество оказывается перед фактом экологической ката­строфы. Все это еще более обострится, если Китай, Индия, другие многонаселенные развивающиеся страны усилят свои претензии на приобщение к стандартам ресурсопотребления высокоразвитых стран. Значит, вопрос о перехо­де к принципиально новым схемам и технологиям, а также иным отношениям в области производства и потребления энергии в мире должен со всей принципиальностью ставиться уже сейчас.

В мировых прогнозах на ближайшие двадцать лет предполагается, что в совокупном объеме потребления и производства ПЭР лидирующее положение как и в предшествующие десятилетия, сохранится за нефтью. Причем, практически весь прирост ее потребления в промышленно развитых странах будет направлен на нужды транспорта. Не просматривается заметного роста ресурсов гидроэнергии и других возобно­вляемых источников энергии в общем балансе энергопотребления.

Мировой потенциал гидроэнергетики (использование которого экономически оправдано при современных технологиях) ныне достигает порядка 10 трлн. кВт-ч, и уровень его использования составляет примерно 21%. Степень освоения гидроэнергетического потенциала в Западной и Центральной Европе находится на уровне 70%, в Северной Америке –38%, в России – 20%. Задействование гидроэнергетического потенциала сопряжено с большими капитальными затратами и тянет за собой шлейф долговременных не очень изученных экологических последствий, затрагивает не менее важную, чем энергетика проблему потребностей человечества в воде.

Главным источником пресной воды остаются реки, чьи годовые ресурсы составляют около 50 тыс. кубических км, из этого количества реально можно использовать менее половины. По данным на конец ХХ века объем мирового потребления воды приблизился к четверти всех принципиально доступных к использованию водных ресурсов планеты. В России достигнутый уровень водопотребления составляет примерно 2,5% всего речного стока. А в США потребление воды достигает уже почти 30% среднегодового поверхностного стока американских рек, при том, что одна пятая потребностей в воде в этой стране покрывается за счет подземных вод.

Не менее критичным ресурсом чем вода является для человечества его потребность в чистом воздухе. А достаточность воздуха зависит от состояния и воспроизводства растительности на земле, особенно от состояния лесных массивов и потребления древесины на производственные и бытовые нужды. Из 40 млн. кв. км площади, покрытой в мире лесом, Россия сосредотачивает на своей территории более 20% этих площадей, Бразилия – около 8, Канада – 6,5, США — 5%. Из общих запасов древесины на корню в лесах мира наибольшая их часть (23%) сосредоточена в России. Но, к сожалению, именно в последнее время в России необыкновенно расширилась хищническая порубка лесов с незаконной переправкой древесины за пределы страны, резко увеличились ущербы от лесных пожаров.

Значительные природные богатства, дарованные судьбой России, вовлекаются в хозяйственное потребление за последнее время с возрастающей интенсивностью, но все с меньшей пользой для самой страны и ее населения. Перефразируя грибоедовскую формулу «горе от ума», с горечью приходится восклицать о «бедах» для страны, вытекающих из ее «богатства». Хотя процессы трансформаций в России изначально вынашивались из побуждений преодолеть бесхозяйственность и серьезно повысить эффективность преобразований сырья в конечную продукцию4, они привели на деле к нарастанию противоречий неэффективного ресурсопотребления. Внутренней заинтересованности в ресурсоэкономных технологиях нисколько не прибавилось. Зато явно добавились алчные устремления извлечь из российской природы быстрые дивиденды на базе псевдопредпринимательских мотиваций. Наряду с внутристрановыми причинами такое направление ресурсопотребления намного более активно чем в дореформенное время стало стимулироваться внешним давлением, произрастающим из ущербной для России геополитической ситуации и из резкого обострения проблемы конечности ресурсной базы, находящейся в прямом распоряжении стран-лидеров мировой экономики и их ТНК. Россия, ее недра и богатая территория на фоне ресурсных ограничений выглядит слишком лакомым пространством для маневров разного толка со стороны наиболее сильных и активных фигур в мирохозяйственных взаимодействиях. Такому же прессу все чаще подвергаются и другие обладатели ресурсного потенциала из числа недостаточно развитых стран.

1 Мировая экономика/ Под ред. проф. А.С. Булатова. — М.: Юристь, 2000, с. 114.

2 Козловский Е. Недра на вывоз – оптом и в розницу. – Российская Федерация сегодня, 2004, № 7, с. 44.

3 Мировая экономика и международные отношения, 2003, № 5, с. 44-52.

4 Вспомним зажигательные статьи В.Селюнина, Н.Шмелева и др. в конце 80-х годов.

Шансы на будущее

Нужно подчеркнуть, что современные и нарастающие эколого-экономические проблемы в мире не имеют шансов удовлетворительного решения на путях количественного перераспределения ресурсного потенциала, особенно, если будет сохраняться стремление прибегать к «испытанному» прошлой практикой силовому давлению лидеров на народы, представляющиеся «слабыми». До сих пор отстающим в ресурсопотреблении странам, если и удается отвоевывать для себя какие-то части ресурсного потенциала, то это не является результатом технологических прорывов, а осуществляется количественно-эволюционным путем. Отставание в уровне технологий переработки и потребления первичных ресурсов между развитыми и развивающимися странами остается принципиальным. Об этом, в частности, красноречиво говорит динамика показателя энергоемкости ВВП по группам стран между 1990 и 2000 годами и прогнозные цифры до 2020 г. (таблица 12.6).

Таблица 12.6

Изменение энергоемкости ВВП по группам стран,

т у.т. на 1 тыс. долл.1

1990г. 1995 г. 2000г. 2010 г. 2020 г.
Промышленно развитые страны 0.39 0.37 0.36 0.29 0.23
Развивающиеся страны 0.82 0.80 0.71 0.66 0.56
Россия 1.27 1.51 1.47 1.07 0.78

Если в 1990 г. отрыв развитых стран по уровню энергоемкости ВВП составлял 2,1 раза, то ожидается, что в 2020 г. он будет более чем в 2,4 раза. И, конечно, ни в какие удовлетворительные рамки не вписываются приведенные в таблице прогнозные параметры энергоемкости ВВП для России, хотя, как уже не раз говорилось, на относительно более высокий уровень энергоемкости ВВП не может не влиять извинительным образом суровость российского климата.

Приемлемые для всего мира стратегические перспективы в природно-ресурсной области могут сложиться только в случае одновременного осуществления серьезных перемен по двум направлениям.

Во-первых, должен быть придан качественно новый размах разработке и распространению малоотходных и безотходных технологий. Наступило время, когда научно-технологические факторы нельзя направлять на покорение природы, они, напротив, должны быть условием сохранения и воспроизводства природы как естественной для жизни человека среды. Значит, природно-технологические компоненты должны органически войти в содержание трансформации экономических систем всех стран мира. Причем, распространение малоотходных и безотходных технологий вширь уже не может базироваться только на «испытанных» рыночной практикой принципах конкурентной борьбы и дискриминации сильных слабыми, а должно включать и иные общественные механизмы выравнивания стран по технологиям ресурсопотребления.

Во-вторых, регулирование отношений в области природопользования в масштабах глобального мирового хозяйства должно в существенно большей степени (по сравнению с теперешней ситуацией) базироваться не на принципах силы партнеров и элитарности стран и народов, а на принципах общепланетарной долговременной эффективности.

Общее состояние природно-экономической системы в мире по мере развития основных стран и регионов в традиционном понимании прогресса явно не улучшается, а идет в сторону истощения природного комплекса. В условиях сохранения потребительских подходов к своему благосостоянию среди народов и верхушки высокоразвитых стран, потребляющих 4/5 от объема исходных ресурсов мира, ежегодно вовлекаемых в совокупный воспроизводственный цикл, будет усиливаться давление на страны, в которых подобно России остается запас еще незадейственных ресурсов и общий природный потенциал находится в состоянии допустимого экологического баланса с производством.

Это давление будет осуществляться, во-первых, в направлении понижения запросов на собственное (внутреннее) потребление энергии и иных ресурсов и продуктов. Стало быть, и далее будут поощряться специфические подходы к разработкам сценариев будущего, в которых предполагаемые трансформационные меры при их фактической реализации будут содержать тренд разрушения производительных сил, включая и уменьшение численности коренного населения данных стран. Можно ожидать, что обоснованиям такого рода сценариев будет придаваться весьма привлекательная по аргументации форма, хотя они по сути являются псевдонаучными. Данные подходы будут активизироваться по мере превращения в реальных претендентов на значительные природные ресурсы крупных развивающихся стран типа Китая и Индии. Уже в конце 2003 г. по объемам потребления «черного золота» — нефти Китай со второго места в мире оттеснил Японию.

Во-вторых, будет продолжаться линия на формирование механизмов международных отношений, заинтересовывающих страны с высоким природным потенциалом продавать свои квоты по выбросам во внешнюю среду отходов производственно-бытовой деятельности более развитым странам. Кажущаяся экономическая выгодность таких сделок для обеих сторон на самом деле будет оборачиваться не только усиливающимися тисками для продавцов квот, исключающими их самостоятельное развитие в будущем, но и ускорит приближение трагических развязок мировых экологических проблем.

Надо отчетливо представлять, что такого рода идеи (ввиду их крайней актуальности для высокоразвитой части мирового сообщества) будут активно проникать в трансформационные концепции и программы, разрабатываемые для развивающихся стран и стран «с переходной экономикой». А поскольку, как писал О.Бальзак, «идеи могут быть обезврежены только идеями», таким странам как Россия нужно сохранять и всячески поощрять собственный исследовательский потенциал, способный продуцировать фундаментальные представления о будущем устройстве экономики, природы и общества, учитывающие и обеспечивающие равным образом долговременные интересы своего народа.

1 Мировая экономика и международные отношения, 2003, № 5, с. 44-52.

Глава 13. Траектории обеспечения надежного будущего

В результате бурного продвижения человечества по пути потребительского общества оно на определенном этапе в своем развитии перешло допустимые экологичес­кие пределы, определяемые естественной емкостью природы. Закончился длительный период кажущейся независимости жизни людей от законов биосферы, и ныне человечество обязано со всей серьезностью уважать эти за­коны. Но сильнее стала и обратная линия связи: от хозяйственной активности человечества и применяемых технологий производства и быта зависима сама судьба биосферы. Таким образом, человеческое будущее на Земле и надежды на прогресс едва ли не целиком определяются характером отношений людского сообщества к природе.

Экологический императив и рыночная экспансия

Н.Н. Моисеев, конкретизируя идеи В.И.Вернадского о развитии неосферы, сформулировал применительно к новому состоянию природы и общества «экологический императив» как требование создать условия для оптимальной коэволюции природы и общества, отвечающей основам гуманистически-неосферного постиндустриального общества.

Однако на пути этого тезиса к реализации пролегают огромные трудности, связанные, во-первых, с самим процессом его осознания людьми и, во-вторых, с формированием в рамках мирового сообщества мотивационного и контрольного механизмов, базирующихся на указанном экологическом императиве.

Развитие экономики в мире в течение многих веков строится на действии рыночных мотивационных механизмов, чем сформирован и рабочий критерий экономического прогресса – выгода в виде дохода, прибыли и т.п. Сегодня рыночный механизм в своем распространении сделал новые радикальные шаги, охватывая посредством глобализации необъятное мировое хозяйство. Ключевая функция современной глобализации, по утверждению теоретиков этих процессов, состоит в распространении идей свободного рынка на широкое пространство мировых экономических отношений с устранением барьеров, чинившихся государственными границами.

Рыночный конкурентный механизм предполагает формирование мощной заинтересованности предпринимателей в повышении производительности труда и эффективности экономики. Он активно стимулирует при определенных условиях и внедрение ресурсоэкономных технологий, способствуя относительному снижению нагрузки на природу. Но вместе с тем конкурентные механизмы рынка в других своих аспектах толкают к постоянному расширенному воспроизводству нагрузки на природу через форсированное производство излишних предметов потребления и фактическое разрушение материальных ценностей.

Од­ним из проявлений данной линии стал такой (казалось бы, невин­ный) способ побуждать людей к красивому быту, как управление развитием моды. Форсирование моды стало весьма изощренным механизмом, обеспечи­вающим сверхбыстрое моральное устаревание про­дукции с созданием цепных реакций организованного потребительского спроса. При этом каждый новый товар чаще всего отличается от носителя прежней моды ни­чтожными потребительскими качествами и технологическими изменениями. Смена потребительских предпочтений через механизм моды становится самоцелью, не имеющей связи с действительными потребностями. А за этим следует ускоренная переработка исходных ресурсов в потоки надоедающих вещей, становящихся отходами быта.

Еще одно направление действия существующих экономических механизмов, приводящее к уничтожению материальных цен­ностей, вытекает из фундаментального свойства конкурентных отношений – расширять конфликтность. Отсюда берет начало мотивация к вооруженным разборкам, заказным убийствам, военным действиям. Если база конфликтных ситуаций расширяется, то дополнительно порождается спрос и на средства поддержки и разрешения конфликтов. Расширение потребностей в орудиях конфликтов, вооружениях, более изощренных средствах ведения разнообразных войн формирует свою индустрию, обеспечивающую их проектирование и производство, а также сопутствую­щую инфраструктуру. Технологии развития и структурные изменения в данном случае продуцируют не созидание, а ущербы многим людям. Образуется мощный слой экономики высокотехноло­гичных деструкций в обществе и природе.

В ходе глобализации развитие рыночных отношений в мировом экономическом пространстве осуществляется на самом деле далеко не классическим образом, а на основе укрупнения хозяйственных систем и монополизации или олигополизации мировых рынков. Крупные транснациональные корпорации не конкурируют впрямую между собой, а идут по пути самых различных соглашений относительно раздела рынков и сфер влияния. Это означает, что те теоретические преимущества в области эффективности, которыми обладают совершенные рынки, здесь не работают. Зато активно действуют законы концентрации капитала и реализуются агрессивные предпринимательские преимущества в области разделения труда. Но это разделение труда наряду с обеспечением повышения производительности труда приводит по ряду аспектов к серьезной интенсификации потребления ресурсов. Транснациональные корпорации на своих предприятиях в развивающихся странах при многократно меньшей (в 10-15 раз) оплате труда против средненормального уровня для развитых стран выжимают из рабочей силы максимальный потенциал, не задумываясь о его воспроизводстве. Не менее жестко эксплуатируется ими возможность организации в периферийных странах грязных производств с интенсивным потреблением местных ресурсов без компенсации на должном уровне экологических и других ущербов. Фактически ТНК, хозяйничающие без серьезных ограничений в глобализирующейся мировой экономике, как справедливо замечают критики этого процесса, «губят и рынок, и демократию, истощают все ресурсы природы и человечества»1.

Итак, мотивация поведения субъектов хозяйствования в современной глобализирующейся рыночной экономике лишь в ограниченной степени реализует стремление к бережному использованию природных ресурсов. Более того, хищничество в потреблении ресурсов природы скорее нарастает, чем ослабляется. Альтернативная идея централизованного планового управления также, если судить по опыту бывших социалистических стран, не обеспечивает осуществления курса на ресурсоэкономный тип развития и на экологизацию хозяйствования. И на сегодня фактически нет обнадеживающего примера из реальной жизни, где бы можно было увидеть тенденцию к здоровой схеме взаимоотношений природы и общества, гарантирующей человечеству устойчивое будущее. Такие тенденции гипотетически могут появиться только в результате совокупности каких-то экстраординарных изменений в поведении людей. А они могут сложиться лишь на базе принципиально новых подходов к социально-экономическому развитию, сознательно закрепленных в системе институтов, определяющих глобальные человеческие отношения.

1 Из интервью идеолога антиглобализма Д. Кортена журналу «Экперт» (2002, № 26, с. 58).

Варианты новых подходов

В литературе и прогнозных материалах можно обнаружить три принципиальных варианта возможных подходов к решению проблемы устойчивых взаимоотношений природы, производства и общества.

Первый (и наиболее распространяемый сегодня) подход базируется на идее сохранения разделения мира на высокоразвитую элитарную часть и на часть «развивающуюся», ведомую лидерами мира и руководствующуюся относительно более низкими запросами в потреблении благ и ресурсов. На роль центра регулирования процессов, как очевидно, претендует США, как экономически самая мощная держава мира, чем, собственно, и определяется содержание и стиль ее политики в период после разрушения СССР.

Данная концепция исходит из трактовки образа жизни и технологий, сложившихся в США и группе наиболее развитых стран, как высшей ступени прогресса и демократии. Имеется в виду, что только с позиций этого уровня «прогресса» можно обеспечить рациональное ресурсопотребление во всем мире, что означает необходимость всяческого укрепления данного центра управления мировыми процессами. На обоснование рациональности именно такого подхода направляется вся мощь интеллектуального потенциала Запада во главе с США. Им поддакивают и «группы поддержки» из ангажированной среды в зависимых странах. Однако практическая его реализация наталкивается на серьезные преграды, порождаемые нарастающим процессом осознания странами, не попавшими в элитную группу, своих интересов в мире. Проблематичность этого пути, как показывают тяжелые последствия силовых акций со стороны США и союзников в Югославии и Ираке в начале ХХI века, будет только усиливаться. К тому же, обозначаются все новые разломы внутри прежде единого высокоразвитого мира и появляются дополнительные претенденты на самостоятельную линию в качестве центра силы на планете.

Второй подход ориентируется на международные механизмы регулирования отношений и противоречий по поводу рационального природопользования и обеспечения устойчивого экономического развития в мире. Он предполагает наличие признаваемых всеми соглашений и институтов, через которые рациональным образом, исходя из долговременных интересов мирового сообщества, удается корректировать политику всех стран и международных субъектов, выстраивать внутристрановое нормативное поле и поведение конкретных предприятий, хозяйственно-финансовых структур и населения.

Центральная роль международных институтов в данной модели, наверное, будет в той или иной мере подталкивать к понижению значения национальных государств в глобальном мире и выдвижению на первый план идеи мирового правительства. При всей заманчивости этой идеи в ее основе могут лежать и довольно опасные схемы. Международные организации и органы, претендующие на управленческие роли, – при сложившихся больших разрывах в экономической и военной силе субъектов, которые выступают их учредителями, – как всегда и происходило в таких ситуациях, могут становиться заложниками квот, принадлежащих наиболее сильным учредителям. Фактически такое «мировое правительство» скорее всего окажется пронизанным транснациональной олигархией. Транснациональный капитал, альянсы ведущих ТНК в сегодняшней ситуации легко смогут внедрить в эти структуры своих представителей и будут направлять политику «мирового правительства». Большие опасения при ставке на «мировое правительство» возникают и по поводу вероятности дополнительного обюрокрачивания всех регулирующих процедур.

Представляется, что ориентация на растущую роль международных механизмов в области экологии и природопользования не должна ни в какой степени подрывать сегодня сложившуюся вестфальскую систему мироустройства. Именно государства как равноправные политические структуры (но не структуры, образуемые ТНК) должны и далее выступать субъектами международных отношений, формировать регулирующие международные институты. И за государствами (их правительствами) должна сохраняться ответственность за регулирование национальных макроэкономических систем в соответствии с национальным законодательством, которое вместе с тем должно соответствовать международным нормам.

Третий подход связан с надеждами на новые регуляционные возможности, предоставляемые современными сетевыми структурами. У многих экспертов вызывает оптимизм идея формирования «глобального сетевого общества».

Сегодня сетевые структуры вследствие их бурного распространения и недостаточной еще изученности несут собою печать загадочности и могут вызывать широкий спектр предположений об их возможностях. Но сами сети – это все-таки инструмент или технологии при осуществлении каких-то функций в обществе, а не атрибут самого общества. Сети и сетевые структуры могут быть подчинены различным целям и задачам, которые задаются людьми и организациями, инициирующими проектирование и использование сетей. В этом аспекте термин «глобальное сетевое общество» выглядит туманным. Например, легко можно представить себе ситуацию, что проектировщики сети для такого глобального общества заложат в нее алгоритм подчинения жизни рядовых субъектов общества интересам главных сил в этой сетевой среде.

Опасности зазнайства

Каждый из трех рассмотренных подходов открывает свои надежды и несет новые противоречия в разрешении все усложняющихся проблем равновесного взаимодействия природы и общества. Из их обзора вытекает принципиально важный вывод, что отыскание надежного решения этих проблем для будущего невозможно на путях безоглядного эгоизма одной или нескольких стран. Зазнайство в глобальной политике, касающейся мировых ресурсов, грозит обернуться тяжелыми последствиями для всех. К тому же существуют общепланетарные факторы, которые не подчиняются ни политике стран, ни интересам корпораций, как бы сильны они ни были.

Например, за последнее время отдельные экспертные группы заговорили о вероятности резких изменениях мирового климата в ближайшие десятилетия и об их фантастических последствиях для безопасности многих стран. По данным секретного доклада министерства обороны США, просочившимся в печать, нельзя исключить, что в первой половине XXI века в Северном полушарии может измениться механизм атмосферно-океанического теплообмена, если значительно ослабнет Гольфстрим, обогревающий Европу, а также Северо-Тихоокеанское течение. В случае таких изменений средние температуры в Европе, Северной Америке и Северной Азии снизятся на 5—6 градусов. К 2020 году климат Северного полушария может вернуться к состоянию малого ледникового периода, так что в Северной Европе климат окажется как в нашей Сибири. Кроме того, при этом сценарии климат станет суше: количество осадков сократится на 30%, так что Европа и Средиземноморье будут страдать от жестоких засух. Чаще будут возникать ураганы и торнадо, вызванные общим снижением стабильности атмосферы. Засухи не обойдут стороной и США, в особенности южные штаты, Мексику и Центральную Америку. В Китае, по такому прогнозу, участятся засухи на севере и разрушительные наводнения от муссонных дождей на юге1. Конечно, эти (и подобные) данные могут вызывать недоверие, но их и нельзя относить к разряду невероятных. Случись такое, все силовые стратегии нынешних развитых стран превращаются в беспомощность. И это вновь поворачивает глобальное мышление в русло общечеловеческих стратегий.

1 Эксперт, 2004, № 8, с. 87.

Центральная проблема современности

Нельзя не замечать стержневую проблему современности, в которую упираются самые главные сложности на путях обеспечения для человечества относительно надежного будущего. Такой проблемой является недопустимо большой разрыв между миром богатства и миром бедности, который не только не сокращается, а задает все более расходящиеся критериальные линии при формировании отношения представителей этих миров к событиям в экономике и обществе.

В глобальном аспекте данный разрыв наиболее рельефен в области противоречий между «золотым миллиардом» и «миллиардом нищеты». Именно этот разрыв предопределяет истоки, смысл и формы широкого движения антиглобалистов. Отсюда же произрастает во многом и пресловутый международный терроризм. Внутри стран названная проблема оборачивается регулярными конфликтными ситуациями по поводу безработицы или чрезмерного социального расслоения.

На почве расширенного воспроизводства разрыва между богатством и бедностью обостряются также концептуальные противоборства. Время от времени возникают, например, ситуации противостояния сторонников социалистического и капиталистического подходов к построении экономики, которые, как посчитали многие после разрушения СССР, должны были навсегда отойти в прошлое. Между тем, удивляться сегодняшнему ренессансу социалистических устремлений не приходится, поскольку противостояние между классом капитала и классом бедности обостряется на деле, а социалистические (и даже коммунистические) идеи сами по себе далеко не опорочены в общественном сознании.

К тому же, утверждения о заведомой безусловной форе, обеспечиваемой капиталистическим производственным отношениям на поприще эффективности перед всеми иными отношениями, оказывается не во всем убедительным. «Общепринято думать, — замечает А.Зиновьев, — будто экономика западного общества является высокоэффективной, а коммунистического – неэффективной. Я считаю такое мнение совершено бессмысленным с научной точки зрения. Для сравнения двух различных феноменов нужны четко определенные критерии сравнения. А в зависимости от выбора таких критериев и выводы могут оказаться различными. …Главным, подчеркиваю, здесь является не экономическая эффективность отдельно взятых предприятий, а интересы целого, причем не обязательно экономические. Например, коммунистические предприятия должны обеспечить работой и тем самым дать источники существования максимально большому числу людей, в принципе исключив безработицу. И если принять во внимание комплекс других факторов, можно убедительно показать, что коммунистическая экономика имела боле высокую степень эффективности, чем западная экономика»1.

Хотя данное мнение может подогреваться некой идеологической предвзятостью, оно справедливо обращает внимание на реально высокую ценность для людей социальных критериев в понятии эффективности экономического развития.

Наиболее сложное, многопланове и коварное противостояние в современном мире между миром бедности и миром богатства осуществляется и расширяется на почве особого места, отвоеванного себе во всех экономических и даже политических процессах транснациональными корпорациями. Трудящиеся, рядовые граждане по мере оттеснения транснациональными корпорациями национальных государств, профсоюзов и других общественных институтов во второй и третий эшелон регулирования социально-экономических и политических отношений потеряли и теряют серьезные компоненты своей защищенности от давления капитала. И этот фундаментальный факт всячески затушевывается ангажированной пропагандой.

Функции поддержания социального порядка среди широких масс в условиях растущего имущественного расслоения и снижения управленческого потенциала национальных государств перекладываются явочным образом на факторы, связанные с воздействием на подсознание и человеческие страсти, зачастую низменные. Есть подозрения, что и международный терроризм, и разветвленная сеть наркобизнеса, и индустрия примитивно-массовых (как, впрочем, и изощренно-элитарных) развлечений опекаются ТНК и теневыми транснациональными структурами.

Разумеется, все эти нездоровые явления нельзя относить на саму предпринимательскую форму, каковой являются ТНК, или на качества людей, которые там работают. Причина глубже, в самой обстановке, рождаемой ориентирами современной глобализации, засильем на рынках виртуальной и финансовой экономики. «В ответ на давление финансовых рынков корпорации просто вынуждены нещадно эксплуатировать, доводя до истощения все без исключения ресурсы, — замечает Д. Кортен. Они переносят производство туда, где работникам можно платить меньше прожиточного минимума и выжимать из них все соки, где можно пренебрегать экологическими нормами. Таким образом они истощают социальный, человеческий и природный капитал. Стремясь минимизировать налоги, уклониться от любых форм регулирования, добиться получения общественных субсидий, корпорации идут на всевозможные ухищрения и мошенничества, коррумпируют правительства, парламенты и международные организации. А это можно назвать истощением институционального капитала, это подрывает дееспособность властей и доверие к ним населения»2.

Обуздание практически безудержного в сложившихся условиях эгоизма ТНК – центральная на сегодня общественная проблема, от способов решения которой очень сильно зависит сохранение для всего человечества надежд на устойчивое будущее. Но при всем том, эта проблема лишь верхушка сущностных дефектов экономической системы, взращенной на эгоизме индивидов и фирм в особых условиях, когда можно было не замечать факторы конечности ресурсов природы.

Сегодня, как уже отмечалось, противостояние политике ТНК и другим негативным тенденциям в мире, осуществляется в форме движения антиглобалистов. Но, наверное, прав С.П.Перегудов, утверждающий, что «наиболее значимая демаркационная линия проходит не между глобалистами и антиглобалистами, а сторонниками неолиберальной и альтернативной ей социально-рыночной глобализацией. Под этой последней я понимаю такое развитие процессов глобализации, при котором во главу угла будут поставлены не корыстные интересы финансового капитала и ТНК, а интересы основной массы населения планеты, его ныне живущих и будущих поколений»3.

1 Зиновьев А. Реальный коммунизм. – Завтра, 2004, № 3, с. 2.

2 Из интервью Дэвида Кортена журналу «Экперт» (2002, № 26, с. 60).

3 Перегудов С. Неолиберальная глобализация: есть ли альтернатива? – Мировая экономика и международные отношения. – 2002, № 4, с. 25.

Вектор глобализации

Выбор пути человечеством здесь связывается с более точным обозначением вектора глобализации мировой экономики. В литературных дискуссиях на темы глобализации среди массы различных аргументов в пользу или против тех или иных ее форм всегда просматривается довольно конкретная система экономических и политических интересов определенных стран, ТНК или крупных региональных интеграций.

В. Видеман (политолог и журналист из Берлина) полагает, что в плане глобальных тенденций в мире следует выделить три фактически действующих мощных финансово-экономических зоны: Панамериканскую зону свободной торговли (FTAA), Евросоюз (ЕС) и Азиатско-Тихоокеанскую организацию экономического сотрудничества (АТЭС). И поскольку каждая из них производит около четверти мирового ВВП, остальные межрегиональные объединения и отдельные экономические гиганты не представляют самостоятельных претензий на большую игру. Реальная конкуренция, считает автор сейчас «идет, по большому счету, между китайской социалистической, европейской социальной и американской либеральной общественно-экономическими моделями»1.

С учетом вырисовывающейся структуры блоков в мире самостоятельным странам, в том числе России предлагается побыстрее определиться в присоединении к «наиболее прогрессивной» модели (блоку). Одновременно развивается идея замены субъектов в международных экономических отношениях, идея утраты субъектной роли государствами. Богатый материал для таких постановок дают интеграционные процессы на европейском континенте в контексте развитии и расширения ЕС.

Тот же В. Видеман в другой статье на базе своего анализа процессов расширения пространства Европейского Союза очень активно развивает тему «ненужности» теперь национальных государств. «В европейское сверхгосударство, — пишет автор, — с завидным энтузиазмом рвутся даже такие традиционно свободолюбивые народы, как сербы, албанцы и грузины. А как же независимость? Да кому она, формальная, нынче нужна? …Институциональная структура складывающегося европейского сверхгосударства, космополитического в своей стратегической перспективе, позволит (так, по крайней мере, хочется думать) в гораздо большей степени защитить экономические, социальные и политические права всех граждан ЕС, вне зависимости от их национального происхождения, религиозно-культурной идентичности и прочих акциденций. …Сегодня западные политические и социальные элиты, а также наиболее образованная часть среднего класса осознали бесперспективность держания в условиях галопирующего научно-технического прогресса за идею национального государства – этот пережиток общественных отношений классового индустриального общества уходящей эпохи модерна. …Сохранение национально-культурной или религиозной идентичности – общая тема у всех идеологов сепаратизма. Однако в обстоятельствах современного турбокапитализма такого рода идентичность неизбежно превращается в консервативный фактор, тормозящий общественный прогресс. Специфика постиндустриального общества состоит в крайней мобильности и рабочей силы, требующей, в свою очередь, психологической эмансипации личности от традиционных форм коллективистской солидарности»2.

Приведенные рассуждения – довольно типичный пример трактовки западными политологами желаемых тенденций глобализации. Национальные государства и национально-культурная интеграция трактуются как тормоз общественного прогресса. И аргументация, в сущности, покоится на идеях противоположного свойства: «коллективистская солидарность» это плохо, если она в рамках национального государства, а интеграция народов (тоже солидарность), но в более широких масштабах ЕС – это прекрасно. Критерий, по которому здесь выстраивается выбор того, что хорошо, вроде бы благороден: забота об «общественном прогрессе». Беда, однако, в том, что этот самый «общественный прогресс» разными людьми понимается по разному. И, судя по всему, критерий прогресса, коим руководствуется в рассуждениях упомянутый автор устроил бы далеко не всех в мире.

В приведенных рассуждениях можно почувствовать довольно распространенную за последнее время подспудную мотивацию европейских политиков создать на базе ЕС свой центр глобализации, который бы был способен противостоять глобализму США, но который фактически по имперскому духу не стал бы отличаться от глобализма американского типа.

Думается, что складывающаяся под влиянием отмеченной мотивации многополюсность мира в принципе намного лучше, устойчивее, чем однополюсный мир. Но его перспективы тоже не безоблачны, поскольку сохраняется системный дефект – ориентация при глобальном развитии на методологический индивидуализм в экономическом поведении людей и предпринимателей.

1 Видеман В. Окно в Европу или дверь в Америку. – Эксперт, 2003, № 9, с. 60.

2 Видеман В. К либеральной империи. – Эксперт, 2004, с. 92-94.

Новый тип мотиваций

Господствующая поныне система предпринимательских мотиваций, построенная на стремлении к прибыли, может остаться основным двигателем экономического развития на будущее только при том условии, что институциональные рамки бизнеса во всех странах и регионах в достаточной мере станут воплощать в себе требования экологической устойчивости на Земле с учетом долговременных интересов населения всего мира.

В формировании новых мотивационных механизмов хозяйствования сегодня уже невозможно полагаться на автоматизм саморазвития, как нельзя рассчитывать на силовые или административные меры. Морально-нравственный и идеологический компоненты, по-видимому, будут иметь едва ли не решающее значение в переменах образа жизни. Верные интонации в создании соответствующей морально-нравственной среды могут задаваться только на базе честных научных исследований системы «природа-экономика-общество» и беспрепятственного доведения их результатов до всего населения.

Удовлетворительная модель общества будущего скорее всего будет включать свойства различных социально-экономических систем, через которые разные страны исторически проходили, нарабатывая здоровые принципы хозяйствования и человеческих отношений. Можно предположить, что будут востребованными и социалистические подходы. Если принять всю палитру принципов и ценностей, то для человечества в целом спасительная парадигма мироустройства, — утверждает директор фонда Россинтеллект Ю.Н.Галкин в одном из подготовленных фондом аналитических материалов, — должна содержать 56% (52-61) социалистических принципов и ценностей, 27% (21-31) капиталистических, 17% (16-18%) принципиально новых, которые до настоящего времени не были еще реализованы1.

Задача сконструировать некую идеальную модель жизни, к которой затем должно было бы обеспечиваться всеобщее стремление, несомненно важный компонент стратегического мышления общества в современных условиях. Однако продвижение к надежному будущему не может выпрыгуть за пределы реальностей. Уже не раз страны и народы попадали в пропасть новых противоречий благодаря одержимости пророков, тянувших их в светлое будущее. Поэтому самая главная проблема – это формирование адекватных мироощущений и жизненных ориентиров внутри каждого человека.

Сложность нынешней ситуации в огромной доле виртуальных отношений в мире, в засилье ложных ориентиров. Философ Владимир Малявин заметил: «Мы живем в мире, где все имитируется. …Нужно опознать призрачность современного мирозрелища, постичь мифичность мифа – и вернуть себе реальность, которая всегда внутри, а не вовне».2

Человек должен вернуть себе ощущения своей непосредственной причастности к природе. В этом аспекте человеку может помочь обращение к осмыслению стиля жизни своих предков. Особенно важно понять, почему большинство запечатленных в памяти истории светлых личностей, пророков и т.п. описываются как носители аскетического образа жизни, минимизировавшего нагрузку на природу. Не благодаря ли сознательному аскетизму, исключающему разлагающие излишества, такие люди и достигали феноменальных результатов?

Можно ожидать, что ссылки на подобные примеры в аргументировании изменения образа жизни не будут еще некоторое время восприниматься и элитой и массовым обывателем серьезно. Слишком они противоречат стереотипам социально-потребительского прогресса. Но актуальность постановок такого рода от противодействий со стороны массового сознания не уменьшается. Линия на взращивание в людях иных, «нестандартных» представлений о стиле жизни будущего, предполагающих самоотказ от очевидных излишеств, от погони за ложными целями, навязываемыми, например, корыстной модой и т.п., может поменять многое в отношениях человека и природы.

Параллельно этому движению общественных настроений, надо надеяться, станут активнее развиваться направления науки и технологий, адекватные неосферному подходу к мирозданию. Человеческое творчество при таком подходе должно стремится создавать «антиэнтропийные» технологии, исключающие пророчимую «тепловую смерть» Планеты, расширять эколого-экономическую интеграцию в «конструкциях» будущего.

Значит, потребность в активной и творческой позиции человека с относительным снижением статуса лично-эгоистических компонентов его интересов и ориентиров никак не понизится. Но должна меняться направленность человеческой творческой активности. Она в гораздо большей мере подчинится потребностям формирования более многостороннего совокупного блага, связанного с обеспечением долгоустойчивости планеты Земля как среды обитания человечества. Наверное, при этом будут расширяться и варианты космических технологий, приоткрывающих неведомые пока способы эффективного выхода деятельности человека в просторы Вселенной.

1 Комплект информационных материалов, раскрывающих единственно возможный вариант реализации «Идеи устойчивого развития» в виде перевода человечества на спасительную парадигму Мироустройства. – М., 2002.

1 Эксперт, № 16, 2003, с. 65.

Глава 14. К оптимальной экономикой политике в России

Начав в 90-годах коренные трансформации экономической и политической системы, наша страна одновременно сняла все ограждения, оберегавшие ее интеллектуально-производственный потенциал и природу от агрессивных внешних запросов, и стала пространством разрешения не только внутренних, а и обостряющихся общемировых противоречий. Это снятие барьеров было естественным и особенно желательным для высокоразвитых стран мира, жаждущих доступа к новым ресурсам. Для России же оно сопровождалось снижением былой независимости страны и утратой многих сторон самостоятельности в определении экономической политики. После затяжного периода розовых надежд на «заботливого западного дядю» как шефа трансформаций в России обозначилась та реальность, что у «дяди» – свои собственные интересы и проблемы. А наши российские проблемы в экономике за истекшее время не облегчились, а обострились, и, как окончательно прояснилось, преодолевать их возможно только собственными силами, но при условии четкого понимания страной своих национальных интересов.

Подход к экономическим отношениям в плане столкновения интересов вполне соответствует сущностным канонам конкуренции, однако российская элита почему-то решила, что межстрановая конкуренция нас не коснется, а будет только помощь и содействие в преобразовании экономики. Это заблуждение, к сожалению, надолго исказило ориентиры экономической политики в стране.

О национально ориентированной стратегии

Оказавшись в реальности в достаточно жестких тисках борьбы за место под солнцем в глобальном мировом хозяйстве, страна должна была в ускоренном темпе проходить всеобуч конкурентного поведения, причем не только в части поведения корпораций, банков и других хозяйственных структур, а и в аспекте государственной политики. Но лишь по истечении времени, с большим опозданием и утратами в экономическом потенциале в нашем обществе стало утверждаться осознание, что стратегический подход в экономической жизни и целеполагание важны не только для фирм, а и для обеспечения позитивного вектора развития в масштабах страны, что все хозяйствующие субъекты на нашей территории нуждаются в национально ориентированной экономической политике государства.

Фактическую экономическую политику в России периода реформ сложно охарактеризовать в терминах строго научных, таких, которые принято применять в самодостаточных странах при анализе процессов макроэкономической динамики. На протяжении ряда лет ее определяют во многом идеологические пристрастия, а в еще большей степени частные (неавишируемые) интересы ряда субъектов политики и бизнеса, влияющих на принятие решений в верхах. Поэтому публичные документы об экономических целях и путях их достижения сильно расходятся с характером практических действий органов государственного управления и предпринимателей. В нашем обществе, можно сказать, привыкли, что официальные документы на темы экономической политики создаются на короткое время, в соответствии с циклами политической конъюнктуры.

Низкую практическую ценность для нашего общества общегосударственных программ обуславливает то, что пока не сформировались механизмы реализации провозглашаемых задач. К чему глубокие волнения по поводу деклараций, если они таковыми и остаются? И вместе с тем провозглашение программных экономических целей оказывается важным элементом политической жизни, особенно в связи с выборными компаниями: потому что через эту борьбу и политтехнологии реализуются персональные и групповые интересы внутри разных слоев элиты. Задачи проникновения во властные структуры или сохранения в них оказываются главным назначением публикуемых программ социально-экономической политики. Мотивация понятна: нахождение во власти у нас дает гигантские экономические преимущества для персон в администрациях при минимуме ответственности перед обществом.

Не приходится удивляться, почему в этих условиях платформы экономической политики оказываются размытыми и цели программ – плавающими. Эта размытость содержания программных социально-экономических документов создает простор для публичного лавирования. И не случайно PR-акции, получившие невиданный размах за последнее время, стали важным инструментом управления массами, позволяя искусно скрывать предпринимательские шаги отдельных политических и административных фигур на поприще теневой экономики.

Известный политолог С. Белковский не без оснований, хотя и шаржировано, охарактеризовал «бутафорский» характер такой государственности, когда вступает в действие, по большому счету, только один настоящий властный орган – гигантский Госкомпиар: а в нем могут быть «департаменты внешней и внутренней политики, терроризма и сельского хозяйства, труда и лености, войны и мира, жизни и смерти».

В последнее время все чаще и больше на страницах печати самые разные люди пишут и высказываются на темы, касающиеся внесения большей определенности в цели и содержание социально-экономической стратегии страны.

Приведем некоторые характерные высказывания по этому поводу. «Первое, чего не хватает стране, – пишет А. Механик в «Эксперте», – это образа будущего и стратегии его достижения»1. На этот изъян обращает внимание (с несколько другой стороны) даже мэр столицы Ю.М.Лужков: «Одним из результатов волюнтаристского ухода государства из экономической сферы является отсутствие стратегии социально-экономического развития страны. Вместо нее выдвигались наборы идеологизированных штампов, для эффективного воплощения которых в реальной хозяйственной практике посткоммунистической России не было создано ни макроэкономических, ни институциональных, ни психологических условий»2.

Показательны результаты опроса 40 топ-менеджеров крупных западных фирм, уже работающих или собирающихся развернуть свой бизнес в России. По их, можно сказать, консолидированному мнению, основная проблема, мешающая развороту в России эффективного западного бизнеса – это отсутствие в стране «национальной стратегии, которая бы опиралась на широкую общественную поддержку»3.

Особо хочется обратить внимание на тот факт, что отсутствие внятной экономической стратегии на государственном уровне более всего беспокоит представителей деловых кругов, предпринимателей, приученных к действиям в либерально-рыночной среде, но также в ясных, социально-стабильных рамочных условиях, задаваемых государством. В еще большей мере национально ориентированная экономическая стратегия необходима широкому населению: только она может быть для простых людей гарантом надежд на устойчивое будущее страны, а они в свою очередь должны быть консолидированным заказчиком и контролером национальной стратегии.

1 Эксперт. 2003. № 11. С. 61.

2 Путь к эффективному государству: План преобразования системы государственной власти и управления в Российской Федерации. М.: Изд-во МГУ, 2002. С. 70.

3 Эксперт. 2003. № 11. С. 28.

Рыночная система переходного времени

Прежде чем изложить наш свод предложений, направленных на конкретизацию и оптимизацию экономической политики в России на перспективу, зафиксируем кратко главное из того, что уже было описано в предыдущих главах в смысле влияния трансформаций на состояние российской экономики и институтов рынка.

1. Российская экономика, по всеобщему признанию, ныне в результате трансформаций живет по рыночным законам и вполне встроена в мировую систему хозяйствования.

2. Сформированные за время реформ новые рыночные институты и элементы рыночной инфраструктуры впитали в весьма противоречивой форме как некоторые объективные достоинства, так и серьезные недостатки, свойственные рыночной системе хозяйствования в мире, причем они сочетаются еще и с противоречивым наследием ранее существовавшей в стране политико-экономической системы.

3. Наиболее тяжелый недуг нынешней политико-экономической системы связан с резко возросшим на определенном этапе влиянием криминальной компоненты на все процессы в обществе. Ему сопутствует небывалый разгул коррупционных явлений во всех звеньях управления и государственно-общественных институтах.

Из упоминавшегося выше социологического опроса группы высших менеджеров западных фирм вытекает, что в их среде крайне сильно представление о коррумпированности нашего общества, где якобы «преобладают преступники». «Большие западные компании чрезвычайно настороженно относятся к ситуациям, когда есть потребность в личной охране и необходимость в постоянном подкупе», – констатируется в обзоре по результатам этого исследования. Как заявил один из опрошенных топ-менеджеров, серьезным тестом российской для власти «будет ее способность обуздать мафию и олигархов».1

В качестве иллюстрации ситуации укажем на результаты исследования международными экспертами в ряде стран с переходной экономикой уровня коррупционного влияния на государственные институты, по состоянию на 1999 год. Этот аспект функционирования государственных систем характеризуется в данном материале в весьма неприятных параметрах (см. табл. 14.1).

В приведенной таблице, базирующейся на данных аналитического исследования специалистов Института Всемирного банка, уровень «скупки» хозяйственными структурами (корпорациями) деятельности государственных органов и политических партий численно представлен как процент предприятий, испытывающих последствия различных форм так называемого «захвата» государства. Конечно, избранную авторами терминологию (захват, скупка) следует воспринимать не буквально, а как некий образ анализируемых процессов незаконного экономического принуждения деятельности институтов государства со стороны хозяйственных структур к выгодным для них исходам. И сами авторы материала предупреждают, что в отношении отдельных оценок существует погрешность. Тем не менее, нельзя не задуматься над тем, что в России (а еще в большей степени в Азербайджане, Молдове) параметры «захвата» государства теневыми отношениями оказались на момент обследования намного тяжелее, чем, например, в Словении, Венгрии, Польше.

Таблица 14.1

Уровень «скупки» хозяйственными структурами (корпорациями) деятельности государственных органов и политических партий в различных странах2

Страна Уровень «скупки корпорациями» Общий индекс «захвата» государства
Парламент­

ских законов

Указов президента Влияния Центрально­

го банка

Решений судов по уголов­

ным делам

Решений судов по хозяйст­

венным делам

Финансирования поли тических партий
1 2 3 4 5 6 7
Азербайджан 41 48 39 44 40 35 41
Болгария 28 26 28 28 19 42 28
Венгрияа 12 7 8 5 5 4 7
Грузия 29 24 32 18 20 21 24
Латвия 40 49 8 21 26 35 30
Молдова 43 30 40 33 34 42 37
Польшаа 13 10 6 12 18 10 12
Российская Федерация 35 32 47 24 27 24 32
Румыния 22 20 26 14 17 27 21
Словенияа 8 5 4 6 б 11 7
Украина 44 37 37 21 26 29 32
Хорватия 18 24 30 29 29 30 27
Эстонияа 14 7 8 8 8 17 10

a. Уровень «захвата» государства для этих стран классифицируется как средний. Для всех прочих указанных здесь стран уровень «захвата» государства классифицируется как высокий.

б. Индекс «захвата» государства представляет собой простое среднее значение компонентов в столбцах от 1 до 6.

4. Имеет место крайне негативное влияние так называемого «компрадорского» фактора на процессы экономических трансформаций в стране. С самого начала перестройки и рыночных реформ это явление (означающее подчинение некоторой части отечественного предпринимательского сословия более сильному зарубежному капиталу) было обусловлено беспрепятственным проникновением в страну больших финансовых средств и консультационных ресурсов, которые выделялись в разных формах внешними силами, заинтересованными в ослаблении нашей страны.

Внешние вложения в организацию специфических форм «бизнеса» отдельными людьми и структурами, готовыми торговать ради своей выгоды компонентами национального богатства и национальной безопасности, стали серьезными стартовыми инвестициями в трансформационные процессы. Все это задало тщательно закамуфлированные разрушительные направления экономических и политических преобразований, ложность которых только по прошествии времени и с огромными издержками раскрывается практикой.

5. Слабая обратная связь между реформационными действиями и реальной социально-экономической результативностью трансформаций, ощущаемой народом. Отставание с созданием механизмов объективного мониторинга реформ и их оперативной коррекции в зависимости от конечных (экономически измеримых) результатов и реакции на происходящее масс народа.

1 Эксперт. 2003. № 11. С. 28, 34.

2 Качество роста 2000/ В.Томас и др./ Пер. с англ. М: Изд-во «Весь Мир», 2001. С. 280.

Алтернатива: институционализм – популизм

Сегодня и на политических площадках, и в научной литературе расширилось обсуждение целей и приоритетов экономической политики в стране. Хорошо, что теперь появились предметные области для обсуждений экономической политики, которые поддаются количественным и качественным оценкам. Это – экономический рост (задача удвоения ВВП за десять лет), снижение в разы доли населения, находящегося за чертой бедности, рост реальных доходов основных групп населения.

Вместе с тем, вызывает некоторое недоумение, что обсуждение вариантов стратегии на будущее ограничивается довольно узким пространством, вытекающим из заведомо заданных предпочтений. Обсуждения альтернатив нередко превращается в фарс, соответствующий известному анекдоту, когда некий мэтр или начальник, открывая дискуссию, обозначает, что выбор будет происходить из двух возможных мнений – моего (нашего) и неправильного.

Приведем рассуждения на темы выбора экономической стратегии для России, содержащиеся в одной солидной статье и довольно характерной в смысле применяемых уверенными в себе учеными официального круга способов донесения своих предпочтений до массовой аудитории.1

Сравниваются две модели: 1) институциональная, воплощением которой служит правительственная политика, вырабатывавшаяся в ведомстве Г.Грефа в течение всех лет начала ХХI века и 2) дирижистская, которую почему-то еще называют и «популистской».

Первая модель описывается как явно предпочтительная. «Фактически речь идет о мерах макроэкономического, институционального и отраслевого характера, в основании которых – принципы осторожности и консерватизма. Предполагается, что тем самым в конечном счете будет обеспечен устойчивый и долгосрочный рост, ориентированный на реальные, а не искусственные, навязанные государственными чиновниками или отраслевыми лоббистами приоритеты». Единственный признак политической «уязвимости» данной модели автор статьи видит в отсутствии в ней «внешних эффектов», поскольку «она предполагает длительную, кропотливую и скучную работу по «выращиванию» институтов»2.

Соответственно, вторая, дирижистская модель преподносится как заведомо никуда не годная. Ей приписывается «популистское представление о механизме подстегивания экономического роста». И в этой связи категорически отвергается допустимость таких мер, как: «проведение активной промышленной политики в традиционном понимании этого термина», «обеспечение справедливости» в области собственности, «возврат к прогрессивному налогообложению – как по подоходному налогу, так и по ренте», «изъятие сверхдоходов у экспорториентированных отраслей и использование их в «приоритетных» направлениях».

Какие же аргументы используются для доказательства непригодности альтернативной – дирижистской (или «популистской») модели? Они предельно просты и сводятся к утверждению, что «практически все следовавшие этим рецептам страны не смогли решить задачу сокращения разрыва с наиболее развитыми государствами, а некоторые резко увеличили свое отставание (та же Аргентина)». Но, отчего и как возникали проблемы в Аргентине, видимо, все-таки отдельный вопрос: эта страна по факту больше ориентировалась в экономике на либерально-американскую модель, чем на дирижистскую. А вот привести доказательные примеры того, что «разрыв с высокоразвитыми странами» кому-то удавалось на практике сократить на базе моделей, предполагающих отсутствие промышленно-инновационной политики государства и т.п., автору (при избранном в статье стиле полемики), наверное, было бы нужно. Этого в статье нет, и понятно почему: найти их в жизни едва ли возможно.

Ну и маленькое замечание касательно терминов, когда «популизм» как бы вмещает всё примитивное в концепциях реформ в противопоставлении некому институционально-прогрессивному идеалу. Разумеется, название «популист» никогда никого не украшало. Но нельзя же доводить противопоставление вариантов политики («институционального» и «популистского») до такой степени, что будто бы задачи обеспечения потребностей и предпочтений «популяции» (конкретного народа в стране) не есть вообще достойная задача экономических трансформаций в стране. Во всех демократических странах мира нормальные политики завоевывают доверие общества как лидеры через «политику для народа (для популаций)», а не ради каких-то там «институтов».

Что же нужно отнести к числу действительно сложных и в какой-то степени концептуальных проблем в экономике России, нерешенность которых мешает трансформированию экономической системы в эффективно действующий организм? Рассмотрим их в обзорном порядке, не претендуя, конечно, на то, что избранный порядок их освещения совпадает с ранжированием проблем по значимости.

1 В.А.Мау. Что угрожает росту // Эксперт. 2004. № 9. С. 54-57.

2 Там же. С. 55.

Эффективность предпринимательства

Вопросом вопросов при оценках экономического положения страны и реализуемой в ней экономической политики, как известно, является эффективность хозяйствования. Долгое время, однако, в ходе реформ к данному вопросу не подступались даже издали. Считалось, что высокая эффективность придет сама собой по прошествии времени, когда свершатся институциональные преобразования, запроектированные архитекторами реформ. Лишь с 1999-2000 гг. темы конечной результативности реформ, эффективности экономики вышли на поверхности политики как актуальные проблемы. Большим поворотным моментом стало выдвижение конкретной задачи – удвоения ВВП страны за десять лет. В повестку активных обсуждений выдвинулась и проблема качества экономического роста, а за нею прямо просматривается насущная проблема эффективности экономической системы в широком смысле слова.

Экономика страны становится эффективной тогда, когда хорошо, эффективно работают находящиеся в ней предприятия, фирмы. Факты деградации и ликвидации многих ранее существовавших в СССР предприятий в ходе радикальных реформ всем известны как массовое явление реформационного периода. Хотя здесь, наверное, присутствует момент неизбежности, связанный с необходимой и болезненной сменой хозяйственных мотиваций в стране, утраты производственного потенциала в России оказались чрезмерными. Данная тема требует отдельного разговора, который, впрочем, несет уже лишь научно-познавательную функцию. Поезд, как говорится, ушел. Поэтому есть смысл сосредоточиться здесь на оценках возможностей тех предприятий, которые реально выжили в реформах и рассчитывают на развитие.

Даже сторонние (западные) эксперты, констатируют отрадный факт появления в России генерации успешных частных предпринимателей нового «бизнес-класса»1. Вместе с тем уровень работы предприятий в России и предпринимательского сословия в целом в аспекте обеспечения производительности труда, капиталоотдачи, рентабельности, энерго- и материалоемкости никак нельзя считать удовлетворительным.

По центральному параметру, характеризующему эффективность экономики – производительности труда, Россия никак не сокращает свое многократное отставание от высокоразвитых стран. Академик РАН О.Н.Богомолов считает, что от США по производительности труда Россия отстает в 5-6 раз и при этом он указывает на то серьезное обстоятельство, что по средней заработной плате работников наше отставание еще больше – в 15-20 раз.2

Нужно иметь в виду, что приводимые в печати цифры о соотношении уровней производительности в разных странах сильно зависят от способа счета. Например, в 2002 г. уровень производительности труда в России относительно США при пересчете объема нашего валового продукта в доллары по официальному курсу был ниже в 15 раз, а при использовании курса валют на основе ППС – в 4,3 раза.

Эффективность и конкурентоспособность экономики страны обычно предопределяется состоянием дел в промышленности, ее способностью создавать и поставлять на внутренний и мировые рынки продукцию и технологии высокого уровня. По имеющимся оценкам, лишь около 6% продукции российской обрабатывающей промышленности могут конкурировать на мировых рынках3. Сегодня в реальности на конкурентоспособные позиции на мировых рынках с достаточной уверенностью может претендовать лишь сырьевой сектор нашей экономики и конкретно ТЭК в лице крупнейших газовых и нефтяных компаний.

Однако и эти «локомотивы» нашей индустрии не имеют оснований для большой гордости за свою работу, особенно в области эффективности. Более того, отрасли ТЭК имели намного худшую, чем в среднем по промышленности динамику производительности труда. Если общий уровень производительности труда в целом по промышленности РФ в 2002 г. составил 94,4% относительно 1990 г., то в нефтедобывающей промышленности – 30,7%, в газовой – 36,5%, в нефтеперерабатывающей – 69,7%.

Как известно, предприятия нефтяной промышленности у нас стабильно работают с высокой рентабельностью (на уровне 45-65% к стоимости продаж), превышая среднее значение рентабельности по промышленности в 2-2,5 раза. И многие уверены, что так происходит повсеместно в мире. Если нечто подобное и было в 70-х годах, то после национализации производства нефти в большинстве государств третьего мира специализирующиеся на нефти корпорации в основных странах мало отличаются по прибыльности от компаний других отраслей. У нас же в стране любые постановки вопроса о чрезмерной доходности в нефтяных и других рентоносных отраслях встречают организованную дискредитацию в печати.

Таблица 14.2.

Рентабельность крупнейших мировых и российских нефтяных компаний, % к продажам.

Компания 2000 г. 2001 г. 2002 г.
ЮКОС 54,8 40,9 33,5
Сибнефть 33,4 40,2 27,7
ТНК 46,6 28,3 22,3
ЛУКОЙЛ 24,6 15,6 11,9
ExxonMobil (США) 11,6 11,3 8,6
ChevronTexaco (США) 11,6 7,8 4,2
Royal Dutch/Shell (Великобритания-Нидерланды) 12,6 11,2 7,3
ВР (Великобритания) 10,4 7,4 6,3

Источники: финансовые отчеты компаний.

Но если сравнить по показателям рентабельности крупнейшие нефтяные корпорации мира с российскими, то преимущества, предоставленные в ходе реформ нашим компаниям, выглядят без преувеличения разительными (см. табл. 14.2)4. Надо еще иметь в виду, что рентабельность всех компаний в таблице определена по финансовым отчетам компаний на основе американской методики, поэтому она для российских корпораций численно ниже, чем это показывается в официальной статистической отчетности РФ.

Сходная картина на металлургических предприятиях. Российские сталелитейные компании ныне выбились в мировые лидеры по рентабельности и валовому объему чистой прибыли, а накопленная ими только за последние два года чистая прибыль – больше 5 млрд. долларов. Причина в основном ценовая: они сумели организовать свое поведение как коллективные монополисты на внутреннем рынке и согласованно приблизить цены на свою продукцию к мировым. Рентабельность (чистая прибыль к выручке) в 2003 г. составила у Новолипецкого металлургического комбината 29,5%, у Магнитогорского металлургического комбината – 19%, у «Северстали» — 18%, тогда как у ведущих зарубежных компаний картина была такая: ThyssenKrupp AG (Германия) – 20,4%, Arcelor (Франция, Бельгия, Испания) – 10%, Nucor (США) – 1,3%.5

Таким образом, успехи крупнейших наших предприятий, лидеров экономической реформы весьма относительны. Из нефтяных компаний лишь, пожалуй, «Лукойл» демонстрирует уровень экономической политики, сравнимый с аналогичными зарубежными корпорациями.

Кстати и вся промышленность России по уровню официально фиксируемой прибыльности живет в условиях формально более благоприятных, чем в среднем американские промышленные компании. С. Меньшиков сравнил среднюю рентабельность продукции в промышленности в период лучшей конъюнктуры в США (1997-1999 гг.) и в России (1999-2001 гг.). Если в США рентабельность была в интервале 7,9-8,9%, то в России – 18,5-25,5%6. Конечно, средний показатель рентабельности российских промышленных предприятий – величина несколько искусственная, ибо она формируется отмеченной завышенной прибыльностью в ряде отраслей сырьевого сектора. И, тем не менее, есть все основания со стороны российского общества предъявлять ко многим капитанам российского бизнеса дополнительный счет по увеличению вклада их предприятий в совокупную копилку страны, направляемую на активизацию социально-экономического развития.

Изменения в ориентирах работы предприятий и ее акцентация на рост эффективности в огромной мере зависит от внесения корректив в экономическую, в том числе промышленную политику государства, от придания им инновационной направленности.

Реальность такова, что сырьевой экспортоориентированный сектор, нефтяные и газовые компании остаются пока основным источником налоговых доходов и базой возможных инвестиций в развитие производственного аппарата страны. На долю ТЭК приходится около 30% объема промышленного производства, 32% доходов консолидированного и 54% федерального бюджета, 54% экспорта, около 45% валютных поступлений. Если он позиционируется как «кормилец» страны на ближайшее время, то надо по настоящему сделать так, чтобы результат бизнеса в ТЭКе распространялся на всех. И уже пора перестать изображать постановки о справедливом перераспределении горной ренты, объективно составляющей наибольшую часть прибыли нефтяников, газовиков и других добывающих предприятий, как покушение на «передел собственности». Как раз грубый и несправедливый передел в использовании данного Богом богатства произошел раньше, на этапах ваучерной приватизации и залоговых псевдоаукционов, при распределении участков недропользования и т.д7. Сопутствующее всему этому установление специфического механизма распределения доходов от недр, при котором все остальные, кроме работающих здесь корпораций, стали выглядеть нахлебниками, есть полный нонсенс, противоречащий мировой практике.

Сегодня с жаром дискутируется вопрос действительной величины рентных доходов в стране. Одна заинтересованная сторона стремится убедить всех, что они мизерны и нет, мол, никакого предмета для обсуждения схем перераспределения. Другие обозначают астрономические величины ренты, возбуждающие эмоции. Вероятно, можно в каком-то смысле довериться таким внешним наблюдателям, как Европейский банк реконструкции и развития: по оценкам его экспертов ресурсная рента в нефтяной и газовой промышленности России составляет 27% от ВВП8. Автору представляется, что дело не в абсолютной величине природной ренты, а в механизме ее включения в обеспечение расширенного общественного воспроизводства в стране. Действительно, перераспределение получаемой природной (горной) ренты не может быть просто потребительским. Должен быть задействован такой механизм национальных инвестиционных приоритетов, чтобы заработали, наконец, инновационные венчуры и мультипликаторы реализуемых через них доходов.

1 Эксперт. 2003. № 11. С. 34.

2 Богомолов О. На что надеются избиратели // Российская Федерация сегодня. 2004. № 7. С. 3.

3 См.: Мировая экономика и международные отношения. 2001. № 3. С. 25.

4 По данным: Меньшиков С. Рентабельность и рента // Экономические стратегии. 2004. № 01. С. 28-31.

5 См. Эксперт. 2004. № 10. С. 122-123

6 Экономические стратегии. 2004. № 01. С. 28.

7 «Существующая налоговая система создает привилегированные условия предприятиям добывающих отраслей, присваивающих 75% рентного дохода», — писал в 2003 году К. Астапов. (Экономист. 2003. № 2. С. 56).

8 Вопросы экономики. 2002. № 5. С. 18.

Ресурсная база расширенного воспроизводства

Долгое время считалось, что Россия не располагает на этапе рыночных трансформаций ресурсами для широкого инвестирования в развитие экономики. Расчет идеологов реформ строился на приток иностранных инвестиций и в перспективе – после создания необходимых рыночных институтов – на появление денег у российских предприятий и банков и формирование устойчивого слоя заинтересованных инвесторов. Данные надежды, если и оправдывались, то в незначительной степени.

Действительно, начиная с 1999 г. прекратилось непрерывно продолжавшееся ранее падение объема инвестиций в основной капитал. Темпы их прироста (к предшествующему году) были в 1999 г. – 5,3%, в 2000 – 17,4, в 2001 – 10, в 2002 – 2,6 и в 2003 – 12,5%. Наблюдалась тенденция увеличения доли организаций в промышленности РФ, в которых осуществлялись инвестиции в основной капитал: в 2000 г. их было 84%, в 2002 г. – 93, в 2003 г. – 94%. Однако динамика и уровень инвестиционной деятельности не могут считаться удовлетворительными. Хотя за период 1998-2003 гг. объем годовых инвестиций вырос на 57% их величина в 2003 г. относительно дореформенного 1990 г. была меньшей в 2,5 раза.

Согласно докладу, подготовленному сотрудниками б. Минпромнауки РФ и Межведомственного аналитического центра1 «в период экономического и инвестиционного кризиса 1992-1998 гг. рост физического объема основных средств практически прекратился» и резко ускорились процессы старения производственного оборудования. Если за 20 лет между 1970-1990 гг. средний возраст оборудования поднялся на 27%, достигнув в 1990 г. 10,8 лет, то к 1998 г. он вырос до 16 лет, что означает рост в 1,5 раза за восемь лет. Очевидным фактором ухудшения состояния основных фондов явилось резкое снижение объема ввода новых фондов. Если в 1990 г. коэффициент ввода составлял 5,8%, то в 1998 г. – 1,3%. При этом коэффициент выбытия существенно не изменился – соответственно 1,8 и 1,5%. Наибольшее снижение ввода новых фондов отмечено в машиностроении – с 6,6 до 0,4%, в легкой промышленности – с 8,4 до 0,2%, в сельском хозяйстве – с 7,0 до 0,5%.

Данная картина не претерпела серьезных изменений к лучшему за период возобновления экономического роста в 1999-2003 гг. В 2002 г. коэффициенты обновления (ввода) и выбытия основных фондов в народном хозяйстве РФ были соответственно на уровне 1,6 % и 1%, а большинстве обрабатывающих отраслей – еще ниже. Из крупных обрабатывающих отраслей за последнее время только пищевой промышленности удалось заметно модернизировать производственный аппарат. За послекризисный период здесь было обновлено более 25% загруженных основных производственных фондов. В машиностроении же и легкой промышленности обновление составило лишь 5-6%.

Избранный в начале ХХI века акцент на обеспечение устойчивого экономического роста в стране требует решительной активизации инвестиционной деятельности. В.А.Мау справедливо характеризует наметившиеся процессы в этой области в России как переход «от восстановительного роста к росту инвестиционному»2.

Крайне важно разобраться, какой масштаб и какая структура инвестиций необходимы и возможны в нынешних условиях и на будущее в России. Согласно расчетам А.Водянова из Института макроэкономических исследований, за последние 30 лет в стране сложилась такая зависимость: каждый процент роста экономики требует полутора процентов роста капитальных вложений в хозяйство3. Но такой ориентир, конечно, условен, и можно ожидать различных, в том числе качественных сдвигов в этих соотношениях.

Годовой объем инвестиций в экономику России оценивается по состоянию на середину первого пятилетия ХХI в. в 60-70 млрд. долл. при объеме ВВП, находящемся в диапазоне от 350 (официальная оценка) до 450 млрд. долл. (оценка с учетом не охватываемых Госкомстатом денежных потоков). Таким образом, норма инвестирования в нашу экономику ныне составляет 13-20%, тогда как, судя по опыту послевоенных Германии и Японии, — полагают редакторы журнала «Эксперт», — «энергичный экономический рост возникает при норме инвестирования в 30-40%». Значит, вместо сегодняшних 60-70 млрд. долл. России «нужны вложения в два-три раза больше – 110-180 млрд».4

Реально ли делать ставку на такой масштаб инвестиций в наших условиях? Я уверен, что это вполне осуществимо, но требует изменения многих сложившихся подходов к разработке и реализации экономической политики и, прежде всего, в области регулирования сберегательного процесса. У нас образовалось ничем не оправдываемое противоречие между весьма высокой за последние годы нормой валовых сбережений и нормой инвестиций в экономику.

По оценке руководителя Центра макроэкономического анализа и краткосрочного прогнозирования РАН А. Белоусова, норма валовых национальных сбережений составляет в РФ около 30% ВВП, в то время как в США – 19%, в странах еврозоны – 21%, в Японии – 26%, в новых индустриальных странах Азии – 29%. Беда, однако, не в самой высокой квоте сбережений в ВВП, а в ориентирах их использования. В России приходится расплачиваться за высокие сбережения (и накопления) низким уровнем потребления населения. Там же, где валовые сбережения трактуются и реализуются как важнейший ресурс инвестиций, обеспечиваются высокие темпы расширенного воспроизводства. И если, в Японии и странах Юго-Восточной Азии отношение валовых накоплений к ВВП примерно равно российскому, то уровень их государственных инвестиций втрое больше чем в России5.

Можно согласиться с Б.П.Плышевским, который относит к главным причинам недоиспользования инвестиционного потенциала России следующие: а) крупные расходы государственного бюджета по обслуживанию внешнего государственного долга. По отношению к ВВП они составляли в 1998 г. 5,5%, 1998 г. – 4,1%, в 2000 г. – 2,7 и в 2001 г. – 2,7%; б) вывоз капитала из страны частными фирмами и коммерческими банками, значительная часть которых не контролируется государством. По экспертным оценкам, ежемесячная сумма скрытого вывоза до 1999 г. составляла 2-2,5 млрд. долл., в 2000-2001 гг. – 1,5-2 млрд. долл. Хотя точные данные по этому вопросу отсутствуют, общий вывоз капитала с начала 1990-х гг. можно измерить величиной порядка 150-200 млрд. долл.; в) омертвление части долларовых сбережений населения вне банковской системы. Эти сбережения ориентировочно равны 60 млрд. долл., из них находятся в банках 26 млрд. долл., или около 40%; г) рассредоточение сбережений населения в форме рублевой наличности в домашних хозяйствах6.

Эффективное инвестиционное использование названных компонентов сбережений зависит от того, как далее будет складываться доверие население к власти и рыночным институтам, от надежности банковской системы, от ощущений народами степени справедливости сложившейся структуры собственности, от политики доходов в стране и многого другого.

1 См.: Вопросы экономики. 2002. № 6. С. 92-107

2 В.А.Мау. Что угрожает росту // Эксперт. 2004. № 9. С. 54.

3 Эксперт, 2003, № 24, с. 48.

4 Гурова Т., Привалов А., Фадеев В. Территория обитания // Эксперт. 2003. № 21 С. 51.

5 Рубченко М., Хисамов И. Скупые рыцари уже не нужны // Эксперт. 2004. № 8. С. 18.

6 Плышевский Б. Сбережения и инвестиции в российской экономике периода реформ // Экономист. 2003. № 2.С. 46.

Фактор внутреннего спроса.

Рыночная экономика движется и саморегулируется посредством механизма спроса и предложения. При высоком спросе на товары и услуги растет спрос на инвестиции, отсюда мультпликативно добавляются рабочие места, увеличиваются доходы людей и соответственно расширяется совокупный спрос. Наша экономика за годы реформ полностью открылась для внешнеэкономических связей и в аспекте производства товаров (а это, главным образом сырье) стала сильнее, чем ранее экспорториентированной. Соответственно, импорт подавил немалую часть отечественного производства, работавшего на внутренний спрос. Сегодня данная проблема выдвинулась как одна из главных структурообразующих проблем экономической политики. Нужно решительно подчеркнуть, что в такой масштабной страны как Россия развитие внутреннего спроса должно всегда рассматриваться как ключевой механизм политики экономического роста.

На сегодня в стране (по оценке председателя правления инвестиционного банка «Траст» И.Юрова) имеется 90 млн. потенциальных покупателей, определяющих масштаб внутреннего спроса1. При этом сегодняшний уровень индивидуального и коллективного потребления людьми повседневных благ и услуг и, особенно, новых продвинутых видов товаров не идет ни в какое сравнение со сложившимися покупательскими запросами на Западе.

Конечно, покупатель всегда действует в соответствии со своими представлениями о качестве и цене товаров (услуг) и волен предпочитать то ли отечественный продукт, то ли импортный. Но политика государства не может быть здесь индифферентной. Правительства во всех нормальных странах стимулируют разнообразными средствами спрос на товары и услуги отечественного производства. Ведь именно этим предопределяется решение важнейшей социально-экономической задачи – обеспечения собственного населения работой. Не менее важно то, что с увеличением числа занятых растет масса доходов в стране, что в свою очередь влияет на повышение совокупного спроса на рынке и включает в действие инвестиционный мультипликатор экономического развития.

Спрос на отечественные товары появляется на базе сдвигов в их предложении. Достаточно быстро такие сдвиги могут происходить при наличии соответствующих производственных мощностей. Есть ли они у нас? В печати распространено мнение, что мощности прежних советских предприятий безнадежно устарели для участия в производстве товаров современного уровня. Хотя таковое и имеет место, но это не означает, что созданная ранее производственная база не может быть трансформирована в жизнеспособные мощности, покрывающие на хорошем уровне внутренние потребности населения. Трудно не согласиться с таким заключением экспертов: «Построенные во времена СССР мощности — это наше конкурентное преимущество, заработанное потом и кровью наших предков. Не использовать его неразумно. Правда, часть производственных мощностей за время реформ навсегда выведена из строя, ликвидирована или демонтирована. Однако ресурс неиспользованных мощностей есть почти везде, от 30-50% в трубной промышленности и до 70-80% в ряде отраслей химии».2 Ресурсы свободных мощностей могут быть результативно и быстро вовлечены в хозяйственные действия посредством разумно-льготного предоставления их сфере малого и среднего предпринимательства. Для этого нужно реальные, а не на словах действия властей по поддержке этих форм предпринимательства.

Особое место в экономической политике стран переходной зоны, как известно, занимают надежды на внешние займы и иностранные инвестиции. Поступившие в Россию иностранные инвестиции выросли в 2003-м по сравнению с предыдущим годом наполовину – с 20 до почти 30 млрд. долларов, в том числе прямые – до 6,8 млрд. Однако, вклад прямых иностранных инвестиций в валовое накопление основного капитала в России малозаметен – в среднем не более 5% от общего объема. Между тем, в США в годы последнего экономического подъема их доля доходила до 19%, в Бразилии – до 28%, в Польше – до 23%, в Китае – 10-15%. В родственном нам по ситуации Казахстане этот показатель и вовсе достигал 56%. В России же картина такая, что существенная часть вновь привлекаемых кредитов служит просто для рефинансирования старых. Так, в 2003 году при поступлении иностранных инвестиций в размере 29,7 млрд. долларов погашение составило 16,5 млрд., то есть более половины3.

Рост активности частного сектора по привлечению заемного капитала из-за рубежа в 2003 г. многими истолковывается как перелом в преодолении утечек капитала. На самом деле это не так. С. Журавлев в вышеупомянутой статье показывает, что привлечение инвестиций из-за рубежа в нефинансовый сектор не сопровождалось сколько-нибудь устойчивой тенденцией сокращения вывоза капитала из него. Напротив, утечка капитала в последние годы по мере расширения товарного экспорта и объема зарабатываемой валюты неуклонно увеличивалась, особенно по «серым» схемам – через невозвращение экспортной выручки и фиктивный импорт. Очищенный от операций с наличной иностранной валютой вывоз капитала из нефинансового сектора в прошлом году составил свыше 28 млрд. долларов, что есть исторический максимум за период с 1994 года. Поэтому даже в 2003 году, несмотря на значительный рост привлечения иностранных инвестиций, чистый отток капитала из страны из сектора нефинансовых предприятий заметно вырос.

В общем, перелома в поступлениях в Россию реальных инвестиций из-за рубежа не наблюдается, хотя основная ставка в институциональных задумках российских реформ делалась и делается именно на этот фактор. Совершенно правильно охарактеризовал ситуацию А. Кокошин, ссылаясь на мнения высказываемые крупными западными бизнесменами как потенциальными инвесторами: «Мы придем к вам тогда, когда вы не то что из бюджета начнете финансировать свои инвестиционные программы, а когда вы хотя бы сформулируете пять-шесть целей, обладающих особой для вас значимостью по которым есть консенсус государства и общества» 4.

1 Эксперт. 2003. № 22. С. 33.

2 Д.Сиваков. О старых факторах. – Эксперт, 2004, № 1, с. 40.

3 Журавлев С. Займы вместо инвестиций // Эксперт. 2004. № 9. С.48-53.

4 Эксперт. 2003. № 21. С. 56.

Промышленная политика

Трудно отыскать какую-то еще тему в дискуссиях о концепциях экономических реформ в России, которая бы отличалась такой же полярностью мнений как обсуждение вопроса об актуальности и типе промышленной политики. Реформаторы первой волны предпочитали вообще отметать разговоры о промышленной политике, считая это явление ушедшим в прошлое вместе с советской системой. Сегодня представители этого же «ультралиберального» направления в экономике (в силу изменения обстановки в стране и вне ее) уже не могут, конечно, не включать в той или иной степени компоненты, которые связаны с общепринятым понятием «промышленная политика» в круг актуальных задач. Однако на деле негативистское отношение к предложениям об активизации промышленной политики в этой среде почти не изменилось.

Недоразумения часто возникают из нарочитой примитивизации понятия промышленная политика, когда оно трактуется просто как круг директивных мероприятий в промышленных отраслях. Но промышленная политика в стране и управленческие действия в отрасли «промышленность» – это не одно и то же. Прав Роберт Карлсон, когда пишет, что «промышленная политика — это последовательная организация работы государственного и частного секторов в том, что касается принятия решений в области производства и инвестирования, развития инфраструктуры и человеческого капитала, а также условий внешней торговли в целях количественного, качественного и структурного стимулирования отечественного производства»1.

В.Княгинин и П.Щедровицкий представили в одной из публикаций развернутые характеристики пяти возможных версий промышленной политики, которые предъявляют «запрос пяти разных политических и экономических сил» в нашей стране. Данные пять сил представлены следующим образом. Во-первых, выделены представители «старой индустрии» (построенных еще в советское время промышленные предприятий), которые предлагают государству накрыть их «протекционистским зонтиком»; во-вторых, крупные российские интегрированные бизнес-группы (ИБГ), успешно адаптирующиеся к условиям работы на открытом рынке и имеющие, как правило, сырьевую специализацию; в-третьих, органы власти старопромышленных регионов, ратующие за поддержку сложившихся территориально-производственных комплексов (ТПК); в-четвертых, технологическое лобби, выступающее за государственный протекционизм инновационным разработкам и внедрению новых технологий; в-пятых, представители того сектора российской экономики, который вполне адаптировался к жизни в глобальном рынке. Эти последние против государственной «жесткости» в промышленной политике и настаивают на переходе к преимущественно косвенному государственному управлению экономикой при помощи институциональных (регулятивных) мер.

Особенности позиций названных пяти сил в экономике и предлагаемых ими версий промышленной политики кратко представлены в таблице 14.3. Нетрудно заключить, что авторы упомянутой статьи явно на стороне пятой версии промышленной политики, и приводимые ими аргументы и характеристики данной версии действительно склоняют к такому предпочтению. Они исходят из того, что технологическая политика государства должна быть органическим компонентом общеэкономической политики. Единственное, что вызывает у меня решительное несогласие в позиции авторов по поводу содержания этой пятой версии, так это их откровенные пристрастия к встраиванию в глобализацию на условиях, задаваемых извне. Они видят главную задачу российской промышленной политики в «адаптации отечественного хозяйственно-экономического комплекса и поддерживающей его инфраструктуры к глобальному хозяйству». Наверное, адаптировать промышленную политику надо все-таки к главным целям социально-экономической стратегии страны, а не к требованиям игроков глобализации.

Таблица14.3.

Предлагаемые версии промышленной политики2

Старая индустрия Крупные российские ИБГ Старопромышленные регионы Технологическое лобби Адаптировавшийся к глобальному рынку сектор
Теоретическое

основание

Представление экономики как совокупности отраслей, обеспечивающих экономическую автономию государства Представление экономики как совокупности корпораций в «рыночных нишах» на глобальном рынке Экономика страны есть совокупность взаимосвязанных ТПК Представление экономики как совокупности технологических секторов (укладов) Экономика — открытый свободный рынок
Цель Обеспечение конкурентоспособности существующих индустриальных предприятий Экспансия эффективно действующих национальных корпораций в неэффективные сектора российской экономики Сохранение уровня индустриального производства и занятости в нем в старопромышленных регионах Экспансия национальной индустрии в сфере высокотехнологичных производств Устранение диспропорций в развитии рыночных процессов
Объект воздействия Отрасли национальной экономики (в первую очередь те, что испытывают трудности в адаптации к глобальному рынку) Отдельные предприятия, наиболее успешно адаптировавшиеся к глобальному рынку (в данном случае — ИБГ сырьевых отраслей) ТПК Отдельные технологии или инновационные компании Предпринимательская активность
Содержание мероприятий Государственный протекционизм национальной промышленности. Защита от внешней конкуренции. Государственный заказ Государственный протекционизм национальным компаниям, претендующим на преобразование в ТНК («национальным чемпионам») Государственный протекционизм отдельным ТПК, испытывающим трудности в интеграции в глобальный рынок (бюджетные преференции, льготные энерго- и транспортные тарифы, госкапвложения в геологоразведку и проч.) Государственное финансирование и иное стимулирование технологических разработок Либеральное институциональное регулирование

Есть еще одно серьезное сомнение по поводу ставки на одну лишь пятую версию промышленной политики. При всей своей теоретической привлекательности при практическом воплощении правительством РФ именно принципа минимального вмешательства в промышленные приоритеты в России за время реформ не удалось создать уверенно действующего в направлении технологического прогресса слоя предпринимателей. «Чистота теории» явно не соответствует в данном случае реальной (более сложной) российской практике.

Показательные данные приводятся в статье Е.Балацкого и В.Лапина. Проанализировав некоторые экономические показатели промышленных предприятий, относящиеся к разным формам собственности, в контексте параметров их инновационной активности, они сделали довольно неожиданные выводы. Во-первых, в числе откровенных инновационных аутсайдеров оказались именно частные предприятия (наряду с муниципальными объектами). Их инновационная активность была в 11 раз ниже, чем у государственных предприятий. Более того, она была меньше и среднеотраслевого показателя. Далее, весьма скромная инновационная активность наблюдалась у иностранных и совместных предприятий: они занимают лишь четвертое место среди шести форм собственности. Получается, что их никак нельзя отнести к группе лидеров, хотя на фирмы с участием иностранного капитала в наших реформах возлагались большие надежды.

Выявленные факты позволяют по-иному взглянуть на прошедшую кампанию приватизации. Следует констатировать, пишут авторы, что «ее способы фактически содействовали подрыву инновационного потенциала страны», подтверждением чему могут служить многочисленные примеры. Приводятся, например, данные, что машиностроительный комплекс Дальнего Востока до начала экономических реформ был весьма конкурентоспособен на мировых рынках, имел технологические преимущества перед Китаем и даже Японией. В результате же начавшейся приватизации эти преимущества были постепенно утрачены.

Таким образом, претендующие на аксиоматичность утверждения, что именно разгосударствление экономики – абсолютный ключ к инновационному предпринимательству, пока в наших условиях не подтверждаются реальностью. А экстенсивные тенденции, как свидетельствует не только наша, но и зарубежная практика, могут даже умножаться частнокапиталистическими подходами, если последние не очерчиваются четкими социально-институциональными рамками.

Значит, выработка и реализация промышленной политики не должны быть зашоренны никакими априори заданными установками, кроме тех, которые вытекают из принятых всем обществом целевых ориентиров, зафиксированных в стратегии социально-экономического развития страны. Реализации этих целей на базе научно-инновационных подходов и должна посвящаться государственная инновационно-промышленная политика.

1 Карлсон Р. Что знают экономисты. Основы экономической политики на 1990-е годы и в перспективе: Пер. с англ. М.: СП «КВАДРАТ». 1993. С. 213.

2 Княгинин В., Щедровицкий П. Кто оплатит издержки глобализации // Эксперт. 2004. № 1, С. 29.

Социальные факторы динамизма

Проблематичность и задержку перехода к инновационному типу экономического развития в стране очень часто оправдывают первоочередностью институциональных трансформаций и сложностями в социальной сфере, требующими отвлечения туда значительных ресурсов. Данное противоречие существует, но оно не является причиной для противопоставления социально-институциональных и инновационно-промышленных приоритетов. Более того, если брать социальные факторы в широком смысле явления, то они (в том числе инвестиции в социальную сферу) не есть какой-то «вычет» из экономического потенциала, а напротив – органический компонент и условие динамизма процесса расширенного социально-экономического воспроизводства. Рассмотрим под этим углом зрения некоторые явно недооцениваемые в практике российских реформ аспекты созидательного использования социальных факторов.

Прежде всего, обратим внимание на вопросы более эффективной политики в области заработной платы и распределительных отношений в сфере доходов в более широком смысле. Нельзя не констатировать, что явочным порядком в ходе рыночных реформ у нас осуществлялась политика грубой эксплуатации большинства населения, добрая половина которого заметно ухудшила свое благосостояние, со стороны меньшинства семей, сумевших за короткое время стать архибогатыми.

Правительственная политика не только не препятствовала линии на перераспределение совокупного богатства в пользу богатеющего меньшинства, а, наоборот, шаг за шагом реализовала такие усовершенствования былой системы распределительных отношений, которые означали серьезные изъятия у беднеющей массы и установление бóльших удобств для федеральной казны и влиятельных предпринимательских кланов. Примеры, иллюстрирующие этот подход, многочисленны. Это и циничное срезание (на неведомо какие благие цели) многолетних сбережений всей пожилой диаспоры страны в 1991-1992 гг., и дефолт 1998 г., целенаправленно ударивший по тем, кто прилежно трудился за рубли, а не за доллары, и введение плоской шкала налогообложения, которая привела к снижению ставок подоходных налогов всем категориям персон в обеспеченном секторе, а увеличила их только для наиболее бедных, и непрерывные «упорядочения» в тарифной сфере (рост под «самыми благовидными» предлогами стоимости билетов на массовом транспорте, увеличение тарифов на продукцию и услуги для населения практических во всех областях деятельности естественных монополий) и многое другое. Нельзя не заметить, что центральный пункт политики макроэкономического регулирования – борьба с инфляцией – строился (и строится) в значительной мере на урезании заработков (доходов) массовых категорий людей, а также на невообразимом для нормальной рыночной экономики методе – масштабных задержках и невыплатах заработной платы.

Между тем, как замечают специалисты, в западных странах «сдерживание заработной платы и других доходов населения относительно роста цен на предметы потребления и услуги никогда не входило в число эффективных антиинфляционных мер»1.

В последнее время почти во всех серьезных публикациях пишется о чрезмерной социальной дифференциации населения России. Два процента самых богатых людей страны получает почти 34% всех денежных доходов населения, тогда как на 10%, находящихся на полюсе бедных – всего 2,4%. Но положение если и улучшается, то в неощутимых на практике масштабах.

Расслоение общества произошло гигантскими темпами и на основе методов, которые заведомо несправедливы с точки зрения большинства населения. Невозможно дать убедительные объяснения фактам, когда менеджеры и собственники российских компаний, которые сформировались исключительно на материально-технической базе прежней системы и которые стали делать «процветающий» бизнес на извлечении богатств из общенародных недр, позволили эксклюзивным образом назначать себе и ближнему слою управленцев доходы на уровне и выше преуспевающих бизнесменов Запада, тогда как основная масса народа двигалась по доходам к полунищенскому уровню.

В ходе одного из опросов западных предпринимателей относительно перспектив развертывания их бизнеса в нашей стране менеджер британского инвестиционного фонда назвал такую отталкивающую причину: «В России все увеличивается неравенство – одни неприлично богаты, другие очень бедны. На такой основе национального единства не создашь» 2.

Даже с учетом резко возросших заработков в элитарных группах средние доходы российских граждан уступают жителям западных стран в 20-30 раз, а норма сбережений в наших семьях составляет 13-14% от доходов, против 20-30% в развитых странах. Только 4,3% семей делают сбережения, причем не все они доверяют их коммерческим банкам. Что же касается размера финансовых активов населения в целом, то они составляют в России около 30% ВВП, тогда как в США – примерно 500%.3

Но и в этих условиях механизм расширенного экономического воспроизводства предопределяется теми доходами, которые получает население. Именно этими доходами формируется совокупный спрос на товары и услуги, а значит и уровень производства ВВП. Сберегаемая часть этих же доходов определяет базу будущих инвестиций в стране. Самое же главное заключается в том, что от уровня доходов массы населения зависит качество воспроизводства человеческого фактора: поддержка интеллектуально-творческого потенциала страны, обеспечение естественного отбора талантов, в том числе предпринимательских, создание здоровой мотивации в людях к самосовершенствованию во благо себе и обществу и др.

Конструктивный мировой опыт показывает, что ориентация на человеческий фактор в реформах, более справедливое решение социальных проблем оказывается одним из самых сильно действующих и долговременных факторов качественного экономического роста.

Мы в стране, видимо, слишком переусердствовали, когда стремились выкорчевать т.н. «уравниловку» при запуске и развороте рыночных реформ. На самом деле, фактор социальной уравновешенности в ходе экономических трансформаций – это отнюдь не социалистическая только привычка. Вновь и вновь практика самых разных стран мира подтверждает, что крупные только тогда приносят успех, когда выигравшие от реформ искренне заботятся о том, чтобы сполна компенсировать потери проигравшим. С учетом этих обстоятельств лидеры (элита) должны заботиться о поддержке механизма обратной связи, позволяющей своевременно корректировать содержание реформ.

Постоянный диалог власти и народа и организация широкого обмена мнениями в обществе по принципиальным и более частным, конкретным вопросам реформ предотвращают ложные траектории в трансформациях и обеспечивают нахождение наиболее жизнеспособных решений. Понимание значимости этого обстоятельства начинает складываться в среде российского предпринимательства. Вот одно из высказываний на этот счет: «Мы должны иметь, пусть и паллиативный, механизм общественной дискуссии. Она важна потому, что в природе не существует таких людей, которые просто из головы придумали бы эффективно действующие законы»4.

Обсуждение проблем взаимодействия власти и общества чаще всего у нас идет таким образом, что вместо интересов «общества» (в отношениях с властью) на самом деле фигурируют интересы отдельных его элитарных слоев: предпринимателей, верхушки творческой интеллигенции, средств «масс-медиа» и т.п. Народ как таковой фактически не представлен в таких отношениях ни субъектно, ни косвенно. Правда, на роль полномочного субъекта от народа пытаются претендовать отдельные профсоюзы, точнее их лидеры. Особенно в этом качестве любят заявлять о себе так называемые Независимые профсоюзы, вдвигая на массовках популярные лозунги о защите трудового народа или заявляя о необходимости создания «тройственной комиссии» (правительство – работодатели – работники), в которой они хотели бы выступать в качестве третей, от имени трудящихся стороны. Однако данные претензии не выглядят убедительными, потому что российские профсоюзы предпочитают фактически жить в комфортном для себя стиле, сформированном в советские времена. Они по-прежнему с удовольствием делят путевки, организуют всяческие массовки, распределяют материальную помощь и т.п. К тому же, не является секретом, что коммерческая составляющая находится чаще всего далеко не на последнем месте в системе мотиваций профсоюзных деятелей. В общем, субъекта, который бы смог действительно принципиально отстаивать интересы трудового народа во взаимоотношениях с работодателями и правительством, в российском обществе пока нет. И это отражается самым негативным образом на восприятии широкими слоями народа трансформационной политики властей поскольку лишает их каналов влияния на хозяйственную и общественную жизнь и в стране в целом, и на местах.

Значительное стабилизирующее влияние на общество и одновременно формирующее в нем интерес к эффективным трансформациям могут оказать взвешенные акции государства в области упорядочения имущественных отношений с устранением перекосов, допущенных в ходе скоротечной приватизации.

Уважительное отношение к собственности есть, как известно, краеугольный камень эффективного функционирования рыночной экономики. Но никакие правоохранительные или полицейские силы не смогут обеспечить защиту сложившейся структуры собственности, если в обществе существует к ней недоверие, если является устойчивым ощущение несправедливости актов приватизации национального богатства. У нас с некоторых пор тезис «о незыблемости итогов приватизации» превратился едва ли не в каждодневную утреннюю молитву, спускаемую народу по каналам средств массовой информации. Уже само это обстоятельство вызывает у многих людей дополнительные подозрения к поведению нынешних собственников и тем самым усугубляет проблему недоверия к реформам. Но главное, конечно, заключается в другом следствии – в консервировании сложившегося ненормального порядка, когда обладание собственностью не побуждает к эффективности.

В России приватизация проводилась по схемам, базирующимся на занижении (иногда в десятки раз) действительной стоимости приватизируемых объектов. Поэтому казна получала от приватизации объектов государственной собственности смехотворные по международным меркам суммы. С.В.Степашин, председатель Счетной палаты РФ, в одном из выступлений сообщил5, что от приватизации 145 тысяч предприятий российский бюджет получил 9,7 мрлд. долл., т.е. столько, сколько русские туристы оставили за рубежом в одном только 1993 году.

Ущерб, который несет наше государство от скоротечно проведенной приватизации, не сводится к недополучению денег при выкупах собственности, он долговременен. Практически все параметры в экономике оказываются искаженными. Занижены реальная стоимость активов и капитализация компаний, соответствующим образом искажены все финансовые потоки, в том числе масштаб ВВП. Одно из тяжелых следствий из этого – громадное занижение налоговой базы и недобор налоговых поступлений в бюджет 6.

Итак, вопрос исправления ошибок и несправедливостей, допущенных при компанейских перераспределениях собственности, не должен трактоваться как некое покушение на святое святых экономических реформ. Его правильное решение должно обеспечить становление в стране необходимых механизмов естественной отбраковки неэффективных собственников.

1 Новикова В. Возможно ли справедливое распределение доходов? // Экономист 2003, №4. С. 66.

2 Эксперт. 2003. № 11. С. 30.

3 Макаревич Л.Н. В поисках экономического чуда // Бизнес-Обозрение. 2003. № 04-05. С. 10.

4 Итоги. 2004. № 16, 20 апреля. С. 20.

5 Российская газета. 2004. 19 апреля. С. 1.

6 Астапов К. Приоритеты налоговой реформы в Российской Федерации // Экономист. 2003. № 2. С. 58.

Работоспособность государственной машины

Всякие разговоры об эффективной макроэкономической политике теряют смысл, если не ясен ответ на вопрос, а работоспособна ли «государственная машина» на поприще осуществления такой политики. Хотя у нас продолжает доминировать в умах элиты методологическая установка о якобы почти ненужности государственного вмешательства в экономику в рыночных условиях, в практическом аспекте этой установкой никто всерьез уже давно не руководствуется.

Периодически – отчасти «на публику», а по сути «корысти ради» – сторонниками безграничного рыночного либерализма организуются дискуссии по поводу неэффективности государственного вмешательства в экономику. Однако, похоже, что установление научной истины не является в этих дискуссиях главным. Можно обнаружить, что всякий раз дискуссии инициируется или ожиданиями новых крупных актов по приватизации чего-то государственного (общественного), или, наоборот, опасениями по поводу вероятных крупных переделов собственности. И в первом и во втором случае основная мотивация бывает связана с дополнительной заинтересованностью неких предпринимательских фигур в уходе от контроля общества. На практике получается, что государство очень нужно именно сторонникам «либерально-рыночной экономики» (в оригинально-российском понимании): то как пугало, то как верное средство корыстного передела собственности и создания нужных преференций.

Вскоре после президентских выборов 2004 года в печати обострились постановки на темы, связанные с защитой бизнеса (особенно крупного) от «непутевого» государства. Они совпали с началом осуществления административной реформы и приходом ряда новых людей в правительство. Вот довольно характерное для публикаций этого времени утверждение: «Не хочется произносить этого слова, но пока госаппарат, решивший усилить свое влияние на экономику, демонстрирует некоторую некомпетентность. И объяснение этому простое. Вот уже как минимум двенадцать лет государство не занималось хозяйством как таковым. Оно решало бюджетные проблемы, обуздывало инфляцию, но управлением собственно хозяйством не занималось. В правительстве сегодня просто нет людей, которые знают реальные проблемы отраслей и умеют их решать. Ни один нынешний чиновник не сможет состязаться в вопросах управления реальными активами с топ-менеджером или владельцем частной компании. Так что любая попытка государства отстранить частный капитал от решения стратегических вопросов развития тех отраслей, где этот капитал уже присутствует, будет вести нас не к росту, а к стагнации»1.

Итак, речь идет о сопоставлении эффективности в экономике частного предпринимателя и государства. Но фактически из подобных постановок вопроса проступает одно коренное противоречие, постоянно воспроизводимое внутри российской элиты: противоречие незавершенности установления контроля за ключевыми объектами собственности. Оно и порождает публичное противопоставление интересов существующих бизнес-групп поведению государства. Но можно ли вообще надеяться, что это противоречие в рамках частнокапиталистической системы когда-то исчерпает себя и приведет к стабильности? Едва ли. А это означает, что российским чиновникам все-таки придется обучиться приемам регулирования движения стратегических активов национальной экономики, не вступая, впрочем, в соперничество с частным бизнесом в области функций последнего.

Именно частный бизнес может и должен проделать работу гигантской важности, связанную с выводом предприятий на современные уровни эффективности и качества. И с государством (правительством) здесь не может быть области соперничества. Наоборот, пространство необходимого участия государства в активной инновационно-промышленной политике, как уже отмечалось, остается незаполненным. Мешает этому весьма ущербное представление среди влиятельных российских кругов о завышенности якобы (против оптимума) масштабов затрат в России на государственное управление. На самом деле, этот масштаб несопоставимо мал в сравнении с уровнем затрат на государственные нужды в высокоразвитых странах.

По данным исполнительного директора Центра развития А.Клепача, низкий уровень государственных расходов в России «тормозит рост экономики: так как в большинстве сфер государственной ответственности их не замещают частные средства, эти сферы продолжают деградировать, а качество общественных услуг снижается». В противовес этому автор указывает на сохранение избыточных ресурсов в руках нефтегазового сектора. Он полагает, что несмотря на повышение налоговой нагрузки на нефтегазовый сектор, его избыточные накопленные доходы, не находящие применения в России и питающие по большей части экспорт капитала, за последние пять лет выражаются суммой в 30-35 млрд. долларов, или 7% ВВП.2

И еще одна сторона дела. Функции государства в экономике у нас многие предпочитают истолковывать в основном (и даже исключительно) в аспекте фискальном, причем в довольно узком его толковании. Показательна парадоксальная ситуация с гипернарастанием золотовалютных резервов России, возникшая на фоне устойчиво благоприятной после 1999 г. конъюнктуры мировых цен на нефть. В первой половине 2004 г. привычной для всех стала величина на счетах ЦБ этих резервов на уровне 82-85 млрд. долл. Эти свободные деньги именно копятся, обеспечивают гордую «красоту» профицита федерального бюджета, размещаются в зарубежных банках под не очень завлекательные проценты, формируют стабилизационные фонды государства. Другой путь – активизации посредством денежных резервов государственной инновационно-промышленной политики считается недопустимым. Аргументы известны – правительству нужны резервы на случай изменения конъюнктуры мировых цен на нефть, а также для выплат по внешнему долгу. Полностью отрицать необходимость таких валютных резервов, конечно, нельзя, но и неправильно сводить только к этому доминанту финансово-экономической политики государства

В печати неоднократно высказывалась критика позиций Минфина и Правительства РФ по затронутой теме. Например, относительно неубедительности правительственных обоснований размеров резервов для выплат по внешнему долгу приводились расчеты по состоянию на «пиковый» по выплатам 2005 год, свидетельствующие, что ожидаемые суммы выплат (примерно 17 млрд. долларов в 2005 году) не выглядят устрашающе. Известно, что внешняя платежеспособность страны является по мировым меркам достаточной в случае, если ее золотовалютные резервы покрывают трехмесячный импорт плюс годовые платежи по долгу (включая госдолг и долги частного сектора). Для России по этому принципу величина золотовалютных резервов должна составлять 46-47 млрд. долларов, что чуть ли не вдвое меньше фактической. Поэтому, утверждают критики пассивно-накопителской политики, никакой практической необходимости в дополнительном стабилизационном фонде на уровне правительства нет. А если уж гарантировать страну от влияния ухудшения внешнеторговой конъюнктуры, то «от этой опасности есть более эффективная защита — развитие несырьевого сектора»3.

Итак, действительно актуальная проблема функционирования государственной машины в экономике состоит в ее способности выделять национальные приоритеты, осуществлять адекватные им структурные сдвиги, стимулировать научно-технологические прорывы. А это означает необходимость неизмеримо более высокой и многоплановой (не сводимой только к финансовой подготовке) квалификации правительства.

В этой связи обратим внимание на показательный сопоставительный анализ некоторых сторон практики поддержки экономического развития в США и России, проведенный в одной из статей С.Губановым4. Автор замечает, что в развитом мире социальное государство выступает не благотворителем, но расчетливым организатором и центральным органом регулирования макроэкономических процессов. Оно заинтересовано в увеличении количества налогоплательщиков и совокупных заработков, на которые начисляются прямые и косвенные налоги. Государство, по мнению автора, держится не на прибыли, а исключительно опирается на трудовой базис. Он показывает, что от налогообложения прибыли предприятий, корпораций и собственников капитала в бюджетные доходы поступает в 10-15 раз меньше средств, чем от конечных потребителей – домохозяйств. Приводится пример, что в 2002 г. в федеральном бюджете США на долю подоходного налога и отчислений на социальное страхование приходилось 1657,2 млрд. долл., против 201,4 млрд. долл., перечисленных всем корпоративным сектором в целом. «Чем лучше государство поощряет труд и трудовые начала, тем больше ресурсы и шире спектр его социальных функций. В далеком прошлом остались времена, когда вся забота сводилась к выплатам по безработице».

Автор показывает, что вследствие усеченного (в основном сырьевого) воспроизводственного цикла для России характерно намного меньшее – более чем в 23 раза – (по сравнению с полным воспроизводственным циклом в ТНК и в США) значение мультипликатора совокупной добавленной стоимости. В подтверждение он приводит такой пример. «Как показывают расчеты народнохозяйственной эффективности, если исходить из условий рынка транснациональных корпораций, в России в течение 5 лет может окупиться не более 5,4 тыс. долл. капиталовложений в среднем на модернизируемое рабочее место, тогда как для США «низший порог» – 125,6 тыс. долл. Расхождение, как видим, более чем 23-кратное. Оно объясняется усеченным сырьевым циклом отeчественного воспроизводства и полным индустриально-технологическим кругооборотом – американского».

По оценке С.Губанова, в отличие от нашей страны (хозяйство которой работает по схеме «сырье в обмен на продовольствие» и выключает индустриальное ядро из процесса увеличения добавленной стоимости в порядке расширенного воспроизводства) корпоративная американская экономика максимально загружает свою обрабатывающую промышленность заказами на изготовление продукции с высокой долей вновь создаваемой стоимости. Указанная особенность продуцирует все остальные различия, начиная с уровня почасовой зарплаты и кончая величиной национального бюджета. Отсюда также вытекает разрыв по границе окупаемости удельных капиталовложений. «При сохранении нынешней сырьевой «привязки» к инвестиционным условиям рынка транснациональных корпораций, исчисленный 23-кратный разрыв в эффективности вложений в промышленный капитал, — полагает автор, — неустраним. Даже среди промышленно применяемых высоких технологий нет таких, которые давали бы эффект в пропорции 23 к 1».

Приведенный пример, делает заключение С.Губанов, подтверждает «нереальность «рыночного» решения проблемы восстановления нашего расширенного воспроизводства. Практическое решение может быть только государственным, при условии воссоединения государства с экономикой. Тогда границы машинозамещения на основе технотронных технологий можно будет существенно раздвинуть с помощью целевой политики цен, кредита, лизинга, вертикальной интеграции, импорта. …Если называть вещи своими именами, надо признать: «рыночной» перспективы у российской экономики нет и не будет. Как бы к тому ни относиться, но такова неумолимая реальность. И чем быстрее начнется отрешение от наивного упования на внешние факторы и западную «помощь», тем лучше будет для развития отечественной экономики».

Я счел необходимым привести здесь в достаточно развернутом виде рассуждения, иллюстрирующие фундаментальный дефект сегодняшней российской экономики, заключающийся в усеченном характере процесса общественного воспроизводства в стране и отсутствии регуляционных действий по его преодолению со стороны государства. Данные рассуждения важно иметь в виду для предотвращения новых иллюзий относительно идеалов будущего, целиком обеспечиваемых якобы рыночными трансформациями. Но эти рассуждения (особенно, их заключительные выводы) не должна порождать и такую иллюзию, что будто бы для достижения Россией более высокого положения в глобальной мировой системе уже сегодня есть альтернатива рыночно-конкурентному поведению. Завоевывать более достойное место под солнцем еще долго придется, играя по сложившимся в мире правилам, а значит, постоянно ведя жесткую конкурентную борьбу. Хотим мы того или нет, но не только фирмам, а и государству придется следовать пословице: «среди волков жить – по-волчьи выть».

Общенациональная доминанта экономической политики, соответствующая коренным интересам страны, должна быть представлена на международной арене предельно четко. Жесткая и умная реализация национальных интересов, а не продажа их за «серебряники» только и может вызывать уважительные реакции в современных глобально-рыночных отношениях. И только на базе национальной стратегии могут возникать новые ресурсы более самостоятельного поведения страны в целом и ее предпринимательских субъектов с возможным внесением на каких-то этапах в мирохозяйственные связи более прогрессивных критериев. Со временем мы (Россия), хочется верить, сможем быть в авангарде мировоззренческих поисков по поводу будущего глобальной экономики, а не в хвосте.

Обеспечивая сегодня более высокие темпы экономического развития в традиционном понимании и добиваясь сбалансированного подъема уровня жизни всех народов на своей территории, Россия одновременно будет повышать свой международный и общечеловеческий авторитет. А отсюда логично следует появление предпосылок более активно влиять всей практикой страны и на концептуальное творчество по поводу судеб мировой экономики. Пространство России, как было показано выше, уникально во многих отношениях для поиска и отработки технологических и институциональных решений, удовлетворяющих новым экологическим и нравственным критериям. Это и достаточная целостность (в каком-то смысле даже нетронутость) природной среды, и значительный творческий потенциал народа, и сохранение в исторической памяти страны представлений о духовной гармонии жизни.

Поэтому отработка оптимальной модели трансформации социально-экономической системы страны у нас может находиться в органическом соответствии с общечеловеческой задачей формирования особого инновационного типа развития, соответствующего обеспечению устойчивого природно-экономического равновесия.

1 Гурова. Т. Партия, дай порулить // Эксперт. 2004. № 15. С. 34.

2 Клепач А. Профицит вместо развития // Эксперт. 2003. № 37. С. 66.

3 Рубченко М., Хисамов И. Скупые рыцари уже не нужны // Эксперт. 2004. № 8. С. 18.

4 Губанов С. Императивы развития // Экономист. 2004. № 2. С. 3-15.

Заключительные замечания

Трансформационные процессы в России и в постсоциалистических странах вообще открыли невиданное по масштабам направление экспериментов по адаптации экономики и общества к новым условиям в мире. Их ход противоречив. Практически во всех странах за исключением Китая на постсоциалистическом пространстве данные процессы вызвали длительные кризисные явления в экономике. В реальности наблюдалась явная деградация производительных сил, ухудшилось в сравнении с дореформенным социальное положение большинства рядового населения.

За последние пять лет в России как и во многих других постсоветских республиках имеет место согласно статистики устойчивый экономический рост, проявились вытекающие из этого социальные совершенствования. Несомненен факт, что осуществленные в ходе реформ институциональные преобразования вызвали в жизни подавленную ранее предпринимательскую энергию, и экономические системы в этих странах теперь с полным основанием могут быть отнесены к системам рыночного типа.

Вместе с тем любому более или менее объективному наблюдателю ясно, что экономический рост в эти годы явился следствием особо благоприятной (для сырьевых экспорториентированных экономик) конъюнктуры мировых цен на энергоносители и многие виды сырья. Немаловажно, что данная конъюнктура поддерживается масштабным и нарастающим спросом на сырье со стороны высокодинамичной экономики Китая.

Россия, открывшая почти полностью с начала 90-х годов свою экономику внешнему миру, восприняла повышенные запросы на энергоносители и сырье как фактор инициирования экономического роста. Но одновременно это выступило фактором приспособления нашей экономики к интересам крупных заграничных хозяйственно-политических субъектов и, соответственно, фактором подавления в системе мотиваций предпринимательства на российской территории долгосрочных национальных интересов страны.

Однако внешний по отношению к России мир, в том числе мир высокоразвитых стран, под который в нашей стране перестраивается экономика и политика, сам, как было показано, все более сбивается с восходящего пути, хотя он всегда казался безоблачным, единственно «правильным». Обострение до предела ресурсно-экологических проблем, подогреваемое военно-политическими и национально-религиозными разломами в мире, требует осуществления трансформаций социально-экономического устройства во всех частях мирового пространства, в том числе в тех, кому пытаются подражать отставшие страны.

В этой связи вопрос направленности трансформаций в России обретает дополнительные грани дискуссионности. Они включают как непосредственно текущие, практические, так и концепуально-стратегические аспекты. У некоторых политиков и ученых под давлением мировых проблем возникают предложения о немедленном отказе в России от политики рыночных преобразований с переходом на иные траектории трансформаций, более соответствующие экологическим императивам и т.п. Но в современном мире, продолжающем жить по жестким законам конкуренции, когда все права остаются за удачливым и сильным, подобное решение было бы не только наивным, но крайне вредным для России и не только для нее, а и, вероятно, для будущего мироустройства в целом.

И по причинам своего особого геополитического положения и в соответствии с законами уже состоявшейся исторической эволюции Россия не может соглашаться на безликое будущее. Она обязана быть заметным и действенным фактором мирового социально-экономического и политического процесса, а, значит, осуществлять активную политику, базирующуюся на собственном (национальном) интересе. И сегодня, приняв мировые правила игры (вступив в сеть мировых институциональных условий), реализовать свои национальные экономические интересы страна может только на базе этих существующих правил. Но по ним надо именно играть, а не подыгрывать.

В сложившихся условиях задача обеспечения самостоятельности в конструировании и проведении экономической политики для России имеет судьбоносное значение. Стержневым компонентом такой экономической политики является обеспечение на практике в течение ближайших как минимум 10-15 лет высоких темпов роста российской экономики. Экономический рост необходим не только по причинам житейским, а и в силу политической его важности для переживаемого времени. Только через факт устойчивого долговременного экономического роста Россия может восстановить серьезный свой вес в мире.

В такой постановке вопроса можно усмотреть противоречие нашим же постановкам в этой книге относительно перехода на новую парадигму экономических отношений, отвечающую природно-экологическим вызовам времени. Но такова диалектика современной жизни: иначе как на конкурентных началах осуществить самостоятельное развитие не удается никому. Достижение более высокого экономического веса России в мире здесь рассматривается не только как внутренняя потребность, а и как условие для расширения спектра альтернатив нынешнему доминированию устаревших подходов в экономических отношениях. Самодостаточная и более сильная, чем сейчас Россия несомненно способна заложит в свои концептуальные разработки будущего компенсаторы против недостатков чисто эгоистических мотиваций в экономической практике.

Всем содержанием настоящей книги показано, что со вступлением в новое тысячелетие принцип методологического индивидуализма, на котором базируются социально-экономические достижения нынешних «чемпионов» мировой экономики, подошел к исчерпанию своих производительных возможностей. Он исчерпал себя в связи исчерпанием объективной природной базы для беспредельного расширения масштабов потребления ресурсов. Объективно наступил предел экспансии сильных в захвате ресурсов Земли.

Несмотря на это мировая элита сегодня еще не готова предложить иной способ организации распределительных отношений. Структура интересов остается прежней, и она определяет концепцию жизни, предлагаемую концептуалистами Запада всему миру. Отсюда и вытекает та мощная инерция экономических мотиваций в мире, которая предполагает неисчерпаемость якобы дарвинских принципов «естественного отбора», перенесенных некогда в сферу предпринимательской экономики, а также беспредельность удовлетворения возвышающихся потребностей людей.

Немедленным и вполне объяснимым следствием сохранения данной инерции в изменившейся обстановке стал ренессанс силовых подходов при проведении экономической и социальной политики. Почти во всех развитых капиталистических странах усилились устремления со стороны работодателей снизить затраты на оплату труда работников, а также на социальные программы. Уменьшилась до предела роль профсоюзов в отстаивании прав трудового народа, чему способствовали геополитические сдвиги на рубеже 1980-1990-х годов, обусловленные развалом СССР и мировой системы социализма. В США в период с 1945 по 1955 годы в профсоюзах состояло от 30% до 35% всех занятых рабочих и служащих, а в 1990 г. – уже 16% и к началу XXI века – всего 13,5%. В спектре политических партий, определяющих политическую систему буржуазных стран, почти нет партий, которые бы защищали права трудового народа. Избранные в парламенты депутаты все реже отчитываются перед избравшими их людьми и т.д. и т.п.

Аналогичное усиление давления на слабых и бедных со стороны наиболее богатых и сильных разворачивается и в международном разрезе. Оно более беззастенчиво подкрепляется при нужде военной силой.

В сущности, все эти тенденции инициируются непрерывным и безудержным «возвышением потребностей» тех, кто и так уже давно тратит на себя намного больше, чем это нужно по физиологическим и нравственным нормам. Причем, эти потребности непрерывно подстегиваются, часто искусственно, механизмами моды и маркетинга. Нет никаких даже намеков в реальных тенденциях, что потребительские подходы к жизни могут в обозримом будущем замениться чем-то более скромным, отвечающим подлинной человеческой природе, например, мотивами духовного самосовершенствования. Наоборот, число желающих жить ради делания денег (во время рабочего дня) и ради удовольствий (во всё остальное время) растет не прекращаясь. Если раньше средний американец был рационален и экономичен в потреблении (чем, собственно, и была сильна Америка), то теперь и он жаждет роскоши (оставаясь, правда, в рамках своего кармана). Он готов платить ради собственного удовольствия за обыденные товары намного больше, так чтобы это были престижные брэнды.1

Под влиянием стиля жизни, ориентированного на «комфорт» в высокоразвитых странах, российские его аналоги, сформировавшиеся в период ускоренного становления новой буржуазной среды, обрели в ряде случаем до карикатурности извращенные черты. Вследствие, наверное, терпеливости и дисциплинированности масс российского народа (качеств, вскормленных советско-партийным недавним прошлым) данные мотивации новой элиты смогли у нас вылиться в пестование особой моды – моды на цинизм «избранных» в отношении «толпы», на развратное потребительство. Сохранение данного стиля не может не завершиться социальным конфликтом.

Если на пространстве переходных стран элитарно-индивидуалистический подход в экономических и управленческих отношениях обрел сегодня гиперболизированные и карикатурные формы, то в практике добропорядочных капиталистических стран и в вытекающих из нее научных теориях и гипотезах данный подход выстраивается в тщательно проработанные концепции управления обществом, которые неустанно пропагандируются всей мощью средств донесения информации до масс.

В расчете на перспективу при этом используются те или иные варианты весьма привлекательной концепции постиндустриального общества, или «общества, базирующегося на знаниях». Такие подходы имеют последователей среди российских исследователей глобальных проблем и путей трансформации общества. Например, В.Л. Иноземцев в книге «Расколотая цивилизация» анализирует грядущий (и уже начавшийся, по его мнению) переход от «экономической» к «постэкономической» эпохе. При таком переходе, как предполагается, основные интересы большинства людей выходят за материалистические пределы и на смену труду приходит творчество. Отсюда вытекает идея о руководящей роли нового, «высшего класса» – интеллектуальных сил, обладающих монополией на знания. Этим далее определяется идея разделение мира на первый эшелон (западная цивилизация), второй эшелон – страны Востока, пытающиеся идти по пути догоняющего развития, и т.д. Для наиболее бедных стран «четвертого мира», которые, как предполагается, не имеют перспектив саморазвития, используется модель «обновленного колониализма». Мыслится внешнее управление такими странами со стороны международных наблюдателей и экспертов с опорой на войска ООН. Это внешнее управление должно по замыслу направляться на реализацию мер по прекращению их экономической и экологической деградации2.

Если вдуматься, то вся эта концепция, хотя и трактуется как переход к неэкономическому обществу, на самом деле является более, чем экономической. Она покоится на философии «экономического человека», на развитии идеи капиталистической конкуренции, на доведении ее до логической завершенности в мировых глобальных масштабах с закреплением навечно достигнутой расстановки сил. Заманчиво с позиций мировой элиты! …Но достижимо ли?

Описанная схема наглядно демонстрирует один из самых распространенных в мире концептуальных подходов к формированию будущего мироустройства. Именно отсюда вытекает прижившееся несколько суженное представление об экономических трансформациях. В рамках данного подхода экономическая трансформация трактуется в основном как процесс приспособления экономик постсоциалистических стран к условиям глобального хозяйства, направляемого лидерами мира. Логика западных исследователей в прагматическом смысле понятна, ведь именно эти страны ранее были вне сферы прямого влияния центров глобализации. Но какое она имеет отношение к потребностям стран переходной зоны?

Другой класс подходов к траекториям движения в будущее базируется на той исходной идее, что современные и всё усложняющиеся мировые проблемы могут быть человечеством преодолены, если станет трансформироваться весь мир, в том числе (а, может быть, прежде всего!) нынешние высокоразвиты страны. Как бы этот подход ни выглядел сложным в осуществлении и противоречащим привычной истории благополучного мира, наверное, именно он открывает перспективы для поиска реалистичных концепций и приемлемых траекторий трансформации экономических и социально-политических систем в мире.

Конкретные рецепты действий на этом направлении давать очень сложно, потому что субъектами их одновременной и творческой реализации нужно было бы сделать все страны мира, а также международные организации. Представить такую ситуацию сегодня невозможно. Однако можно и нужно рассчитывать на постепенный осознанный поворот стратегического мышления во всем мире от идеи разделения мира на управляющие и управляемые части к идее всеобщего творческого сотрудничества по обеспечению долговременной коэволюции природы и экономики (читай далее общества).

Для осуществления такого движения нужны реальные подвижки в практике. Весь опыт человечества говорит, что любые идеи перестройки общества, возникающие вне него, проваливаются. Они плодотворны только при инициировании изнутри социальной практики стран, порождаются осознанными потребностями. В числе этих потребностей во всех странах не может не проявляться в возрастающей степени задача согласованного сдерживания потребительства, создающего избыточную нагрузку на природу.

Трансформационные процессы, начатые в странах с переходной экономикой, таких как Россия, имеют особый шанс в формировании на практике новых подходов к будущему уже в силу меньшей здесь обремененности инерцией индивидуализма и эгоизма.

Сегодня в России под влиянием во многом магии западного образа жизни продолжает среди элиты господствовать ставка исключительно на движущую силу индивидуального интереса и на предпринимательские возможности избранных. Элитарность прямо таки очаровала значительную часть тех активных фигур в обществе, которые в одночасье из младших научных сотрудников и комсомольских функционеров стали частными собственниками, присвоившими в совокупности подавляющую часть всех активов страны, сложенных из ранее общественного богатства. Но отсюда лишь в крайне ограниченной степени проявилась линия на зарождение предпринимательских фигур, сопоставимых по личностным масштабам и общественной значимости с фигурами, например, Г. Форда или Рябушинских. Зато очень быстро сформировалась кастовость, игра в «дворянское» сословие, плодящая элементарных прожигателей свалившегося с неба богатства. Едва ли не самой главной заботой этой части элиты стало сохранение статус-кво в области собственности. Отсюда и навязчивая (почти истеричная в пропаганде) линия на сохранение в неизменности результатов свершенной приватизации объектов собственности как священных норм, как ключевого условия «продолжения реформ».

Особая значимость института частной собственности для эффективного хозяйствования в рыночных условиях ни в какой степени не может быть поставлена под сомнение. Но созидательные качества этого института проявляются в экономическом и социальном действии: собственник должен быть эффективным.

Эффект от осуществленной приватизации в России должно было ощутить всё общество (ведь именно ему ранее принадлежали приватизированные объекты!), а не только те лица, которые стали частными собственниками. Эффект для общества в России, если и был, то минимальным и не осязаемым. В этой плоскости как раз и находятся истоки неудовлетворенности итогами приватизации в значительной части российского общества. Люди понимают, что именно скоротечная приватизация стала первопричиной невероятного расслоения общества. «В конечном счете, — говорит в связи с ситуаций в этой области в России лауреат Нобелевской премии по экономике Джозеф Стиглиц, — гарантия прав соб­ственности, а также экономический рост, ко­торый она делает возможным, зависят прежде всего от легитимности этих прав в глазах общества. Если на тех, кто владеет богатством, смотрят как на преступников, то никакая юридическая система не сможет обеспечить безопасность такой собственно­сти»3.

Значит, проблема приемлемости для общества механизмов распределения собственности будет постоянно возникать, и она может разрешаться только в рамках государственных институтов, пользующихся полным доверием общества. Механизмы же перераспределения собственности должны базироваться на принципе обеспечения высокой эффективности для общества реализации прав собственности.

Элитарно-высокомерные варианты осуществления реформ в обществе на российской почве никогда не имели успеха, они тем более не пройдут в сегодняшние времена. Да, и мировая практика в целом свидетельствует, что насильственные и социально несправедливые шаги решения проблем оказываются самыми неэффективными из всех иных, и почти всегда начатые было меры насилия к обществу приходится заменять социально приемлемыми мерами, базирующимися на общественном согласии.

Лейтмотивом настоящей книги является идея органической связи программ трансформирования экономической системы с долгосрочными социально-экономическими ориентирами, отвечающими национальным стратегическим целям России и обеспечению устойчивого и сбалансированного функционирования природно-экономической системы в мировом масштабе.

Это предполагает проведение серьезной работы по переосмыслению и уточнению государственных программ и стратегических ориентиров социально-экономического развития. Страна должна располагать прогнозными альтернативными проработками с горизонтом в 50-100 лет, а также рабочими программами социально-экономического развития на 20-30 лет. Эти разработки, разумеется, должны быть подвижными, регулярно корректируемыми с учетом мониторингов событий в стране и мире. И только на их основе можно формировать среднесрочные и текущие программы и бюджеты, соответствующие потребностям страны, всего населения.

Такой подход ни в какой степени не противоречит мировой практике рыночного хозяйствования. В США – стране лидере рыночного мира, как известно, регулярным образом разрабатываются долговременные программы развития страны. Совсем недавно были опубликованы развернутые прогнозные разработки на ближайшее 50-летие, выполненные по заказам правительственных инстанций США. Есть сведения, что имеются и (не очень пока афишируемые) стратегические разработки с горизонтом прогноза в 100 лет. Они охватывают весь спектр мировой динамики, но имеют очевидную нормативную привязку к интересам прогнозирующей страны, т.е. США.

Успешность дальнейшей трансформационной политики в России будет в решающей степени зависеть от её понимания народом в целом и от его вовлеченности в созидательные заинтересованные действия. Для этого нужна малость – причастность людей к разработке и выбору проектов своего настоящего и будущего. А это состояние имеет банальное название – демократичность общественной системы.

Понятия демократии и демократизации у нас, к сожалению, сильно померкли вследствие явной неадекватности действий «демократического» правительства и «демократической» элиты на разных этапах трансформаций действительному содержанию демократической политики. Демократия вообще, разумеется, не есть нечто абсолютно идеальное. Ее проявления конкретны, и в разных странах демократизация управления обществом всегда находится в плену конкретной истории. Меры по демократизации в них могут содержать и какие-то инородные абстрактной демократии элементы. Но одно несомненно: ключевой смысл демократизации – в обеспечении соответствия принимаемых в стране решений интересам и выбору народа.

Поэтому, исключается экспорт и импорт демократии. Демократизация может развиваться как конструктивное свойство общества только изнутри этого общества, направляясь его интересами. Но чем дальше, тем больше содержание демократических процедур выбора трансформационных решений в каждой их стран должно будет наполняться потребностью и озабоченностью людей (и, конечно, лидеров стран) в поддержании и обеспечении природно-экологического равновесия в мире.

1 См.: Сильверстайн М., Фиск Н. Зачем платить больше? Новая роскошь для среднего класса / Пер. с англ. – М.: Альпина Бизнес Букс. 2004.

2 См.: Иноземцев В.Л. Расколотая цивилизация. Наличествующие предпосылки и возможные последствия постэкономической революции. М.:Academia-Наука. 1999. С. 6,15, 445,456-467.

3 Стиглиц Дж. Возможно ли будущее, основанное на несправедливостях прошлого? // Российская Федерация сегодня. 2004. № 4. С. 48.