Траектории экономических трансформаций — Часть II. Мировой контекст трансформаций

Часть II. Мировой контекст трансформаций

Глава 5. Развитие глобализации

Глобализация с некоторых пор стала всеобъемлющим фактором экономического развития в мире. На сегодня уже нет ни одной национальной экономики, в которой бы могли приниматься внутренние решения вне зависимости от внешней среды.

Глобализация экономики по определению означает усиление взаимозависимости экономических агентов во всем мире до такой степени, когда действия одного из них затрагивают интересы всех других, когда явления в одних сферах оказывают воздействие на процессы, происходящие в других областях. Она также оказывает свое влияние на характер и тенденции изменения систем хозяйствования и управления в различных странах мира, а, значит, и на программы трансформации экономических систем. Идет приспособление государственных институтов и форм хозяйствования в странах с переходной экономикой к новым требованиям мирового хозяйства. Принимаются единые международные нормы рыночного поведения, закрепляемые в национальном законодательстве стран мира. И благодаря этому сегодня усиливается распространение неолиберальных рыночных принципов хозяйствования в международном масштабе. С другой стороны, политические и хозяйственные решения в отдельных самодостаточных странах и их союзах, а также стратегии крупных транснациональных структур способны серьезным образом изменять картину представлений о будущем устройстве мира.

Глобализация мировой экономики – это объективная данность. Ее нельзя отменить или приостановить какими-то решениями внутри отдельной страны. Но на нее все-таки можно, хотя бы косвенно, влиять. Все это закономерно подогревает аналитический интерес к содержанию, механизмам и противоречиям процесса глобализации.

Глава 5. Развитие глобализации

Глобализация как интеграция и новые размежевания

За последнее время выпущено большое число достаточно глубоких работ, в которых с разных сторон освещаются содержание, факторы, проявления и следствия процесса глобализации экономики и общества. Наиболее примечательные свойства этого процесса описываются в привязке к интеграционным тенденциям в экономике мира.

По определениюМеждународного валютного фонда, глобализация – это «в возрастающей степени интенсивная интеграция как рынков товаров и услуг, так и капиталов». Согласно характеристике американского исследователя Т. Фридмана, глобализация это «неукротимая интеграция рынков, наций-государств и технологий, позволяющая индивидуумам, корпорациям и нациям-государствам достигать любой точки мира быстрее, дальше, глубже и дешевле, чем когда бы то ни было прежде»1.

Среди важных признаков поступательного хода глобализации отмечается более быстрое развитие оборота внешней торговли относительно общего экономического роста, нарастающая экспансия транснационального капитала, ускорение развития и интеграции финансовых рынков. Наглядным показа­телем глобализации является рост квот произвед­енной продукции, предназначенной для продажи в других странах. Например, в экономике США доля товаров и услуг, идущих на экспорт, составляла в 1965 г. 4,9% ВВП, а в 2000 г. – 10,8%. В мировой экономике в целом в 1965 г. доля экспорта была 12% ВВП, а в 2000 г. – уже 22%, то есть практиче­ски удвоилась.

Трансграничные потоки финансовых капиталов тоже значительно выросли, осо­бенно в последнее десятилетие. Например, совокупность активов, которые американские инвесторы стали держать в других странах, за десять лет (1991 – 2000 гг.) утроилась, увеличившись с 2,3 трлн. долл. до 6,2 трлн. долл. В свою очередь, объем активов, которые иностранные инвесторы держат в США, за этот же период увеличился в четыре раза (с 2 трлн. долл. до 8 трлн. долл. в 2000 г.).

Обращают на себя внимание динамичность и качественно новые масштабы финансовых потоков в пространстве современной мировой экономики. Усиливается роль межрегиональных и межстрановых инвестиционных процессов. Под их влиянием качественно меняется структура экономики с закреплением преимуществ за теми странами, в которых сосредотачиваются наукоемкие области экономики.

С учетом интеграционных тенденций в обиход научного анализа уже давно вошла категория мировой рынок (worldmarket), котораяхарактеризует развитие устойчивых товарно-денежных от­ношений между странами, основанных на базе международного разделения труда и других факторов производства. А за последнее время имеется все больше оснований обращаться уже к категории мировое хозяйство (worldeconomy),имея в виду совокупность национальных эко­номик стран мира, связанных между собой мобильными факторами производст­ва. При переходе товарного производства от стадии мирового рынка к стадии мирового хозяйства (начало ХХ века) стали обыденными процессы международного перемещения уже не только товара, но факторов его производства (капитала и рабочей силы). В результате резкого усиления этих процессов и вообще интернациональных начал в развитии мировой экономики с середины 1970-х годов и особенно в 90-е годы сложились все предпосылки для утверждения, что мировая экономика вступила в глобалистскуюстадию развития.

На разворот глобализационных явлений огромное влияние оказали сдвиги в информационных технологиях, создание мировых компьютерных сетей. Поскольку Интернет и вообще сетевые технологии дефакто формировались под влиянием специфических целей, выдвигавшихся изнутри сильнейшей страны мира – США, именно она по мере распространения в мире информационных технологий обретала и технико-организационные преимущества в закреплении лидирующих претензий на регулирование глобальных процессов.

Глобализация предполагает расширение рыночных пространств до масштабов всего мирового хозяйства, что резко понижает значение границ между национальными экономиками. В этих более широких масштабах применяются постулаты неолиберальной теории, которые ориентируются на транснациональные субъекты экономики и исходят из свертывания суверенности отдельных стран. По мере появления новых международных правил и обязательств предусматривается нарастающее подчинение им суверенных стран. Как следствие из этих тенденций складываются новые понимания гражданства, все больше говорят о формированиии «граждан мира», чья лояльность обращается уже не к национальным правительствам, а к внегосударственным структурам и международным институтам.

В формировании адекватной глобализму парадигмы управления экономическими и социально-политическими процессами сегодня ключевая роль принадлежит США. Это опирается на их экономическое и военное доминирование в мире. На долю США приходится треть мирового ВВП, а в высокотехнологичных отраслях – еще больше. И не случайно эта страна собрала основной урожай на первом этапе «глобализационного сезона». За восьмилетие президентства Б.Клинтона США нарастили свой ВВП почти на 6 трлн. долларов. После развала СССР был констатирован переход от биполярного мира к миру однополярному. Но как раз в этой последней стратегической метаморфозе непосредственным образом заключено самое фундаментальное противоречие современной модели глобализации.

«Как совмещаются друг с другом глобализация и однополярный мир?» – достаточно жестко выносят на обсуждение вопрос Н.Абдулгамидов и С.Губанов. Отвечая на него, они утверждают, что данное совмещение по-сути означает переход к формуле «глобального противостояния: Сша против остального мира». Практика последних десятилетий, пишут эти авторы, «дает веские основания для того, чтобы в качестве источника и предмета глобализации рассматривать американский капитал, в качестве движущей силы – американский империализм, а весь процесс по существу – как институциализацию системы неоколониальной эксплуатации мировой экономики «империализмом доллара».2

О принципиальных пороках однополюсной конструкции мира с разных сторон сегодня пишут и прикладном и в философском смысле многие авторы. «Однополярный мир не просто плох – он невозможен», – утверждает известный философ В.Малявин. И сами США, в его представлении, «есть химера тоталитарной демократии или демократического тоталитаризма».3

Разумеется, было бы упрощением целиком и полностью связывать империалистические устремления современных глобализационных тенденций с политикой США. На самом деле, американская политика неоимпериализма работает на интересы и всего высокоразвитого капиталистического мира, обеспечивая поддержание порядка, при котором осуществляется привычная эксплуатация остального мира. Из таблицы 5.1. видно, что семерка высокоразвитых стран, сосредотачивающая на своих территориях 11,5% населения мира, обеспечивает 2/3 создаваемого в мире валового национального дохода.

Сложившееся распределение сил и его поддержание предполагает практику оказания помощи со стороны развитых стран и международных организаций наиболее бедной части мира. Акцентируя внимание на этом аспекте и отмечая факты распространения от лидеров вширь новых технологий, отдельные исследователи склоняются к трактовке развития глобализации как процесса эскалации благотворного влияния Севера на Юг (равно как Запада на Восток). То есть глобализация трактуется как фундамент обеспечения «догоняющего развития» в стане отставших стран. Однако теоретические схемы догоняющего развития, если и подтверждаются, то в крайне ограниченной степени. Модели «летящих гусей» и ниспадающего каскада технологий, представляющие две версии спонтанного продвижения человечества к сияющим вершинам всеобщего благоденствия, как заметил А.Эльянов, в реальной жизни, увы, не «работают». А если и «работают», то «только на региональной почве, сдабриваемой культурно-цивилизационной близостью живущих там народов, и в сравнительно непродолжительные по историческим меркам промежутки времени»4.

Все больше за последнее время приходится отмечать противоположные интеграции тенденции углубления соперничества на глобальном мировом поле. Многие западные исследователи пишут в этом плане о соперничестве таких трех центров силы, как США, Западная Европа и Япония. В этом ключе ведет рассуждения о кризисе современной макросистемы выдающийся социолог И. Валерстайн5 (директор центра Фернана Броделя в Университете Бинхемптона, США). Он утверждает, что следующие десять лет Япония и Европа скорее всего будут показывать лучшие результаты, чем США.6 Другие исследователи (в особенности российские и из евразийского пространства) рассуждают о Китае, как о третьем (наряду с США и Европой) потенциальном лидере мира. Также в числе компонентов глобального противоборства называется сила, рождаемая исламским фактором интеграции.

Свидетельствами появления новых амбициозных игроков, противостоящих американскому господству, по мнению аналитиков, являются: введение единой валюты в Европе, создание и быстрое развитие Азиатского валютного фонда, массированная скупка золота Китаем, обозначение «золотого динара» как коллективной расчетной единицы мусульманских стран, участившиеся разговоры о переводе торговли нефтью с долларов на евро и т.д.

Таким образом, тенденции развития глобальных мирохозяйственных связей будут зависеть от соотношения сил сейчас и в будущем не только между США, Западной Европой, Японией и т.п. Не могут не учитываться потенциальные сдвиги в экономическом положении таких стран, как Китай, Индия, Россия, Бразилия, а также возможности разнообразных региональных и межрегиональных интеграций между странами.

Таблица 5.1.

Валовой национальный доход (ВНД) и население по основным странам и регионам мира (2000 г.)7

Население, млн. чел. В % к населению мира ВНД, млрд. долл. В % к мировому ВНД по ППС, млрд. долл. В % к мировому
Весь мир 6054 100 31171 100 44506 100
США 282 4,66 9646 30,9 9646 21,7
Германия 82 1,35 2058 6,6 2054 4,6
Великобритания 60 0,99 1464 4,7 1407 3,16
Франция 59 0,97 1429 4,6 1440 3,24
Канада 31 0,51 647 2,1 840 1,88
Италия 58 0,96 1154 3,7 1348 3,03
Япония 127 2,1 4337 13,9 3354 7,5
«Большая семерка» 699 11,5 20735 66,5 20089 45,1
Китай 1261 20,83 1065 3,42 4966 11,2
Индия 1016 16,78 471 1,51 2432 5,5
Россия 146 2,41 241 0,77 1168 2,62
Польша 39 0,64 162 0,52 349 0,78
Украина 50 0,83 34,7 0,11 184 0,41
Беларусь 10 0,17 30 0,1 76 0,17
Бразилия 170 2,81 607 1,95 1245 2,8

Представленные в таблице 5.1 данные о соотношении потенциалов ряда стран по населению и масштабам экономического развития позволяют делать заключения о вполне возможных иных, чем сегодня соотношениях силы в мире в будущем. Из таблицы хорошо видно, что представления об экономической силе государств и их интеграций значительно меняются, если переходить от измерения их валового национального дохода (ВНД) в долларах США по официальному курсу валют к оценкам ВНД по паритету покупательной способности (ППС) валют. Известно, что ППС более точно, чем официальные валютные курсы отражает возможности национальных экономик (особенно, если они относятся к разряду развивающихся) в плане влияния на уровень жизни народа. При исчислении ВНД по ППС экономический потенциал таких стран как Китай, Индия, Россия, Бразилия начинает выглядеть существенно большим (и в абсолютном и в удельном отношении). Например, доля Китая в мировом ВНД при этом превышает 11%, Индии – 5,5%, России – 2,6 %. И этот факт способен заметно повлиять на последующие тенденции глобализации.

Особенно серьезным обстоятельством является характер экономического развития Китая за годы трансформаций. Именно эта страна стала главной производственной базой мира, которая все более диктует мировое потребление сырья и энергоносителей. Вполне реальны прогнозы, что уже к 2020 г. Китай станет по совокупной мощи самой сильной страной на планете. Примечательно, что в КНР невероятными темпами наращиваются золотовалютные запасы, и они в отличие от российской практики используются не форме вкладов в зарубежные банковские системы, а непрерывно работают на усиление производственного потенциала и повышение технологического уровня своей страны. Есть оценки, что при нынешних размерах золотовалютного запаса как минимум в 500 млрд. долл. китайское руководство в принципе способно в любой момент дестабилизировать и американскую и мировую экономику.

«Мы живем, — пишет И. Валерстайн, — в эпоху «группизма» – образования групп, имеющих защитный характер, каждая из них стремится к достижению самосознания, на базе которого упрочивается солидарность и борьба за выживание одновременно с борьбой против таких же групп»8.

1 См.: Friedman Th. Understanding Globalization. The Lexus and the Olive Tree. – N.Y., 2000. Цитируется по кн.: Уткин А.И. Глобализация: процесс и осмысление. М.: «Логос». 2001. С. 9-10.

2 Абдулгамидов Н., Губанов С. Двойные стандарты однополюсной глобализации / Экономист. 2002. № 12. С. 20.

3 Эксперт. 2003. № 16. С. 65-66.

4 Эльянов А. Глобализация и догоняющее развитие / Мировая экономика и международные отношения. 2004. № 1. С. 15.

5 Валерстайн И. После либерализма: Пер. с англ. / Под. Ред. Б.Ю.Кагарлицкого. М.:Едиториал УРСС. 2002. С. 175-178.

6 См.: Эксперт. 2001. № 28. С. 16.

7 Составлена по данным: «Доклад о мировом развитии 2002 года. Создание институциональных основ рыночной экономики». /Пер. с англ. – М.: изд-во «Весь Мир», 2002, с. 232-233.

8 Валерстайн И. После либерализма: Пер. с англ. / Под. Ред. Б.Ю.Кагарлицкого. М.:Едиториал УРСС. 2002. С. 10.

Рыночная либерализация и новые вертикали

Глобализация экономических процессов, как отмечается во многих фундаментальных трудах по этой проблеме, означает распространение капитализма свободного рынка на практически все страны мира. Уже упоминавшийся американский ученый Т.Фридман выделяет свойственный глобализации набор экономических правил, которые базируются «на открытии, дерегуляции и приватизации национальных экономик с целью укрепления их конкурентоспособности и увеличения привлекательности для иностранного капитала».1

Многие усматривают в таком расширении масштаба рыночных отношений дальнейшее принципиальное утверждение правоты и торжества идеи либерально-рыночного хозяйствования. Но такое утверждение является в большей мере гипотетическим, чем базирующимся на фактах. На выбор указанного «либерального» пути в мировом масштабе оказали влияние экономические трудности, с которыми столкнулся капиталистический мир с начала 1970-х годов: рост цен на нефть в результате политических решений стран ОПЕК, кра­х Бреттон-Вудской системы фиксированных обмен­ных валютных курсов, стремительный рост внешней задолженности стран «третьего мира». Отсюда в сознании финансово-промышленных элит Запада и выкристаллизовалась идея: если национальный рынок не в состоянии быть локомотивом экономическо­го роста, то, может, с этой за­дачей справится глобальный рыночный механизм? Такая идея, замечает В.Васильев, казалось тем более при­влекательной, что глобаль­ный рынок по определению был лишен государственного регулирования и вмешатель­ства во всех формах и проявлениях2.

В общем, за идеей глобальной либерализации рынков стояли сугубо практические проблемы, волновавшие экономических лидеров мира. Результатом расширения сферы рыночных принципов стало усиление дифференциации субъектов экономических отношений в глобальном измерении. Издержки диктатуры сильных на мировых рынках усугубились тем, что на глобальном уровне против недостатков рынка еще не выработано действенных компенсаторов. Как заметил П.Надь, глобализация на базе неолиберализма далеко не благодать, какой ее пытаются представить ее сторонники. Напротив, утверждает этот исследователь глобализации, возрожденный принцип «laissez fair» дает те же результаты, что двести лет назад. Только сегодня эти результаты носят не локальный, а всемирный масштаб.3

Тенденции слома национальных экономических границ за пределами своих стран активно инициировались интересами обретшего силу транснационального капитала. И далеко не случайно все, кто пишет сегодня о глобализации, выделяют в качестве ключевого ее признака и важнейшего фактора процесс усиления мощи и влияния транснациональных корпораций (ТНК).

В современном мире насчитывается свыше 50 тысяч транснациональных корпораций. Международность этого феномена особо подчеркивает факт, что около 2 тыс. ТНК распространяют свою деятельность на шесть или более стран. Среди них 500 крупнейших имели в 2001 году совокупный продукт в 22 трлн. долл. (61 % мирового валового продукта). Они контролируют капиталы в 36 трлн. долл. Их ежегодные доходы равняются 810 млрд. долл. На этих пятистах многонациональных компаниях заняты почти 85 млн. человек. 93 процента их штаб-квартир расположены в США, Западной Европе и Японии. Среди 50 самых больших ТНК 27 – американского происхождения. Если же взять 500 крупнейших компаний мира, то из них 254 компании (в 1999 г.) были американскими и 173 – западноевропейскими. Уже к началу 1999 г. под контролем ТНК находилось 90% мирового рынка пшеницы, кофе, кукурузы, лесоматериалов, табака, джута и железной руды, 85% рынка меди и бокситов, 80% чая и олова, 75% — бананов, натурального каучука и сырой нефти.

На чем базируется экономическое процветание главного носителя глобализации – ТНК и вслед за этим выгоды стран базирования их штаб-квартир? Конечно, на высокой производительности труда и рациональной организации бизнеса и управления в корпорациях. Но немаловажным обстоятельством являются сами рыночные законы размещения производительных сил, специфически проявляющиеся в международных масштабах при огромной дифференциации по экономическому уровню стран (территорий). Мощности и активы размещаются так, чтобы была наибольшая факторная рентабельность. И с позиций главного экономического фактора – труда транснациональный капитал естественно устремляется в страны, где оплата труда минимальная. Данный подход закрепляется целенаправленной политикой мировых финансовых центров. Так называемый «фининтерн» получает свои главные финансовые приращения за счет особого распространения инфляции, которое предполагает запаздывание повышения заработной платы по отношению к ценам на товары, особенно наукоемкие. ТНК непосредственно пожинают плоды гигантских ножниц в цене рабочей силы между территориями.

ТНК, как и любые экономические формы, в современном мире функционируют и развиваются, разумеется, небеспроблемно. Так, на рубеже 80-90-х годов ТНК по многим данным пережили глубокий кризис на почве того, что они оставались многоотраслевыми конгломератами и организация и управление в них сохраняли печать индустриальной эпохи. Данный кризис в последнем десятилетии ХХ века преодолевался путем освобождения ведущими ТНК от непрофильных производств и сосредоточением усилий на перспективных наукоемких видах деятельности.

Сегодня обнаруживаются новые следствия из территориальных стратегий ТНК, которые меняют многие прежде уверенные представления о будущем. Взять, например, последствия бурного развития аутсорсинга. Тенденция такова, что все больше рабочих мест в ранее не затронутой глобализацией сфере услуг мигрируют из США в другие страны – Индию, Филиппины, Восточную Европу, Россию, Малайзию, Бразилию.

Лидером здесь стала Индия, где имеются десятки миллионов классных англоязычных профессионалов, готовых работать за 8-12 тыс. долларов в год. Поскольку оплата труда в Индии составляет 10-15% от стоимости аналогичных рабочих мест в США или в Европе, эта страна стала крайне привлекательной для американских компаний, озабоченных снижением издержек. Благодаря аутсорсингу, расширяющемуся в Индии на 50% в год, высокотехнологичный сектор индийской экономики растет высокими темпами – на 30% ежегодно – и по данным на 2003 г. составляет 3 млрд. долл. Исход рабочих мест из США в другие страны заставил многих аналитиков высказывать опасения относительно будущего высокотехнологичного сектора американской экономики. Конкуренция с дешевыми заграничными программистами и инженерами ведет не только к уменьшению числа рабочих мест в развитых странах, но и к снижению зарплат тех, кому удается сохранить работу. Например, в США за последние два года зарплата программистов сократилась примерно на 15% (а число рабочих мест уменьшилось на 12%). Исследовательская компания Forrester прогнозирует, что до 2010 года еще 18% рабочих мест программистов могут мигрировать за рубеж. Заработная плата американских программистов может сократиться еще на 10% (сейчас она находится на уровне 50-80 тыс. долларов в год) 4.

Главный вывод из сегодняшнего анализа глобализационных тенденций, замыкающихся на интересы ТНК, заключается в констатации весьма специфического характера рыночной либерализации на пространствах мировой экономики. Снятие национальных межгосударственных перегородок для общемирового хозяйствования на самом деле сопровождается умножением планово-директивных начал во всем балансе экономических действий в мире. Ведь как минимум половина ВВП мира ныне создается в рамках жестко управляемых вертикальных структур – транснациональных корпораций.

В еще большей степени жесткость управления экономическими процессами достигается посредством концентрации финансовых рычагов в деловых центрах мира, количество которых не превышает числа пальцев на одной руке. Значит, рыночная либерализация, преподносимая многими как суть глобализации, есть по существу литературная гипербола, нуждающаяся в массе уточнений.

1 Friedman Th. Упомянутый источник.

2 Васильев В. Глобализирующаяся экономика: развитие по второму началу термодинамики? / Экономические стратегии. 2004. № 01.

3 См.: Государственная служба за рубежом. Глобализация. Экономические аспекты. Реферативный бюллетень. М.: Изд-во РАГС. 2002. С. 36.

4 Эксперт. 2004. № 10. С. 59-62.

Макроразвитие при глобализации

Явлению глобализации с самого начала во всех описаниях был придан обнадеживающий человечество смысл. Поэтому вполне естественны стремления, оценить экономические и социальные результаты развертывания глобализации для стран и народов. Прежде всего, возникает желание выявить, насколько она проявляет себя как фактор ускорения экономического развития стран, крупных регионов и глобальной экономики в целом.

С этой точки зрения в экономической литературе вторую полови­ну XX века принято разделять на два больших подпериода. Первый из них простирается примерно с 1948 г. по 1972-73 г. и характеризуется как «золотой век» американской эко­номики, когда она после спада, вызванного окончанием Второй мировой войны, вышла па устойчивую траекторию экономического роста. Конечная точка этого подпериода фиксируется временем разворота мирового экономического кризиса, вызванного ростом цен па энергоносители. Соответственно, второй подпериод берет начало в 1973 г. и продолжа­ется до сих пор. Он обозначает собою основные изменения, связываемые с понятием глобализации.

Картина сдвигов и перемен в экономическом развитии мировой экономики на протяжении указанных пятидесяти с лишним лет предстает как устойчивая и необратимая линия на снижение темпов экономического роста. Если в 1950-1973 гг. мировая экономи­ка росла среднегодовым темпом 4,9%, то в последую­щие 25 лет – в период с 1973 по 1998 г. – средне­годовые темпы прироста сократились до 3%. Таким образом, агрегированные темпы прироста «глобальной экономики» были меньше темпов «мировой экономики» на 39%. Если же вести оценку по показателю ВВП, приходящемуся на душу населения, то падение темпов прироста в рамках глобализированной экономики по сравнению с тем временем, когда была обычная «мировая экономика», имеет еще бо­лее ярко выраженный характер: оно составило 55%1.

Статистические наблюдения показывают, что падение темпов роста ВВП на душу населения имело место практически во всех регионах мира, за исключением стран и особых экономических зон Восточной Азии (Южной Кореи, Тайваня, Сингапура, Гонгконга, Таи­ланда, Малайзии и еще восьми небольших стран Тихо­океанского региона)2. Во всех же прочих странах Азии за эти пе­риоды темпы роста ВВП на душу населения сократи­лись с 2,52% ежегодно до 0,99%, или в 2,5 раза. В Восточ­ной Европе и республиках бывшего СССР ежегодный рост ВВП на душу населения, равный 3,49%, сменился устойчивым падением на 1,1% еже­годно. Наконец, в Африке рост ВВП на душу населения прекратился вообще, упав с 2,07% в 1950-1973 годах до 0,01% в 1973-1998 годах.3

Причины, вызвавшие снижение эффективности мирового развития и двигающие процессы глобализации, в определенной мере проясняются, когда исследователи углубляются в факторный анализ экономического роста. Пример такого изучения на материалах роста американской эко­номики в период 1948-1996 гг. дают американские экономисты Д. Йоргенсен и К. Стирох. Обобщенные данные по этому поводу приведены в таблице 5.2, которая позаимствована нами из упоминавшейся статьи В.Васильева. Любопытна здесь трактовка изменений так называемой «совокупной факторной производительности» (СФП). СФП интер­претируется как показатель синергетических эф­фектов совместного вклада в экономический рост факторов труда и капитала, обусловленных в конечном итоге степенью гармонич­ности отношений между капиталом и трудом, т.е. между пред­принимателями и работниками, управляющими и уп­равляемыми. С этой точки зрения СФП выступает «в ка­честве индикатора степени отчужденности фактора капитала от фактора труда в процессе долгосрочного экономического роста».

Таблица 5.2.

Сравнительный вклад факторов экономического роста в развитие экономики США в период с 1948 по 1996 год, %

Факторы экономического роста Период
1948-1973 1973-1990 1990-1996
1. Капитал 1,07 0,95 0,63
в том числе:

компьютеры

0,02 0,11 0,12
другие виды технологий 1,07 0,84 0,51
2. Потребительские товары длительного пользования 0,55 0,42 0,28
в том числе:

компьютеры

0,00 0,01 0,04
другие виды 0,55 0,41 0,24
3. Труд 1,01 1,15 1,22
4. Совокупная фак­торная производительность (СФП), или «остаток» 1,39 0,34 0,23
5. ВВП в целом (1+2+3+4) 4,02 2,86 2,36

Источник: Jorgenson D., Stiroh К. Information Technology and Growth // American Economic Review. 1999. May. P. 113.

Интерпретируя данные таблицы, В.Васильев указывает на такое фундаментальное обстоятельство, что глобализация нацио­нальных экономик на определенном этапе нарушала равно­весие между капиталом и трудом, резко усиливая пози­ции капитала, особенно фи­нансового, по отношению к труду, подрывая позиции по­следнего в национальной экономике, а в конечном итоге, и в планетарных мас­штабах. Из приводимых данных вытекает, что первыми почувст­вовали на себе неоднозначный эффект глоба­лизирующейся экономики американские трудящиеся. При этом обращается внимание на «малоизвестный, а вернее, сла­бо афишируемый факт аме­риканской экономической жизни, который состоит в том, что с се­редины 1970-х годов рост ре­альной заработной платы в США для большей части категорий рабо­чих и служащих вообще прекратился. Так, реальная недельная заработная плата в 1980 г. в среднем составляла 275 долларов (в посто­янных цепах 1982 г.), а в 1985 г. она понизилась до 259 долларов и в 1990 г. – до 255 долларов. Только в 2000 и 2001 годах она вновь вернулась к уровню 1980 года, составив 272 и 274 доллара соответственно. При этом почасо­вая производительность труда в частном секторе американской экономики выросла с 1980 по 2001 г. почти в 1,5 раза4. Резко уменьшилось влияние на социально-экономические отношения профессиональных союзов, что облегчило новое наступление на права трудящихся.

На серьезные разрушительные следствия глобализации, проявляющиеся в экономике высокоразвитых стран, в острой форме обратил внимание лауреат Нобелевской премии по экономике Морис Алле. Он провел тщательные исследования последствий идеологии глобального фритредерства (свободной торговли) на уровень занятости рабочей силы и характер экономической динамики во Франции. Его выводы являются весьма жесткими. Вот один из них: «Фактически главной причиной нынешней безработицы является всемирная либерализация торговли, усугубляемая пагубными эффектами системы плавающих валютных курсов, дерегулированием движения капиталов, неистовой спекуляцией и «валютным демпингом» большого числа стран вследствие недооценки их валют».5

Таким образом, в широком экономическом и социальном плане глобализация не оправдывает сопровождающих ее в политических декларациях и в литературе надежд. Макроэкономические показатели не улучшаются, а, наоборот, вызывают дополнительную тревогу. Экономическая эффективность (производительность, фондоотдача, использование материальных ресурсов) там, где внедряются новые технологии, повышается, но это реализуется к выгоде ТНК и ограниченного числа стран. Разделение на ультрабогатых и бедных не сглаживается, а, наоборот, расширяется как в мире в целом, так и внутри каждой из стран.

Васильев В. Глобализирующаяся экономика: развитие по второму началу термодинамики? / Экономические стратегии. 2004. № 01. С. 12-17.

В этих особых зонах среднегодовые темпы прироста ВВП на душу населения в 1973-1998 годах уве­личились до 4,18% против 2,61% в предыдущий подпериод. Однако и в этом регионе после финансового кризиса 1997-1998 гг. нарастали экономические трудности. Если в 1983-1992 гг. среднегодовые темпы прироста ВВП «новоиндустри­альных» стран Восточной Азии, согласно расчетам экспертов МВФ, составляли 8,2%, то в 1993-2002 гг. они сократились до 5,3% в среднем за год.

Экономические стратегии. 2004. № 01. С. 12-17.

Statistical Abstract of the United States — 2002. Washington, 2002. P. 400-411.

Алле М. Глобализация: разрушение условий занятости и экономического роста. Эмпирическая очевидность. / Пер. с французского. М.:ТЕИС, 2003. С. 31.

Международные институты – ТНК – государства

Как уже говорилось, глобализация вносит значительные изменения в традиционно сложившиеся системы регулирования экономических процессов, отодвигая значение национальных государств с переднего плана на более скромные позиции. Из-за растущего несовпадения экономической и политической территории государств, а главное – вследствие нарастания хозяйственной взаимозависимости стран, национальные власти, – замечает С. Сильвестров, – шаг за шагом теряют возможность эффективно использовать такие традиционные рычаги макроэкономического регулирования, как импортные барьеры и экспортные субсидии, курс национальной валюты или ставка рефинансирования центрального банка1. Соответственно, усиливается макроэкономическое влияние международных организаций.

Это прослеживается и в количественных параметрах. Если в 1909 г. в мире было всего 37 межгосударственных международных организаций и 176 негосударственных международных организаций, то в конце века межгосударственных международных организаций стало уже 260, а негосударственных международных организаций – около 5 с половиной тысяч. Если в середине XIX века в мире созывались две или три международные конференции, то с вступлением в ХХI век созывается в год более 4000 международных конференций2. Показательным является также процесс формирования особой и весьма обширной области международной собственности, на воспроизводство которой, по некоторым данным, затрачивается уже до 8-9% мирового ВВП3.

Основная проблема состоит в том, насколько международные объекты и организации, а также мировые форумы способны выражать спектр мнений всех слоев мирового сообщества? Есть очень много свидетельств, что посредством самых разных, внешне невинных механизмов работа международных организаций в итоге обслуживает интересы ТНК и наиболее сильных стран.

Деятельность крупнейших международных организаций, таких как Международный валютный фонд (МВФ) или Всемирный банк, как известно, в решающей степени предопределяться соотношением сил главных учредителей данных организаций. Так, семь индустриальных стран мира – США, Япония, Германия, Великобритания, Франция, Канада, Италия, – на которые приходится 12% мирового населения, контролируют 56% голосов в правлении Международного валютного фонда. Сложились стандарты, что, например, президентом Всемирного банка должен быть непременно представитель США, а главой МВФ – представитель финансовых кругов Западной Европы.

И хотя такой подход отвечает современным реалиям и самому принципу рыночных отношений, когда положение субъекта в системе отношений определяется его мощью (конкурентоспособностью), он не может считаться совершенным. Фактически в международных отношениях узаконен принцип заведомого неравенства субъектов, принцип недемократичности. Богатое меньшинство считается наделенным большей ответственностью за мир и уверенно принимает на себя право диктовать решения большинству населения. В этом контексте тезис о снижении роли национальных государств в регулировании экономических отношений выглядит уже не столь всеобъемлющим, потому что он относится массе рядовых стран. Роль же государств элитного ряда как раз сильно возрастает в условиях глобализации.

Ныне распространена концепция, согласно которой ответственность за мир по бесспорному праву принадлежит США, поскольку, мол, это единственная страна, способная направлять мировое развитие в соответствии с принципами гражданского общества. Однако работоспособность этой концепции все более ставится под сомнение. Во-первых, сама мощь и эффективность США не выглядят убедительными. Представление о высокой эффективности экономики США явно поблекло на фоне кризисных явлений начала тысячелетия, особенно вслед за обвалами фондового рынка и корпоративными скандалами, которые вскрыли, что ведущие американские корпорации приписывали себе многомиллиардные прибыли». Беда США, — констатировал в начале 2003 года журнал «Эксперт», — в том, что они «не справились с управлением». Эффективность колоссальных инвестиций в новую экономику оказалась мизерной. Принципиальных инноваций, которые могли бы породить новую длинную волну устойчивого экономического роста, сделано не было»4. Во-вторых, и это, пожалуй, главное, политика США, как и других лидеров капиталистического мира, направляется не какими-то общечеловеческими ценностями, а экономическими интересами доминирующих в них сил, т.е. ТНК и мировым финансовым капиталом.

В общем, упомянутая вначале связка «международные организации – государства – ТНК» и замыкается и начинается последним из этих трех компонентов.

В печати не зря будируются тезисы о том, что многие ТНК по своему экономическому потенциалу превышают мощь достаточно солидных государств. Например, при выстраивании списка 100 крупнейших хозяйствующих макросубъектов в литературе встречались упоминания, что среди них 51 место занимают корпорации и только 49 мест – суверенные государства. Однако, в оценки этого обстоятельства нередко вклиниваются неточности вследствие применения различных способов учета экономического потенциала ТНК и стран. Ведь в рамках ТНК размер экономики учитывается обычно по годовому объему продаж, тогда как для суверенных государств – по годовому ВВП. Анализ показывает, что в ТНК в среднем доля добавленной стоимости в объеме их продаж составляет 25%. С учетом этого обстоятельства упомянутый список 100 мировых хозяйственных лидеров становится несколько иным: в нем оказалось 63 страны и 37 корпораций. Причем из первых 50 мест 48 занимают государства и только 2 мета – ТНК. Это – «Wal-Mart Stores» и «Exxon»5.

Коррективы в количественном смысле серьезные, но в качественном разрезе они столь же сильно указывают на определяющую роль в мировой глобальной экономике фактора транснационального капитала. Причем, в печати за последнее время (очевидно, не без влияния ТНК) стали обсуждаться идеи о политическом подкреплении новой роли ТНК в мире, например, в форме их особого представительства в международных организациях (таких как ООН) наряду с государствами.

1 Сильвестров С. О глобальной модернизации миропорядка (тезисы) / Общество и экономика. 2004. № 3. С. 9.

2 Уткин А.И. Глобализация: процесс и осмысление. М.: «Логос». 2001. С. 110-111.

3 Сильвестров С.Н. Глобализация: политико-экономические вызовы для России. – В кн.: Россия в глобализирующемся мире: Политико-экономические очерки / Отв. ред. ак. Д.С.Львов. М.:Наука, 2004. С. 27.

4 Быков П. Кризис на экспорт / Эксперт. 2003. № 1. С.60.

5 БИКИ. 31.08.2002. № 99.

Причины антиглобализма

Как таковая глобализация несомненно рационализирует мирохозяйственные связи, углубляет международное разделение труда, способствует повышению производительности экономики. Она серьезно расширяет спектр возможностей коммерческой и предпринимательской активности. Но вместе с тем в современных своих проявлениях глобализация вызывает множество противоречий и явно отрицательных следствий. Они способствуют возникновению протестных выступлений, переросших с некоторых пор в массовое и организованное антиглобалистское движение. За этим движением часто можно разглядеть политические факторы и направление энергии протестующих в русло особых интересов каких-то сил. Но в преобладающей степени причины антиглобализма объективные и исходят из реальных экономических и социальных противоречий.

Поскольку глобализация в значительной мере ассоциируется с особым местом и ролью в экономике транснациональных корпораций, имеются причины полагать, что основные мотивы развития глобализации – и, соответственно, главные противоречия – проистекают из экономических интересов ТНК и транснационального капитала. Сходная логика, будучи примененной к сфере геополитических интересов различных стран мира, приводит многих наблюдателей к заключениям, что глобализация сознательно и эгоистично направляется узким кругом наиболее сильных (высокоразвитых) стран мира. Эту точку зрения, например, активно пропагандирует известный в России и на Западе ученый и публицист Александр Зиновьев. Он утверждает, что идея «глобального общества» есть лишь идеологически замаскированная установка западного мира, возглавляемого США, на покорение всей планеты и на установление своего господства над всем прочим человечеством. При всей заманчивости такого взгляда на события, он, однако, уводит от выяснения глубинных противоречий современности, перемещая оценки в субъективную плоскость. Большинство же объективных причин обострения противоречий – в несоответствии общих мотиваций экономического развития потребностям обеспечения природно-ресурсного равновесия на Земле.

Вследствие завышенности потребительских притязаний со стороны «продвинутой» части мирового сообщества степень неравномерности распространения выигрыша от глобализации чрезвычайно высока. Более всего, несомненно, нынешняя глобализация привлекает «лидеров мировой экономической эффективности» — тридцать государств, входящих в Организацию экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), в которых живет чуть больше десятой доли человечества, но которые владеют двумя третями мировой экономики, международной банковской системой, доминируют на рынке капиталов и лидируют в наиболее технически изощренном производстве. Они обладают возможностью реализовывать свой потенциал в практически любой точке земного шара, поскольку ими контролируются международные коммуникации, осуществляются наиболее сложные технологические разработки, определяется процесс технического обновления индустрии и образования населения1.

Но это оборачивается новыми витками закрепления неравноправного доступа к природно-ресурсному потенциалу. За последние 20 лет доля создаваемых в мире богатств, оказывающаяся в распоряжении 20% населения планеты, составляющего «золотой миллиард», возросла с 70 до 82,7%, тогда как доля беднейших 20% снизилась с 2,3 до 1,4%.2

При этом глобализация на пространствах слаборазвитого мира обретает формы, весьма противоречивые с точки зрения из соответствия общечеловеческим критериям социально-экономического прогресса, поскольку базируются на теневых и полукриминальных видах бизнеса. Такое наблюдается, например, в ряде стран Африки, избавившихся от колониальных схем управления, но не создавших еще действенных государственных институтов, способных направить предпринимательство во вполне цивилизованное русло. Значительное распространение получили, в частности, сети нелегального бизнеса, связанного с торговлей оружием, наркотиками. Причем они обычно имеют далеко не региональный характер, а замыкаются на международные коммуникации.

Всемирный экономический форум в Давосе (2002 г.) показал, что все чаще публичная критика проявлений глобализации исходит не только от очевидных антиглобалистов, но и от многих, так сказать, служителей этого процесса. Директор Форума Карл Смадиа, например, заявил: «Глобализация выгодна только богатым странам». В таком же ключе высказался Клаус Шваб (основатель Давосского форума): «Нам придется столкнуться с контрпродуктивными последствиями глобализации, обусловленными нарастающими противоречиями между теми, кого глобализация возвысила, и теми, кого она отбросила, как отработанный материал».

Бернар Касен, исполнительный директор Le Monde Diplomatique, обратил внимание на вопиющие истоки противоречий вокруг явлений глобализации: «На планете Земля сегодня три миллиарда человек зарабатывают менее двух долларов в день. Один миллиард человек не имеет постоянного доступа к питьевой воде. Еще один миллиард не имеет крыши над головой. При этом дневной доход среднестатистического гражданина Швейцарии равняется годовому доходу среднестатистического жителя Эфиопии».

В этих условиях напрашивается заключение, что далеко не каждая страна в мире может претендовать на равноправное приобщение к ценностям современной глобализации. Некоторые ученые показывают, что вхождение в мир глобализирующихся экономик становится возможным тогда, когда средний доход на душу населения в стране превышает 10 тыс. долл. в год3. Эти оценки не должны, конечно, истолковываться во внеисторическом ключе: они вытекают из нынешних проявлений глобализации. При иных, пока гипотетических предпосылках глобализация может приводить к другим исходам и толкованиям.

Противоречия, проявляющиеся в ходе глобализации, не удастся разрешить путем борьбы с чьей бы то ни было стороны против самого процесса глобализации, равно как и путем «искоренения глобализаторов» с переделом ресурсного потенциала мира. Они могут быть преодолены лишь на базе освоения человечеством новых подходов к социально-экономическому развитию.

1 Уткин А.И. Глобализация: процесс и осмысление. М.: «Логос». 2001. С. 39.

2 Иноземцев В. Наметившиеся воспроизводственные тенденции в мировом хозяйстве / Экономист, 2000. № 6. С. 81.

3 Уткин А.И., Упомянутое соч. С. 35.

Выводы для переходных экономик

Большинство специалистов, исследующих проблемы глобализации, склонны все-таки видеть в ней не столько политические, сколько экономические компоненты, связанные с определенным этапом дальнейшей интернационализации хозяйственной динамики.

На нынешнем этапе глобализация в плане реализации своих сущностных черт далека от того идеала, когда можно было бы рассчитывать на гомогенность мирового экономического и социального развития. Современная глобализация не есть всеобъемлющий процесс, стирающий грани между экономическими системами.

Ход глобализации отражает соотношение сил в мире при реализации экономических интересов стран и крупнейших финансово-хозяйственных структур. При сложившейся на рубеже второго и третьего тысячелетий структуре сил в условиях господствующих в мире индивидуалистических подходов глобализация не могла не быть империалистической, т.е. направленной на упрочение положение сильных за счет более слабого большинства. Возникает вопрос, что может противостоять дальнейшей эскалации глобализации как империалистического процесса, одновременно стимулируя объективные начала инеграции хозяйственной жизни и эффективное разделение труда?

Закономерным противовесом неоимпериализму является стремление к многополюсному устройству мира. Сегодня уже никто не сомневается, что одним из мощных самостоятельных центров экономической и политической интеграции стал Европейский Союз. Об этом лучше чего-либо иного говорит сам факт соперничества доллара и евро в качестве мировых валют. В данном случае речь идет о центре силы альтернативном центру, базирующемуся в США, но идентичном ему по менталитету. На его основе едва ли сложатся какие-то радикально новые отношения, меняющие критерии благосостояния и отношения к будущему. В большей степени можно ожидать альтернативности подходов от нового центра силы, обозначаемого Китаем, но о его возможных качествах сегодня нельзя сказать чего-либо вполне определенного.

Между тем, для дальнейших судеб человечества важен ответ на вопрос, есть ли в нашем мире истоки возникновения и проявления центров глобализации нового типа. В моем понимании предпосылки для конструктивного, неэгоистического развития глобальной экономики могут сложиться при следующих двух условиях. Во-первых, если действительно получат существенно иное направление нежели сейчас процессы трансформации экономических и политических систем во всех странах мира и прежде всего (если иметь в иду фактор времени) – в странах с переходной экономикой. Они рано или поздно должны сойти с коллеи традиционного нынешнего «мейнстрима». Во-вторых, указанные предпосылки зависят от распространения в мировом сообществе нового, социально-экологического мышления, ориентированного не на конкуренцию за ресурсы, а на их рациональное, инновационное воспроизводство в планетарном масштабе в расчете на все человечество.

Да, до сих пор в конфигурации мировых экономических связей преобладает ориентация на ценности развитого Запада, т.е. реализуется линия так называемой «вестернизации». Когда и в какой мере односторонность этой ветви глобализации может быть компенсирована интересами ныне пока относительно пассивных (но представляющих большинство) частей мирового социума? Ответить на этот вопрос пока невозможно. Решающим обстоятельством будет возможность изменения баланса сил в мире. Многое также будет определяться привлекательностью новых доктрин, предлагаемых человечеству в качестве ориентира для будущего социально-экономического развития. Особенно важно понять, в состоянии ли что-либо предпринять в этой плоскости Россия и другие страны, не относящиеся пока к высокоразвитым.

Многие исследователи полагают, что для России как крупной страны, находящейся одновременно и в Европе и в Азии, представляет обнадеживающий интерес разработка идеи евразийства как определенного типа развития экономических и культурных взаимосвязей на значительном евроазиатском пространстве. Инициатором и активным разработчиком этой идеи был русский ученый П.Н. Савицкий (1895-1968). Он, в частности, утверждал, что Россия на пространстве Запад-Восток представляет собой некое особое цивилизационное образование, определяемое через качество «серединности». На базе идеи евразийства возможны различные экономические и социально-политические объединения между странами. И уже были образованы в разное время и прошли определенную апробацию многие политические формы евразийских интеграций. Анализируя возможности для России на этом пути, нужно отдавать отчет, что на идее евразийства ведут свою игру и многие другие субъекты мировой и межрегиональной политики. Поэтому далеко не любые предложения в плоскости евразийства могут поддерживаться автоматически.

Сразу после распада СССР было создано новее интеграционное образование – Содружество независимых государств (СНГ). Оно привлекательно уже потому, что приближенно по составу участников к бывшему Советскому Союзу, т.е. впитывает многие объективные интеграционные факторы и мотивации. В СНГ входят Армения, Азербайджан, Беларусь, Грузия, Казахстан, Киргизия, Молдавия, Россия, Таджикистан, Туркменистан, Украина и Узбекистан. В совокупности страны СНГ имеют богатый природный и экономический потенциал, обширный рынок, дающие им в принципе значительные конкурентные преимущества и позволяющие занять достойное место в международном разделении труда. Они располагают 16,3% мировой территории, 5% численности населения, 25% запасов природных ресурсов, 10% промышленного производства, 12% научно-технического потенциала, 10% ресурсообразующих товаров. Функционирование СНГ в экономическом плане не может пока охарактеризовано как высокоэффективное. Чрезмерно сильны тенденции отдельных стран этого союза достигать выгод в общении с развитыми странами во вне в ущерб всему СНГ. Причем эти частные выгоды бывают на самом деле сомнительными, поскольку распространяются не на весь народ страны, а на ее «элиту».

В феврале 2003 г. было принято важное решение на уровне глав четырех крупнейших государств из числа ранее входивших в Советский Союз – России, Белоруссии, Казахстана и Украины – о формировании и обеспечении действия единого экономического пространства.

Интеграции России с ближайшими соседями – это не только рациональное использование возможностей естественной кооперации для ускорения социально-экономического развития, но также способы противостоять давлению более мощных центров экономической и политической силы, стремящихся выстроить под себя экономическое устройство стран переходной зоны.

Самостоятельность политики трансформаций экономических систем в России и во взаимодействующих с нею странах с переходной экономикой, самостоятельность как пространство творческого поиска решений – исключительно важное условие для отыскания действительно перспективных траекторий социально-экономического развития, не обремененных негативной инерцией эгоистических подходов, которые были свойственны вековой практике западнокапиталистических экономик.

Глава 6. Научно-теоретические рамки экономических трансформаций

Экономические трансформации как события масштабные и социально значимые не могут не опираться на авторитет научных обоснований, среди которых, разумеется, первую скрипку призвана играть экономическая наука. Но экономическая наука относится к такой области знаний, в которой истины всегда относительны, поскольку являются отражением сложных отношений между людьми. Реально степень воздействия экономической науки на практическую политику трансформаций зависит как от общего состояния этой науки, так и от влиятельности тех или иных существующих школ и группировок ученых.

На сегодня спектр научных школ и направлений в экономике чрезвычайно многообразен. И бывает непросто понять, как из этого многообразия складываются наиболее влиятельные для конкретного места и конкретного времени концептуальные направления, используемые в практике. С учетом этого обстоятельства представляется необходимым дать авторский обзор наиболее значимых научно-экономических школ в аспекте их влияния на применяемые концепции экономической политики в разные времена. Отсюда становятся понятнее механизмы влияния экономической науки на траектории современных трансформаций.

Двойственность движущих сил экономической науки

Общая логика развития экономической науки, как известно, определяется законами изменения потребностей сообществ людей и обретаемым человечеством опытом решения стоящих перед ним проблем. То есть она прямо вытекает из практики человеческих хозяйственных отношений. Вместе с тем, экономическая наука живет и в соответствии с собственными принципами, так сказать «по законам жанра». Эта двойственность движущих сил экономической науки часто весьма запутывает взаимосвязи, складывающиеся между принципиальными концепциями реформирования экономики и практикой трансформаций в конкретных странах.

Сегодня нет недостатка в публикациях, освещающих историю экономической мысли и пытающихся объяснить законы зарождения и актуализации научных экономических школ. При этом затрагиваются и многие сложные вопросы взаимосвязи господствующих научных концепций со структурой актуальных проблем и потребностей общества на тех или иных этапах. Однако описание эволюций экономических концепций делается в основном применительно к проблемам, решавшимся в наиболее сильных странах капиталистического мира – США, странах Западной Европы, Японии. Такие предпочтения в научных подходах вполне соответствуют структуре сложившегося в мире информационного пространства.

Поскольку материалы именно опыта высокоразвитых стран служат основной базой для формирования концепций экономических реформ также в других, например развивающихся странах, то логически выстраивается определенная и довольно устойчивая доминанта в развитии мировой экономической мысли. Ее характеризуют в печати как «мейнстрим», как некое стабильно господствующее научно-теоретическое направление, которое и определяет содержание учебников по экономике и, соответственно, образ мысли в экономической плоскости большинства политиков, бизнесменов и простых людей.

Таким образом, потребности одной части мирового сообщества незаметно становятся логической канвой самой экономической науки. Принцип двойственности движущих сил науки растворяется в логико мейнстрима. Но это видимое сращивание движущих сил науки не может продолжаться бесконечно, и рано или поздно возобновляются и обостряются дискуссии по поводу научного обоснования «правильных» путей в экономике, развиваются альтернативные мейнстриму подходы.

Современный мейнстрим и альтернативные подходы

Конкретное содержание мейнстрима с течением времени меняется, но несомненен тот факт, что его конституирующий принцип на протяжении всего ХХ века и по сей день остается неизменным – это господство идеи методологического индивидуализма, предопределяющее собой облик рыночных взаимоотношений основных субъектов хозяйствования.

С мейнстримом связывают ориентацию в макроэкономической политике на теорию общего равновесия (ТОР). Фундамент в разработку этой теории, как известно, заложил швейцарский экономист Леон Вальрас (1834-1910 гг.), основатель и крупнейший представитель математической школы в политической экономии. Предложенной моделью общего равновесия Вальрас описал условия равновесия в форме линейных уравнений, переменными в которых выступали количества товаров и ресурсов, а также цены на каждый из них, балансирующие совокупый спрос и предложение. Значительный вклад в закрепление идеологии рыночного равновесия в качестве фундамента мейнстрима внес американский экономист Людовиг фон Мизес (1881-1973 гг.), считающийся главой так называемой неоавстрийской школы в экономике. Он к тому же вошел в историю как убежденный приверженец концепции «логической и практической неосуществимости социализма». Идеи Л. Вальраса были в последующем активно развиты американскими экономистами К. Эрроу и Ж. Дебре, и в значительной мере благодаря именно их трудам принципы теории общего равновесия стали на долгое время конституирующим принципом современного мейнстрима1.

Наличие устойчивого мейнстрима в экономической теории не преуменьшило актуальность поиска иных подходов в исследовании экономики и управлении ею. Можно выделить два наиболее крупных источника альтернативных подходов к осмыслению развития экономики: 1) существование (как в реальности, так и в виде гипотез) некапиталистических форм хозяйствования, в том числе социалистических концепций экономического устройства, 2) усложнение реальной рыночной экономики в основных капиталистических странах, порождающее неизвестные ранее противоречия и требующее более адекватной научной базы для формирования управленческих решений.

Поскольку первый из упомянутых источников был за последнее время во многом скомпрометирован фактами, вытекающими из краха экономической системы в СССР и других социалистических странах, мы позволим себе вначале сосредоточиться на внутрикапиталистических источниках множественности концепций экономического развития, в том числе на причинах все большего появления и разработки концепций, отвергающих сам фундамент нынешнего мейнстрима.

1 Эрроу Кеннет Джозеф – удостоен Нобелевской премии по экономике в 1972 г. за новаторский вклад в общую теорию равновесия и теорию благосостояния. Дебре Жерар – получил Нобелевскую премию по экономике за 1983 г. за вклад в разработку проблем теории общего экономического равновесия и условий, при которых оно реализуется в абстрактной экономике.

Роль кейнсианства

Первый крупный концептуальный пересмотр, заставивший усомниться в возможностях господствующих механизмов саморегулирования капиталистического хозяйства на базе рыночного индивидуализма, произошел в результате поисков ответов на потрясения «великой депрессии» 1929-1933 гг. и формирования Джоном Мейнаром Кейнсом (1883-1946 гг.) принципиально нового направления в экономической науке и долговременной научной школы – кейнсианства. Кейнсианство стало мощным теоретическим обоснованием экономической политики, базирующейся на сочетании рыночного и государственного регулированиия экономики. Предложенный Дж. Кейнсом макроэкономический подход к анализу экономических процессов и разработка инструментов макроанализа не только вошли в обиход практики ведущих капиталистических стран, но и в итоге были признаны в качестве органических компонентов мейнстрима применительно к этапам развития, начиная с 30-40-х годов ХХ века.

Кейнсианские методы регулирования экономики давно стали обыденной практикой правительств различных стран с рыночной экономикой. Однако в теоретическом смысле школа кейнсианства выглядит как бы противостоящей рыночной классике и школе неолиберализма1. Это противостояние в сущности является весьма относительным, поскольку неолиберальное и неоклассическое направления в экономической науке не смогли бы сложиться как нечто особенное, если бы не впитали в себя достижения кейнсианских методов. Тем не менее, ученые, принадлежащие, соответственно, к кейнсианской и неоклассической школам почти всегда предпочитали быть по разные стороны полемических баррикад. И разделяющим их началом было и остается отношение к участию государства в экономике. Неоклассики, наверное, никогда не смогут простить кейнсианцам факт открывания шлюзов для вмешательства правительств в экономические процессы.

Фактически же в деятельности правительств западных стран по регулированию экономики можно было наблюдать циклическое перемещение акцентов с кейнсианских методов на неолиберальные (например, монетарные) и наоборот. Это можно проследить на примере переходов к различным типам экономической политики сменяющими друг друга правительственными командами в США. Так, специалисты найдут десятки качественных особенностей, отличающих экономическую политику правительства Б. Клинтона с ее ориентацией на наукоемкий бизнес («хайтек») и с соответствующей активизацией особых фондовых рынков, от политики «предложения» времен Р. Рейгана и, тем более, от политики Дж. Буша (младшего), ориентированной на государственное финансирование ряда крупных программ (прежде всего, военных). Расстановка акцентов различными президентами в разные периоды определялась способностями их команд познать реальные потребности и проблемы страны и отреагировать на них. Если же говорить о концептуальной доминанте в экономической науке и особенно об ориентирах в системе вузовского обучения по проблемам экономики и менеджмента, то здесь (в США и целом в западных странах) во все времена и поныне преобладает язык рыночной неоклассики.

Еще раз подчеркнем, что познание экономических законов и их применение на практике – исключительно сложный и противоречивый процесс, который не допускает закрепления на долгие времена господства какой-то единственной научной школы. В дискуссиях по поводу роли тех или иных экономических школ, к сожалению, не всегда различается имеющаяся большая дистанция между тем, что относится собственно к научным обсуждениям, и тем, что составляет проблему выбора правительствами того или иного варианта практической политики. Если для процесса формирования варианта практической экономической политики допустимо и оправдано практикуется сведение в единое целое разных подходов (своего рода эклектичность) – была бы польза, то эклектика в области научной деятельности – это признак дурного тона. В сфере экономических теорий непременно должны обеспечиваться чистота принципов и соблюдение изначально избранных предпосылок. В противном случае теории становятся источниками манипуляций в политике.

1 Название «неолиберализм» в специальной литературе по истории экономических учений чаще всего употребляется в привязке к научной школе (В. Ойкен и др.), послужившей основой преобразований экономики в Западной Германии после Второй мировой войны. Эти преобразования, связываемые обычно с именем Л. Эрхарда, получили широкую известность с заложенной в них идеей формирования «социального рыночного хозяйства». Но строго говоря, сам термин «неолиберальное направление» имеет и более широкий смысл, поэтому в ряде случаев его используют для характеристики всех тех современных направлений в экономической науке, которые развивают либеральный подход, свойственный «мейнстриму».

Круги дискуссий относительно ортодоксии

Основной разлом в нынешних концептуальных дискуссиях проходит в плоскости, отгораживающей мейнстрим от остальной массы научно-теоретических воззрений. Как уже говорилось, этот мейнстрим, или ортодоксальное направление экономической мысли, базируется на идеях свободного рынка, и его концентрированной визитной карточкой является теория общего равновесия. В дискуссиях очень важно учитывать те ключевые предпосылки, на которых строится ТОР. Если эти предпосылки наличествуют в исследуемой экономической системе, то в практической политике есть основания руководствоваться принципами ортодоксальной теории, если же теоретические предпосылки и действительность расходятся, то навязывание идей мейнстрима в хозяйствовании может приводить к грубым просчетам.

Напомним, что теория общего равновесия исходит из целого ряда принципиальных предположений, задающих методологические рамки всему нынешнему мейнстриму. Эти предположения в своем большинстве являются гипотезами, а отнюдь не доказанными фактами, теоремами или аксиомами. Тем не менее, сторонники ТОР оперируют ими как принципами, не требующими доказательств. В качестве базовых предпосылок используются положения: о рациональности поведения индивидов (хозяйствующих субъектов) и достаточности у них информации для быстрого принятия оптимальных решений, об однородности агентов и продуктов на рынке, предполагающей возможность сведения их к единому (обычно денежному) эталону ценностей, об абсолютной замещаемости всех благ при удовлетворении спроса в условиях ограниченного предложения, о статичности времени в процессе достижения экономического равновесия и др.

Вокруг предположений такого рода в экономической науке развернуты острые дискуссии, и отказы от признания их за истину часто становятся базовыми компонентами альтернативных направлений экономической теории. Остановимся на некоторых принципиальных вопросах, составляющих главные области критики ортодоксального течения экономической науки.

Первый круг дискуссионных вопросов связан с самой безусловностью действия принципа «методологического индивидуализма» как базы всех экономических отношений. Этот принцип не какая-то выдумка, он лежит в основе глубинной психологии поведения индивидов как рыночных субъектов и соответствует вековой истории стран, задающих облик современной рыночной экономике – США, Великобритании, Германии, Японии, Испании и др. Данный принцип во многом задается и сфере международных экономических отношений, что проявляется в характере ряда тенденций нынешнего глобализма. Но критически настроенные наблюдатели замечают, что давно уже нет ни одной экономики в мире, которая бы базировалась на чистом индивидуализме. Индивидуализм даже в такой «индивидуалистической» стране как США непременно сочетается с коллективностью и наличием организаций. Широко развиты взаимодействия между хозяйствующими субъектами, не базирующиеся на прямой выгоде.

В этой связи Жак Сапир замечает, что использование термина «рыночная экономика» применительно к западным экономикам ведет к недразумениям. «Экономические системы западных стран, — пишет он, — функционируют не в соответствии с логикой рынка, а как комбинации рынка, организации, сетей и администрирования, которые по-разному сочетаются в конкретных географических и исторических условиях»1.

Сложный характер имеют отношения по линии «индивид – коллектив». Причем, коллектив индивидов может быть объединенным в организацию или быть неформальным, что еще труднее исследовать. Если можно допускать, что отдельный индивид действует на рынке сугубо спонтанно, исходя из ситуаций, то для коллектива, такое допущение оказывается натяжкой. Коллектив (организация) обычно является носителем цели, что предполагает достижение договоренностей между индивидами в рамках коллектива. При этом многое будет зависеть от характера и способов достижения этих договоренностей.

Конечно, коллектив (например, фирму) при определенных допущениях можно считать единичным субъектом, действующим на рынке в соответствии с принципом рационального поведения. Но это сегодня требует абстрагирования от многих важных реальностей, например, от фактов функционирования предпринимательских сетей. Между тем, эти сети пронизывают почти все отношения в современном бизнесе, причем в каждой из сетей действует не один, а несколько параллельных центров принятия решений. Отношения конкуренции в сетях дополняются и видоизменяются долговременными отношениями сотрудничества, не принимающими часто коммерческого характера. Эти сложные взаимоотношения в сетях, называемые иногда латеральными, весьма устойчивая реальность современной экономики, с нею трудно не считаться.

Один из основополагающих тезисов теорий рыночного равновесия является предположение о рациональном поведении субъектов рынка, предполагающим способность каждого субъекта мгновенно оценивать экономическую ситуацию, сопоставлять спрос, предложение, цены и принимать оптимальные (исходя из своих интересов) решения. При данном подходе в чистом его виде предполагается спонтанность реакций субъектов на меняющиеся условия и ненужность каких бы то ни было планов, вводимых в систему извне. Искусственность данных условий достаточно очевидна, поскольку нет, наверное, ни одной фирмы, которая бы в нынешних условиях вела себя на рынках спонтанно и которая бы не располагала долговременными стратегиями и не спускала плановых ориентиров своим подразделениям и дочерним предприятиям.

Тезис о рациональности поведения субъектов рынка тесно смыкается с предположением о достаточности информации у каждого из них для принятия немедленных решений и с гипотезой, что информация для субъектов ничего не стоит. Считается, что основным и достаточным носителем информации являются цены.

Вокруг роли информации в современных экономических отношениях развернуты широкие обсуждения. Значительный вклад в понимание этой проблемы внес Фридрих фон Хайек (1899-1992 гг.). Он показал необходимость различать вопросы наличия информации и вопросы обладания знанием. Эти постановки вплотную подводять к осознанию проблемы затратности процесса обретения нужной информации, хотя и далеки от ее решения. Ф. Хайек предостерегал против претензии, связанной с надеждами на получение управленческими органами и исследователями исчерпывающих знаний, обретаемых на основе прогнозных и плановых процедур. В полемике с приверженцами социализма в экономике он называл их «жертвами самонадеянности», поскольку де они хотят знать больше, чем могут. За чрезмерные надежды на информационную достаточность процессов статического балансирования спроса и предложения им также критиковались приверженцы ТОР. Раскритиковав и сторонников планирования и разработчиков теории общего равновесия за непонимание проблем знания в экономике, Ф. Хайек, однако, остался в целом в рамках концепции, исходящей из того, что единственным источником информации в рыночной экономике являются цены. Он приложил огромные усилия для утверждения в качестве мейнстрима идей рыночной саморегуляции. Центральная мысль подхода Хайека и его последователей такова: рынок формирует среду, в которой в результате процесса сознательного взаимодействия субъектов порождаются знания, превосходящие знание каждого отдельного участника.

Одной из ключевых предпосылок в рамках ортодоксальной экономической теории является абстрагирование от сложной изменчивости параметров во времени, как правило, экономические процессы объясняются в их статике, а не динамике. В теории общего равновесия время, можно сказать, вообще лишено продолжительности.

Конечно, и в рамках мейнстрима известны успешные разработки, где в расчеты вводится лаг времени между действием и результатом. Например, рассчитываются тренды экономических показателей как функция времени. Но в большинстве успехи в области учета фактора времени относятся к разработкам инструментария расчетов и моделирования.

Много надежд со стороны неоклассиков (в смысле перехода к экономической динамике) возлагается на оценки рациональных ожиданий агентов рынка, по которым (ожиданиям) имеется в виду выстраивать прогнозы их поведения. Но, как заметил Жак Сапир, «способность индивидуальных агентов «читать» будущее – очень сильное предположение. …Если бы его можно было доказать, то непонятно, почему такой агент, как государство, не мог бы наладить централизованное планирование»2.

1 Сапир Ж. К экономической теории неоднородных систем: Опыт исследования децентрализованной экономики: Пер. с фр. Под науч. ред. Н.А.Макашевой. М.: ГУ ВШЭ. 2001. С. 14.

2 Сапир Ж. Упомянутое соч. С. 129.

Отношение к государству

Одним из самых сложных вопросов экономической теории, отношение к которому часто радикально разделяет экономистов на дискутирующие группы, является понимание положения государства в экономических процессах. Неоклассики и неолибералы, как правило, занимают весьма жесткую позицию в смысле предпочтительности для них всегда и везде курса на разгосударствление экономики. Р. Лукас и другие представители «новой классики» вообще склонны видеть в качестве единственной причины нестабильности современной экономики – вызываемое деятельностью государства искажение информационных сигналов. Этому утверждению противостоят разработки сторонников школы «дирижизма», теории регуляции и др. На преодоление недоразумений и предвзятостей в этом вопросе направлена аргументация исследователей, выявляющих элементы искусственности в противопоставлении государства и рынка. «Есть мало оснований считать, — замечают американские ученые Э.Аткинсон и Дж.Стиглиц, — что рынок мог бы функционировать в ситуации, предполагающей негосударственную экономику».1

Принципиально новые координаты для осмысления взаимосвязей рыночной свободы и государственного порядка были заданы институциональной школой в экономической науке. Напомним, что институционалисты (Т. Веблен, Дж. Коммонс, Дж. М.Кларк и др.) резко противопоставили свои воззрения на экономику и рынок представлениям неоклассиков. Они доказывали, что рынок не есть нейтральный механизм распределения ресурсов, а представляет собой социальный институт, причем институт, изменяющийся во времени и имеющий свои специфические черты в разных странах. Институционалисты развеяли ореол «экономического» человека и призвали политиков и ученых в большей степени обращать внимание на роль социальных, правовых, психологических и иных компонентов в формировании мотивации современного человека.

1 Аткинсон Э.Б., Стиглиц Дж.Э. Лекции по экономической теории государственного сектора: Учебник /Пер. с англ. под ред. Л.Л.Любимова. М.:Аспект Пресс. 1995. С. 18-23.

Транзакционный фактор

Особенно важны разработки ученых (которые относятся уже к школе неоинституционализма) об особой роли транзакционных издержек в осуществлении рыночных отношений. Фундаментальный вклад, оцененный (правда, со значительным сдвигом во времени) Нобелевской премией, внес в разработку проблем транзакционных издержек и прав собственности американский профессор Р. Коуз. В понимании Коуза транзакционные издержки – это «издержки сбора и обработки информации, издержки проведения переговоров и принятия решений, издержки к1.

Транзакционные издержки достигли бы сегодня невероятных размеров, если бы экономика в составе множества единичных субъектов существовала в виде «сплошного» рынка. Спасительно то, что ключевым элементом институциональной структуры современной экономики являются фирмы. Внутри фирм реализуется и планирование и сознательный контроль, распространены жестко иерархические схемы управления. На базе анализа транзакционных издержек могут точнее определиться оптимальные размеры фирм. А это влияет на выбор приемлемых институциональных форм государственного и общественного влияния на экономические отношения.

Предметно и на значительном фактическом материале рассмотрели характер и произошедшую эволюцию транзакционных издержек представители «новой институциональной» экономической теории Дуглас Норт и другие. Причем явление транзакционных издержек было выведено за пределы буквального смысла – издержки подготовки, заключения и осуществления сделок – и расширено до трактовки их как издержек эксплуатации экономической системы.

«Признание затратности экономического обмена, – пишет Д.Норт, – отличает трансакционный подход от традиционной теории, которую экономисты получили из рук Адама Смита». Он замечает, что до сих пор экономисты слишком увлечены гипотезами рационального выбора и эффективного рынка, которые заслонили от нас вопросы неполноты информации, сложности окружающего мира и субъективных восприятий внешней среды.2

Измеряя трансакционные издержки, возникающие при движении товара на рынке США (такие как затраты на банковские, финансовые услуги, страхование, оптовую или розничную торговлю или, с точки зрения профессий работников, на оплату юристов, бухгалтеров и т.д.), Д.Норт и Дж. Уоллис (в работе 1986 года) установили, что свыше 45% национального дохода США приходится на трансакции. Более того, было показано, что эта доля за последнее столетие выросла примерно на 20 процентных пунктов (с 25%). Это значит, что трансакции потребляют очень большую и все возрастающую долю ресурсов национальной экономики. Но самое главное, что нужно иметь в виду: любые умозаключения, стоящиеся на классических и неоклассических экономических теориях, предполагающих нулевые транзакционные издержки, сегодня в принципе должны относиться к истинам с весьма относительной достоверностью.

1 Коуз Р. Фирма, рынок и право /Пер. с англ. М.: Дело. 1993. С.19.

2онтроля и юридической защиты выполнения контракта» Дуглас Норт. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики\ Пер. с англ. М.: Фонд экономической книги «Начала». 1997. С. 45,142-143.

Востребованность эволюционизма

Среди альтернативных ортодоксальному направлению в экономической науке нельзя не выделить идеи и постановки, связанные с опорой на технологические факторы экономической динамики. Такого рода разработки осуществлялись почти параллельно во времени с ТОР, но не стали мейнстримом.

На мой взгляд далеко не в полной мере современной экономической наукой оценен и воспринят вклад так называемой эволюционной школы, исходящей от разработок Й. Шумпетера (1883-1950 гг.) в части соединения потенциала научно-технологических нововведений с предпринимательством. Фактор новых технологий был введен Шумпетером в предмет экономики как устойчивая реальность, как источник неисчерпаемости экономического развития при наличии соответствующих ориентировок предпринимательского поведения. При этом он, между прочим, опирался на идеи нашего русского ученого Н.Д. Кондратьева.

Большая ценность школы «эволюционистов» заключается в том, что она сосредоточила внимание на изучении процессов долгосрочных поступательных изменений в экономике в том числе под влиянием новых технологий. При этом часто подвергались сокрушительной критике положения ТОР. Известные представители эволюционной теории Р.Нельсон и С.Уинтер писали: «Теория, жестко ориентированная на равновесные состояния, просто не способна принести пользу при анализе экономических изменений, по крайней мере в том случае, когда эти изменения в своей основе сопряжены с неравновесием. …Главная причина, побудившая нас попытаться разработать эволюционную экономическую теорию, была в том, чтобы создать условия, при которых теория и эмпирическая работа смогли бы оказывать друг другу взаимную поддержку»1. Именно в этом ключе – практичности и преемственности – технологические изменения и стало целесообразным осмысливать как «эволюционный» процесс развития.

Важным объектом и принципом рассматриваемого «эволюционного мышления» является уважительное отношение к роли, которую «играют прошлый опыт и предшествующее обучение в формировании экономического поведения». Весьма любопытно умозаключение Нельсона и Уинтера, сделанное в этом контексте относительно рыночных трансформаций последнего времени в России. По их мнению, «функционирование рыночной экономики в России нельзя адекватно понять, основываясь на поведенческих закономерностях, наблюдаемых в других индустриальных странах, и уж тем более на основе моделей, информационная база которых никак не связана с данными поведенческого характера»2.

1 Нельсон Ричард Р., Уинтер Сидней Дж. Эволюционная теория экономических изменений / Пер. с англ. М.:Дело. 2002. С. 9.

2 Нельсон и Уинтер. Упомянутое соч. С. 10.

Французские альтернативы

Значительную нишу в альтернативном «мейнстриму» крыле экономической науки занимают концепции, которыми делается ставка на широкий спектр методов государственного вмешателства в экономические процессы. Здесь обычно называют такие направления как дирижизм, теория регуляций, конвенциональная школа. Наибольшее развитие они получили в результате тенденций, прижившихся во Франции.

В этой стране традиции государства в обществе и экономике всегда были и остаются весьма сильными. Идейным источником здесь служат такие течения, как кольбертизм, кальванизм, этатизм, дирижизм. В этом смысле Франция противостоит англосаксонской идеологии, в которой приоритет принадлежит рынку и контролю акционеров. Более того, ни в дискуссиях, ни на практике либерализм (как экономическое направление) во Франции, можно сказать, не считается признанным.

Франция не только применяет элементы индикативного планирования, но и располагает соответствующим институтом – Генеральным комиссариатом по планированию, созданным сразу после второй мировой войны для восстановления народного хозяйства. Он определяет среднесрочные задачи и способы их достижения. Комиссариат по планированию оказался «колыбелью» идеи создания единого европейского рынка, а его первый руководитель Ж.Моннэ – вдохновителем этой идеи. Промышленная политика является составной частью планирования. Она выполняет функцию индикатора, но является обязательной только для государственного сектора. С 1945 по 1975 гг. вопреки нескольким неудачам, планирование задает темп французской политической жизни, переживая, таким образом, свой золотой век. Однако нефтяное потрясение 1973-1974 гг. осложнило реализацию VI плана (1971-1975 гг.), поскольку замедлился экономический рост и соответственно выросла безработица, усугубился внешний дисбланс и ускорилась инфляция. С начала действия IX плана (1984-1988 гг.) макроэкономическое целеполагание уходит в определенной мере на вторые роли, чтобы уступить место методам стратегического планирования. Тем не менее, сама идея планирования остается во Франции вопросом принципиальным, поскольку смысл и дух плана здесь, как высказался один из авторитетных французских политиков, – «это согласие всех экономических и социальных сил нации». 1

В 1993 г. по поручению тогдашнего премьер-министра Э. Балладюра был подготовлен доклад на тему: «Будущее Плана и место планирования во французском обществе». Главный его вывод заключался в сохранении этого института с изменением его задач и целей: «поддержать существование нашего планирования и открыть новые пути… лучше обосновывать будущее нации, подготовить государственное определение государства и его стратегии, строить социальный комплекс, способный вывести нашу страну по пути реформ». В мае 2001 г. парламентом Франции был принят закон о новом регулировании.

Многих ученых экономистов все больше в последнее время привлекают идеи, высказывавшиеся в рамках теории регуляций (регулирования), в частности, в работах М. Альетты, Р. Буайе, Ж. Сапира. Центральное место в них занимает осмысление представлений об экономике как о системе социальных связей, устанавливаемых сверху. При этом отмечается наличие в стратифицированных обществах взаимозависимости существующих уровней принятия решений. В данной связи показана невозможность непосредственного исчерпывающего познания экономики и говорится о том, что «истинность подтверждается действием». Иными словами, авторами исповедуется принцип «косвенности» познавания экономического мира. И одной из самых сложных проблем в рамках теории регуляций является определение подходов к процессу согласования децентрализованных решений.

Уже неоднократно отмечалось, что принципиальный водораздел в современной экономической науке лежит между идеей индивидуализма, с одной стороны, и идеей коллективизма, с другой. Периодически возникают попытки соединить эти два начала. Одна из последних попыток такого рода прослеживается (с конца 80-х годов ХХ века) в возникновении так называемой конвенциональной школы (например, работы О. Фавро, Р. Сале, П. Ливе и др.), тесно соприкасающейся со школой регуляций. Конвенциональное направление отвергает неоклассический взгляд на агентов как на обладающих совершенным знанием и опирается на понятие «ограниченной и процедурной рациональности». Вместе с тем, как заметил Ж. Сапир, конвенциальная теория «все время готова «соскользнуть» к идее спонтанности». Он отмечает эклектический характер аргументации, свойственный проводникам этой теории и неспособность «строго определить предпосылки, из которых она исходит»2.

1 См.: Иришев Б. Франция: вхождение в ХХ1 век. Опыт, стратегия и тактика экономической политики в эпоху глобализации. Алматы: Раритет. 2002. С. 255, 344-346.

2 Сапир Ж. Упомянутое соч. С. 214-215.

Крайности и компромиссы в трансформационных подходах

Итак, в экономической науке можно выделить различные (оригинальные) направления или школы в зависимости от степени концентрации ученых на одном из крайних полюсов в «пáрных» принципах – индивидуализм или коллективизм, спонтанность или холлизм (целеполагание), диктатура государства или полная свобода экономических агентов, централизация или децентрализация управления, полное знание или отсутствие информации. Вместе с тем, постоянно складываются промежуточные позиции и различного рода сочетания доминирующих принципов. Внутри новых, претендующих на оригинальность научных школ обычно в итоге можно обнаружить тот или иной компромисс между крайними подходами.

Характерный пример – распространяющаяся ныне «неоинституциональная экономическая теория» (НИЭТ), достаточно полный обзор идей которой дает Траунинг Эггертссон и которая предстает как «новый синтез неоклассической и институциональной экономических теорий». Необходимость такого синтеза часто определяется стремлением использовать хорошо отработанный инструментарий неоклассических методов к исследованию новых явлений. И в данном случае, вероятно, влияет сам факт сложности явления «экономический институт», что крайне затрудняет применение методов количественных измерений.

Немаловажным мотивом синтеза с неоклассикой также следует считать распространившееся в ряде стран «оригинальное» освоение методов институционализма со стороны криминальных структур, которые научились подчинять себе институты общества. «Когда антигосударственные элементы одерживают верх над самим государством, — замечает Т. Эггертссон, — вчерашние преступники становятся политическими лидерами, а их организация – легитимным государством»1. Это наблюдение существенно с точки зрения понимания многих процессов, сложившихся явочным порядком на этапе трансформаций в России.

Преобразование одних институтов в другие у нас совершается при предположении, что результат априори будет позитивным, хотя доказательства этого в лучшем случае базируются на методе аналогий или логических рассуждений, а чаще всего вообще отсутствуют. Между тем, переходные процессы в области институциональных форм до сих пор совсем не изучены, и следствия из институциональных трансформаций, как правило, случайны и нередко противоположны замыслу. Эггертссон в уже упоминавшейся книге справедливо пишет о том, что самый важный новый урок, извлекаемый из перехода экономических систем советского типа к рынку, связан с ограниченностью наших знаний об институциональной динамике, о путях внедрения новых социальных технологий в общество, обладающее собственными сложными институтами2.

Академик РАН и НАН Украины И.И.Лукинов детально проанализировал многие ошибки избранной в России и на Украине трансформационной модели, а также самой практики осуществления трансформаций. Он говорит о губительности избранного «революционно-разрушительного» пути трансформаций, показывает преимущества перед ним «эволюционно-созидательного» пути. «Стратегическая цель, — пишет И.И.Лукинов, — в конечном итоге сводится к созданию на фундаменте всего лучшего, что накоплено человечеством, крепкой, социально ориентированной и конкурентоспособной экономики страны, которая характеризовалась бы рыночным динамизмом, высоким технологическим и организационно-управленческим уровнем, структурной сбалансированностью, товарно-денежной бездефицитностью и достойной жизнью своего народа».3

При такой постановке вопроса как бы предполагается, что есть мощный субъект управления трансформационными процессами (или четкого регулирования их) от имени общества и что этот субъект способен возвыситься над целями господствующих олигархических структур, выстраивая и реализуя стратегию «на фундаменте всего лучшего» из человеческого опыта и исходя исключительно из интересов достойной жизни всего народа. Реальность появления такого субъекта управления (регулирования) в ныне сложившихся условиях, разумеется, вызывает большие сомнения. Но сама постановка вопроса обозначает корневую проблему, в которую упираются почти все неразрешимые противоречия современности в России, на Украине и в других странах с переходной экономикой.

У многих время от времени возникает вопрос такого рода: могут ли сыграть благую роль при дальнейших трансформациях нашей экономики институциональные формы, сохраняющие и развивающие социалистические начала? Категорически отрицательные ответы на такой вопрос, которые освящены господствовавшей с момента старта российских трансформаций идеологией, по прошествии времени уже перестают быть аксиоматическими. Возвращение из тумана априорной идеологии к аналитическим подходам должно в науке снимать предубеждения и открывать пространство для рассмотрения всерьез всего спектра идей, касающихся перспективного устройства экономики. Социалистические идеи в экономике и управлении не могут считаться ушедшими в прошлое, только историей. К ним еще придется возвращаться, но, разумеется, не имея в виду реставрацию принципов и практики СССР, а продвигаясь на пути институционального творчества общества.

За последнее время все большее значение обретают факторы массового сознания и психологии поведения различного типа субъектов в условиях изменчивости среды. Джордж Сорос ввел понятие «рефлексивности» как важнейшую черту современных социально-экономических отношений. Получается, что теперь любой прогноз и любая декларация программного характера работают в режиме крайней точки. После их объявления люди, экономические субъекты, конкуренты (во всяком случае, наиболее активная их часть) не стоят в ожидании, а сразу начинают действовать. Значит, ситуация немедленно меняется по отношению к исходному моменту, когда провозглашался какой-либо прогноз или намерение что-то реформировать. Любая программа институциональных изменений в этих условиях сталкивается с необходимостью поднастроек и серьезных корректировок. Ситуацию еще более могут усложнять внешние для данной макросистемы обстоятельства, которые в условиях глобализации несут совершенно новый динамизм.

Чтобы социально-экономические изменения носили устойчиво позитивный, а не разрушительный для планеты характер, нужно уже сейчас вести разработки в области институциональных форм, устраняющих недостатки сугубо конкурентного поведения. Это будет неизбежно связано с установлением механизмов общемирового согласия относительно спектра глобальных целей эволюции экономики и институтов, регулирующих развитие. С позиций нынешнего «мейнстрима» в экономической теории данная проблема выглядит почти что утопией, но это еще более подчеркивает необходимость стимулирования альтернативных теории.

Парадокс, однако, в том, что и революционное отрицание «мейнстрима» сегодня также невозможно и несет не меньшую опасность чем продолжение априорного насаждения принципов неоклассики. Классическая и неоклассические школы не могут не развиваться на равных с другими научными направлениями, поскольку они отражают многие реально существующие принципиальные экономические закономерности и, к тому же, являются носителями общепринятого инструментария анализа и категориального аппарата. Но что действительно требуется сей­час после обретения огромного нового опыта, как заметил Я. Корнаи, так это «более четкое признание нор­мальной наукой «мэйнстрима» своих ограничений. Ее последователи должны лучше понимать, что они могут делать, а что – нет»4.

Для того чтобы минимизировать ошибки, связанные с выбором методологических подходов к дальнейшим трансформациям экономических систем в различных странах, необходимо постоянно и тщательно изучать взаимопереходы между теоретическими концепциями и реальной практикой экономической политики. Критерии успешности экономической политики в оценках всегда в итоге поворачиваются на отслеживание изменений в благосостоянии людей.

1 Эггертссон Т. Экономическое поведение и институты / Пер. с англ. М.:Дело. 2001. С. 50.

2 Там же. С. 11.

3 Лукинов И.И. Эволюция экономических систем. М.: ЗАО «Издательство «Экономика». 2002. С. 46.

4 Корнаи Я. Системная парадигма / Вопросы экономики. 2002. № 4. С. 16.

Глава 7. Ориентиры благосостояния в экономике

Экономическое развитие в любом обществе движется его потребностями, и когда пытаются проанализировать долговременные изменения в большой экономической системе, внимание неизбежно сосредотачивается на параметрах благосостояния общества. Можно утверждать, если ограничиваться средними данными за последнее столетие, что существует долговременная тенденция общего роста благосостояния народов на основе экономического роста в мире. Объем произведенного мирового ВВП в расчете в среднем на душу населения в 2000 г. относительно 1900 г. увеличился в 4,7 раза, в том числе по развитым странам Запада – в 6,6 раза1. Но средние интегральные цифры – всегда вещь достаточно условная.

Ощущения людьми уровня благосостояния очень историчны и зависят от господствующих в конкретное время и в конкретном месте критериев оценки человеческого благополучия. Двойственность оценок фактора благосостояния в экономическом развитии – наличие в оценках общего, устойчивого и одновременно частного, исторически конкретного – сильно затрудняет зачастую понимание хода эволюции экономических систем в координатах протяженного времени. И все же именно критерии благосостояния народа являются наиболее объективной базой общественной оценки концепций и конкретных траекторий трансформирования экономики стран и регионов мира.

2 См. Болотин Б. Мировая экономика за 100 лет / Мировая экономика и международные отношения, 2001. № 9. С. 98-99.

Возникновение теории благосостояния

Устойчивые компоненты в показателях благосостояния связаны с неизменностью многих видов насущных потребностей людей, и это дает возможность оценивать динамику благосостояния в терминах возвышения, роста. Благосостояние вследствие преемственности критериев получает адекватное стоимостное измерение, и его уровни становятся сопоставимыми во времени в качестве агрегатных величин. Немаловажно, что эти характеристики благосостояния могут даваться в органической связи с объективными параметрами экономического роста. Их оценка (применительно к конкретной исторической эпохе) осуществляется в разных странах по одинаковым в принципе методикам, даже если эти страны относятся к различным типам социально-политических систем. Отсюда вытекает возможность постоянных сравнений уровней экономического развития разных стран по параметрам благосостояния народа. Нужно только отдавать отчет, что в долгосрочном аспекте данные сопоставления не всегда безупречны.

Длительный период истории был связан с борьбой человека за выживание. Интересы людей концентрировались вокруг удовлетворения элементарных потребностей, и не могло быть речи о государственной политике благосостояния. Слишком разительными были отличия характера жизни раба от благосостояния властелина. И только пройдя через технологические революции, существенно повысившие производительность труда, а также через множество социальных выступлений народа за улучшение условий жизни, человечество подошло к самой постановке вопроса о политике благосостояния как содержании развития национальных экономик. Эта возможность сложилась на индустриальной стадии капиталистического общества, причем после того, как сформировался пролетариат в качестве социальной и политической силы, и после того, как развернулось довольно массовое движение по отстаиванию трудящимися своих социальных прав перед властвующим классом. Огромное влияние на эти процессы оказала и практика становления социалистического строя в ряде стран.

Таким образом, идея связи экономического развития с благосостоянием людей была выношена многотрудным ходом общественного развития. В нем результируются и предпринимательские действия по повышению эффективности производства, и социальная борьба народа за свое положение и права. Лишь на высокоразвитой стадии капиталистического хозяйства была реализована потребность в теоретическом обосновании фактора благосостояния в экономических процессах.

Считается, что научно-теоретическом отношении вопросы благосостояния применительно к рыночной экономике были детально разработаны еще в рамках теории общего равновесия. Артур Пигу (1877-1959 гг.) выступил одним из основоположником «теории человеческих отношений» в промышленности, реализуемых на базе неоклассических идей свободной конкуренции1. На базе этого подхода и сложилась достаточно целостная система теоретических разработок в области «экономики общественного благосостояния», которая исходит из принципа ключевой роли потребителя в рыночных отношениях и реализует в этом аспекте нормативный подход к экономике. Нельзя не заметить, что при данном подходе достижение общественного благосостояния опирается на теоретические возможности рыночного механизма продвигаться к состоянию конкурентного равновесия с «оптимальным по Парето» распределением ресурсов2.

Принцип «эффективности по Парето» предполагает наличие стремления к такому состоянию в экономике, что никто не может повысить свое благосостояние, не ухудшив благополучие кого-то другого. Фактор благосостояния предстает здесь решающим обстоятельством. Но этот принцип распределения распространяется лишь на тех субъектов общества, которые на равных участвуют в рыночных конкурентных отношениях и которые не выбывают из круга претендентов на долю в совокупных ресурсах. Что же касается потерпевших поражение в конкурентной борьбе или вообще неспособных в ней участвовать, то для них достижение благосостояния в соответствии принципом Парето-эффективности не предусматривается. Здесь необходимы другие механизмы.

Таким образом, понятие «справедливости» в рыночном распределении вроде бы присутствует, но оно весьма специфично, поскольку базируется на абстрагировании от потребностей неимущих и малоимущих. Любые попытки реализовать социальную справедливость с включением в социум всего населения на базе чисто рыночных отношений оказываются тщетными. В развитых странах эта проблема с учетом опасности социальных революций с некоторых пор стала на систематической основе преодолеваться за счет того, что богатые «делятся» с малоимущим населением. «Фактически принцип создания государства всеобщего благосостояния, — замечает В. Новикова, — был выдвинут как защитная реакция прежде всего богатых для устранения конфликтных ситуаций»3.

В реальности в капиталистическом обществе цели роста общественного благосостояния становятся ориентирами экономики лишь в меру свойств конкурентных отношений и в зависимости от консолидации сил трудового народа в выдвижении социальных требований, от развитости профсоюзного движения, от демократических традиций в конкретной стране. Степень противостояния экономических интересов, свойственных различным слоям в обществе, и соотношение сил между ними задает конкретные траектории изменения благосостояния основной массы людей. Поэтому периоды активного повышения уровня благосостояния, складывающегося под влиянием консолидации интересов широких слоев народа, в рамках капиталистической системы сменяются периодами наступления на права и социальные нужды трудящихся со стороны предпринимательского сословия.

Определенное влияние на степень присутствия в экономической политике страны компонентов благосостояния народа оказывают и внешние обстоятельства. Например, значительному повороту к социальным нуждам людей в политике развитых капиталистических стран с середины ХХ века, по всеобщему признанию, способствовал сам факт существования социалистической системы хозяйства во главе с СССР, где продвижения в социальной области в ту пору были достаточно впечатляющими для мирового сообщества. Было бы большим упрощением считать такую социалистическую практику лишь зигзагом истории, не видя в ней закономерной потребности – человеческого стремления в обществе к равенству и к справедливости в совокупном потреблении природных и воспроизводимых ресурсов.

Нельзя не признать и фактический приоритет в проработке вопросов теории благосостояния, который принадлежит научной экономической школе, ориентирующейся на социалистические принципы построения экономики. Труды К. Маркса и его последователей предвосхитили постановки об органической связи целей благосостояния с целями экономики, сделанные впоследствии А. Пигу и другими. Осуществленные в рамках марксовой теории разработки и сегодня периодически востребуются практикой в зависимости от политического климата в конкретных странах.

В общем, идеалы роста благосостояния людей и теоретические обоснования по этому поводу возникли не случайно и имеют давнюю историю своей применимости в практической жизни. Об этом свидетельствуют устойчивые традиции правительств, сложившиеся в некоторых респектабельных странах, например, в Швеции, придерживаться в экономической политике принципов социального государства. Об этом же говорит наличие в спектре политических сил практически всех развитых стран партий социалистической и социал-демократической ориентации.

1 Широкую известность получила фундаментальная работа А. Пигу – «Экономическая теория благосостояния» / Пер. с англ. М.: Прогресс. 1985.

2 Вильфредо Парето (1848-1923 гг.), известный итальянский экономист, предложил подход, получивший в теории обозначение понятием «эффективности по Парето».

3 Новикова В. Возможно ли справедливое распределение доходов? / Экономист. 2003. №4. С. 62.

Государства «всеобщего благосостояния».

Откликом на новую котировку социальных факторов в экономике капиталистических стран стала в свое время концепция «государства всеобщего благосостояния». Центральное место в этой концепции принадлежит идее, точнее гипотезе о том, что вся экономическая деятельность современных капиталистических государств преследует цели общего блага.

Данный подход зародился и получил развитие в рамках институционального направления экономической науки. Он предполагает закономерность и универсальность тенденций, связанных с перераспределением общественного продукта. В практической деятельности правительств, опирающихся на концепцию всеобщего благосостояния, применяются разнообразные меры в области политики доходов, цен, занятости, осуществляются программы развития отраслей социальной сферы – науки, образования, культуры, здравоохранения, а также различных областей инфраструктуры. На базе принципов социального партнерства между правительством, работодателями и профсоюзами реализуются различные схемы социального страхования, адресной социальной помощи и социальной защиты.

Заметный след в теорию и практику такого подхода внесли, в частности, книги Дж. К. Гэлбрейта «Американский капитализм» (1952), «Общество изобилия» (1957), «Новое индустриальное общество» (1967), в которых получили разработку так называемая «общая теория экономической системы» или «теория высокого уровня экономического развития». Он и другие теоретики институционально-социального направления доказывали, что цели общества не должны сводиться к увеличению ВНП, структуру которого определяет спрос рынка. Необходимо, по их мнению, учитывать и потребности людей, определяемые системой моральных ценностей и находящие свое воплощение в требованиях реформ образования, здравоохранения, системы социального обеспечения, реконструкции городов, охраны окружающей среды.1

Долгое время образцом государства всеобщего благосостояния считалась модель, избранная в Швеции. В этой стране через государственный бюджет распределяется порядка 3/5 валового национального продукта, что опирается на традиционно высокий уровень прямых и косвенных налогов с населения и субъектов хозяйствования. Обеспечивается более высокая, чем во многих других странах равномерность распределения доходов, для чего применяются специфические механизмы регулирования заработной платы и занятости. Наличествует большой общественный сектор, служащий базой приоритетного развития социальной сферы. Вместе с тем в последнее время все больше констатируются факты нарушений в пропорциях между экономическими и социальными мотивациями в шведском обществе и отмечается на фоне процессов в других странах разочарование в избранной модели «государства благосостояния».

Колебательный процесс в реализации политики «всеобщего благосостояния» хорошо прослеживается на материалах США.

Так, в период президентства в США Дж.Ф. Кеннеди и затем Л.Джонсона была попытка реализовать программу «Великого общества» (к разработке которой привлекался Дж. Гэлбрейт) – программу «борьбы с бедностью», включавшей, в частности, ассигнования на оплату медицинских расходов неимущих и престарелых, субсидии районам хронического застоя и др. Объявленная кампания имела своей целью полное преодоление бедности к 1976 г. За период президентства указанных лидеров суммы прямых денежных трансфертов и пособий малоимущим выросли более чем вдвое, расходы на социальное страхование – в 3,7 раза, ассигнования на выделение бесплатного питания и медицинских услуг – в 4 раза, на профессиональную подготовку и переобучение – более чем в 20 раз. К 1974 году доля бедных американцев сократилась более чем наполовину и составляла от 10,5 до 11,5% населения. «Впоследствии, — пишет С.М. Меньшиков, — именно на такого рода меры обрушилась администрация Рейгана, стремившаяся в угоду имущим классам покончить с подобными социальными экспериментами»2. И к середине 80-х годов указанная выше «доля бедных американцев» вернулась на уровень начала 60-х годов.

В период президентства Р. Рейгана экономическая политика была направлена на активизацию предпринимательского фактора, в связи с чем его правительственная команда отказалась от кейнсианских подходов, в том числе от методов бюджетной экспансии, от поощрения «общественных работ» и т.п. Ставка была сделана на идеи «экономики предложения», концентрирующей внимание на личностных и частных стимулах и мотивах, для чего правительство пошло на серьезное снижение налоговых ставок и сокращение государственных социальных программ. Были отменены многие административные ограничители на путях предпринимательской деятельности, создавался простор для осуществления субъектами рынка сбережений и инвестирования (после уплаты налогов) в факторы производства. Политика предложения на своем этапе принесла определенные плоды, но затем столкнулась с новым этапом противоречий. Специалисты все чаще стали писать о просчетах рейганомики, связанных с гиперболизацией налоговых льгот корпорациям в ущерб другим методам государственного регулирования экономики.

Президентом Б.Клинтоном под напором требований времени был совершен переход к обновленной либерально-кейнсианской макроэкономической традиции. Опять были взяты на вооружение идеи государственного влияния на экономику в целях решения новых социальных проблем. Обеспечение «макроэкономических основ стабильного экономического роста, — говорилось в официальном президентском докладе, — это сфера ответственности правительства»3. Ориентирами бюджетной стратегии администрации Б. Клинтона были: сохранение и развитие социальной инфраструктуры современной рыночной экономики, стимулирование государственных инвестиций в науку и технологию, образование и переподготовку рабочей силы. Вместо радикальных, разрушающих всю налоговую структуру бюджета сокращений ставок подоходных налогов был введен комплекс селективных налоговых льгот, которые (облегчив налоговое бремя для самых нуждающихся) составили концептуально новое решение проблемы.4

Следующая американская администрация во времена президентства Дж. Буша младшего в государственненной экономической и социальной политике имела, как известно, уже существенно иной спектр приоритетов и опиралась на регулирующие инструменты другого ряда, что определилось не просто субъективными пристрастиями команды, а вытекала из изменений обстановки в мире и корректировок акцентов общей американской стратегии. Откровенно возросла ставка на силовые подходы в международных экономических и политических отношениях. В унисон с этим не только в США, но и почти во всех развитых странах при решении внутренних проблем развивалась линия на восстановление давящей политики сильных (богатых) на более слабых (бедных).

Данная линия стала характерной чертой и российской практики трансформаций. В современной России, если учесть и те части процессов социального расслоения, которые не полностью фиксируются официальной статистикой, чуть ли не половина населения оказалась за чертой бедности, то есть не имеет средств для обеспечения даже про­житочного минимума. Значит, десятки миллионов людей по прошествии пятнадцати лет реформ попали в ситуацию, когда они ли­шены возможности нормально питаться, иметь жилье, полу­чать образование, пользо­ваться медицинской помо­щью, культурными блага­ми и т.п. Какие бы негативные факты из советского прошлого по поводу социальных проблем населения ни приводились в пропагандистской печати в качестве «компенсирующей» информации, вышеотмеченная ситуация не идет по своей неприемлемости ни в какое сравнение с бичуемыми недостатками прежнего общества. Кроме чисто социального неприятия обществом данной ситуации не может не усиливаться беспокойство за экономическую сторону трансформационных программ. Было бы наивно надеяться, что че­ловеческий потенциал, половина которого на грани деградации, станет фактором устойчи­вого экономического роста5.

Вступив на традиционные для капиталистических отношений платформы распределения богатства по принципу соотношения сил, российская практика за период реформ в большей степени впитывала с Запада тенденции последних лет, когда нарастало давление мира богатства на мир бедности, и почти полностью проигнорировала опыт социального партнерства, реализовавшийся во времена распространения идей о государстве всеобщего благосостояния

1 См. Гэлбрейт Дж.К. Экономические теории и цели общества /Пер. с англ. М.: «Прогресс». 1976.

2 Предисловие С.М. Меньшикова к русскому изданию книги Дж. Гэлбрейта «Жизнь в наше время. Воспоминания». М.: «Прогресс». 1986. С. 21.

3 Economic Report of the President/ Wash., 1994, p. 4.

4 Волобуев В. Эволюция моделей смешанной экономики и бюджетная макростратегия в США. — Мировая экономика и международные отношения, 2001, № 4, с. 25, 27.

5 Острые постановки относительно этой проблемы содержатся в статье Р.Гринберга и А.Рубинштейна «О социальной политике современной России» (Экономические стратегии. 2004. № 01. С. 64-67).

Факторы политики благосостояния

Степень связи экономической политики с задачами благосостояния народа в конкретной стране определяется многими факторами, сочетание которых меняется. Рассмотрим в обзорном порядке основные из них.

1. Характер действия всеобщего закона возвышения потребностей. В соответствии с этим законом растущие и новые потребности людей, организаций и общества в каждом новом цикле воспроизводства предъявляют более высокие требования к экономике и, соответственно, должны влиять на ее развитие. Закон возвышения потребностей отражает фундаментальный общечеловеческий принцип социально-экономического развития, но не является гарантией устойчивого и повсеместного роста благосостояния людей. Требования этого закона реализуются в меру ресурсных возможностей и институциональных условий в конкретных странах, группах стран, регионах.

2. Растущие требования к работнику как к фактору производительности, постоянно порождающие необходимость дополнительных вложений в развитие человеческого фактора. Это неизбежно подталкивает к росту оплаты труда работников, хотя на практике он и осуществляется противоречиво, в противоборстве интересов социальных групп.

Реализация тенденции повышения вложений в человека сильно зависит от институциональных условий в стране и в том числе от степени подконтрольности правительства обществу. Благодаря установившимся традициям демократии в данном аспекте в основных (23-х) индустриально развитых странах в 1965-1998 гг. среднемесячная оплата труда выросла в 8,2 раза и опережала темпы инфляции. Рост потребительских цен за это время составил 5,4 раза.1 В отличие от этого в России в ходе реформ оплата труда и социальные выплаты, как правило, росли медленнее, чем цены на товары и услуги.

Более адекватная компенсация вклада человека в экономическое развитие актуализируется происходящими качественными изменениями структуры совокупного капитала в высокоразвитых странах. Если в XVII-XVIII вв. по странам Запада в общей массе капитала удельный вес «человеческого капитала» не превышал 10% (и остальные 90% приходились на физический капитал), то к 1913 гг. он поднялся до 31-33%. Во второй половине ХХ в. эти пропорции под влиянием информационной революции еще более изменились. По опубликованным данным, доля накопленных инвестиций в человеческий капитал в совокупном фонде капитальных расходов стран Запада на развитие поднялась с 47-48% в 1950 г. до 67-69% в 1997-1998 гг. (а в США – до 74-76%)2.

Указанная тенденция сильно влияет на изменение структуры доходов работников в развитых странах. Имеется ярко выраженная прямая зависимость размеров заработной платы и социальной защищенности работников от уровня их образования и квалификации.

3. Характер взаимоотношений в «треугольнике»: работники – работодатели – общественные институты. Он опять же зависит от степени демократичности общества и отлаженности механизмов социального партнерства. Связь хозяйственных процессов с целями благосостояния людей во многом при этом определяется позицией профессиональных союзов. В последнее время все чаще пишут о становлении в развитых странах «нового социального партнерства, предполагающего конструктивное взаимодействие между такими тремя силами на общественной арене, как государственные структуры (первый сектор), коммерческие структуры (второй сектор) и некоммерческие организации (третий сектор). В обеспечении равноправного взаимодействия и взаимопересечения этих секторов многие видят «идеальную» модель для гражданского общества в России.

4. Исторические традиции стран и народов. Известно, что понимание благосостояния довольно сильно различается в зависимости от господствующих в стране (в регионе) традиций. Соответственно, складываются различные акценты в социально-экономической политике. Различия наблюдаются не только между странами, относящимися к радикально отличающимся цивилизациям, а и между близкими по уровню социально-культурных устремлений странами. Это, например, выявляется при сопоставлении социальных компонентов экономического развития в США и в развитых странах Европы.

Так, в Европе обеспечение социального равенства, похоже, считается более значимой проблемой, чем в США. Как отмечает, В. Иноземцев, необходимость борьбы с неравенством и бедностью была осознана в Европе еще в XIX в. Ведущие страны, ныне составляющие ядро ЕС, ввели обязательное страхование от несчастных случаев на производстве между 1871-1903 гг., обязательное медицинское страхование работников – в 1883-1911 гг., пенсии по старости – в 1889-1913 гг., пособия по безработице – в период 1905-1919 гг. В США же аналогичные меры были приняты только в 1929-1935 гг. Сопоставление по ряду других параметров особенностей социальной политики в США и в Европе позволяет констатировать, что неравенство, считающееся и на сегодня в европейских странах проблемой, достойной решения, в Соединенных Штатах все больше уже воспринимается как необратимая тенденция3. С другой стороны в европейских странах в среднем терпимее, чем в США относятся к проблемам более высокой безработицы.

5. Возможности и ограничители дальнейшего техногенно-экономического воздействия на природу. Долгое время экономика ведущих стран мира могла развиваться без оглядки на глобальные ограничения природных ресурсов. Проблемы недостающих внутри страны ресурсов в условиях больших различий по социально-экономической силе между высокоразвитыми и прочими странами всегда можно было решить внешнеторговыми или военными методами. Положение резко осложнилось во второй половине ХХ в., когда обнажилось противоречие между массовым поворотом не только в развитых, а и во многих других странах к целям благосостояния и ограничениями по природно-ресурсным возможностям. В первую очередь данное противоречие обнаружилось в области энергоресурсов и (как иное выражение этой проблемы) в области опасных воздействий на природу.

Многие авторитетные экспертные группы, создаваемые в мире в этой связи констатируют, что на Земле развивается как экологический, так и социальный кризис. Он выражается, как констатируется в одном из документов Государственной Думы РФ, «в небывалом расслоении населения Земли по уровню жизни. Сейчас в странах «золотого миллиарда», где проживает около 20% населения планеты и где сформиро­валось так называемое общество потребления, расходуется около 86% всех мировых ресурсов и образуется 75% всех отходов от хозяйственной деятельности. В то же время в беднейших стра­нах, также с населением 20%, относящихся к категории развивающихся, производится всего 1% мирового ВВП, господствуют бедность и нищета, происходит деградация общества и окружаю­щей среды. В большинстве стран, где проживает 60% населения Земли, потребляется 13% миро­вого ВВП»4.

1 См.: Экономист. 2001. № 4. С. 67.

2 Мировая экономика и международные отношения. 2001. № 12. С. 43.

3 Иноземцев В. Возвращение Европы. В авангарде прогресса: социальная политика в ЕС (статья вторая) / Мировая экономика и международные отношения. 2002. № 2. с. 5-6.

4 Стратегия устойчивого развития России. Основные положения. Часть 1. /Комиссия Государственной Думы Федерального Собрания РФ по проблемам устойчивого развития / ЭКОС. 2002. № 2. С. 9.

Противоречия потребительского общества и их преодоление

Как известно, первым получившим мировой резонанс сигналом к оценке нетерпимости потребительских тенденций, складывающихся в экономике высокоразвитых стран, стала деятельность так называемого «Римского клуба», под эгидой которого выпущено несколько фундаментальных докладов по данной проблеме. В самом первом из этих докладов, подготовленном в 1972 г. исследовательской группой под руководством профессора Массачусетского технологического института (США) Д. Медоуса под названием «Пределы роста»,1 на основе расчетов делался вывод, что противоречие между быстро растущим населением Земли, быстрым развитием средств производства и быстро истощающимися природными ресурсами и сопутствующее этому воздействие производства на среду обитания человека уже к середине ХХI века может привести к глобальному кризису. Единственный выход из апокалипсической ситуации авторы доклада видели в поддержании «нулевого роста», стабилизации численности населения и прекращении индустриализации.

Острота постановки проблемы со временем усиливалась в результате восприятия потребительских стандартов Запада в качестве образца для остального мира. «Стремление к достижению постоянно эволюционирующего современного потребительского стандарта, — писал Г.Г. Дилигенский, — пронизывает мотивацию сотен миллионов людей, этого стандарта не достигших (особенно в развивающихся странах), подчас вынуждая представителей бедных слоев еще более ухудшать свое положение, когда они предпочитают субъективно привлекательное (телевизор, подержанный автомобиль и т.д.) объективно необходимому (нормальному питанию или образованию детей). Это стремление превращается во многих обществах в своего рода массовую идеологию и решающую цель, оставляя их глухими к предостережениям о катастрофических экологических последствиях расточительного потребления и к призывам к его рациональному ограничению»2.

Поиски учеными и политиками выхода из противоречий экономического развития по канонам потребительского общества развернуты по различным направлениям. Можно с определенной условностью выделить две превалирующие линии поиска решений. Первая линия делает упор на меры по упорядочению экономического развития в общемировом разрезе исходя из глобальных критериев. Это предполагает подчинение внутренней политики стран рациональным требованиям устойчивого развития во всемирном масштабе. Вторая линия сосредоточивает внимание на особой роли и ответственности лидеров мира в лице высокоразвитых стран в развертывании дальнейшего мирового развития. Решение проблем видится в оказании помощи слаборазвитым странам, способствующей преодолению «продовольственных кризисов», демографических взрывов, экологических бедствий, в формировании международных программ соответствующей направленности.

В практической политике наиболее влиятельных в мире кругов, однако, остается доминирующим такой акцент, что не должна страдать линия на непрерывный рост благосостояния в высокоразвитой части мира. Экономические и социальные проблемы остального мира при этом рассматриваются просто как условие устойчивой реализации этого неизменного для высокоразвитых стран курса. Таким образом, предполагается сохранение на длительное время соподчиненности экономических процессов в развивающихся странах процессам экономического и социального развития в странах лидерах. Ключевой вопрос при оценке реальности здесь положительных эффектов состоит в том, насколько такое разделение ролей может быть устойчивым в нынешнем бурно меняющемся мире? Уже сегодня некоторые долгосрочные прогнозы предсказывают серьезный пересмотр состава стран в группе мировых экономических лидеров.

При всех противоречиях, сопутствующих современному экономическому росту в мире, сегодня невозможно отказаться от тезиса, что именно потребности людей и стремление общества к благосостоянию является двигателем и критерием социально-экономического развития. Переход к двойственному толкованию критерия социально-экономического развития – одного, «главного», устойчиво сохраняющегося в сфере высокоразвитых стран, и другого, подчиненного, действующего в среде остального мира, является конкретно-исторической модификацией общего закона связи экономического развития с целями благосостояния, но не его отменой. Вместе с тем данный переход сильнее высвечивает искусственность многих господствующих в странах Запада стандартов благосостояния. Они являются однобокими и неперспективными, поскольку сконструировались на базе предположения о неограниченности ресурсов для удовлетворения запросов населения ограниченной части мира.

По всем имеющимся расчетам, стиль жизни, определяющий нормативы потребления энергии и первичных ресурсов на человека, привычные для высокоразвитых стран, не может быть перенесен на всею остальную часть мира. Осуществление такого плана приблизило бы планетарную катастрофу непосредственно к границам жизни сегодняшних поколений людей. Значит, копирование этих «идеалов» иными странами невозможно в принципе. Тем не менее, развитые страны по-прежнему усиленно толкают всех, кто находится в стане отставших, без раздумий ориентироваться в институциональной плоскости на их, западные ценности.

Как выходить из этого противоречия? Однозначного ответа на этот вопрос на сегодня выработать невозможно. Многие ждут, что произойдет добровольная переоценка ценностей в клубе высокоразвитых стран в сторону более скромных запросов в потреблении. Такие надежды благородны, но почти пока нереальны. Другие, лишенные безоблачной романтики исследователи полагают, что такое может произойти только в результате каких-то потрясений или на базе давления со стороны других стран, набирающих мировое влияние. Эта внешняя для высокоразвитых стран сила может, однако, появиться только на основе политики ускоренного экономического развития в странах –претендентах на новое место в мире, с наращиванием потенциала по всем линиям и подъемом уровня жизни своих народов.

Главный вопрос в том, какие страны и на базе каких ценностей способны быть альтернативой эгоистическому потребительству? Данный вопрос не может не волновать и социально ответственную часть российской элиты. Должны и будут возникать устремления к самостоятельному формированию будущего по критериям повышения благосостояния своего народа. Концепции, реализующие такие устремления, не должны быть калькой с каких-то универсальных программ.

В России социально-экономическое развитие на собственной основе означает, в частности, уважение вековых традиций общинного ведения хозяйства. Известно, что земля, богатства недр, леса, водные ресурсы в нашем народе издавна воспринимались как создание природы или Бога, что порождает определенную сдержанность в потребительстве. Это в корне отличается от традиционных западных подходов, когда мотивации настроены на использование ресурсов к максимизации выгоды каждым индивидом для себя. У нас принято говорить об отмеченных качествах российского менталитета как о принципиальном недостатке с взращиванием в себе комплекса неполноценности в сравнении с народами Европы и Северной Америки. Но, может быть, есть смысл выводить из традиций общинного ведения хозяйства, которые у нас всегда ранее задавали компоненту сдержанности в поведении индивидов, и некие преимущества, способные в определенной степени стать базой коррекции мировых экономических мотиваций?

Разумеется, это только одна из возможных траекторий движения к новому устройству социально-экономических систем в мире. Необходима проработка различных концепций, произрастающих из многостороннего научного поиска.

1 Meadows D. et al. The limits to growth. A report for the Club of Rome´s project oh the predicament of mankind. N.Y., 1972.

1 Дилигенский Г. Глобализация в человеческом измерении / Мировая экономика и международные отношения. 2002. № 7. С. 7.

Глава 8. Постиндустриальность как идея и реальность

Поиск социологами и экономистами путей преодоления противоречий традиционного общества благосостояния, базирующегося на индустриальном развитии, привел к формированию воодушевляющей концепции постиндустриального развития мира. Как пишет Даниел Белл, один из основателей этой концепции, «постиндустриальное общество …не является проекцией или экстраполяцией современных тенденций западного общества; это новый принцип социально-технологической организации и новый образ жизни, вытесняющий индустриальную систему, точно так же, как она сама вытеснила когда-то аграрную». Им выделяются такие признаки постиндустриального общества: «Это деятельность, связанная в первую очередь с обработкой данных, управлением и информацией. Это образ жизни, который во все возрастающей степени сводится к «взаимодействию людей друг с другом». Еще более важно то, что возникает новый принцип обновления, прежде всего знаний в их отношении к технологии».1

Последовательные сторонники такого подхода на определенном этапе пришли к утверждению, что мировая экономическая и социальная система вступила в некий переходный период, означающий движение к обществу, основанному на знаниях.2 Признаки такого движения действительно наблюдаются, однако, далеко не повсеместно и с разными последствиями для высокоразвитых стран, с одной стороны, и для стран, поотставших от них, – таких, которым история не предоставила возможности пройти через индустриализацию. Поскольку сегодня постиндустриальный путь развития не только претендует быть идеальной моделью догоняющего развития, но и инструментом геополитики, нужно углублять изучение условий, приведших к утверждению концепции постиндустриализма.

1Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество. Опыт социального прогнозирования /Пер. с англ. М.:Academia. 1999. С. СIX-CX.

2 См., например: Гапоненко Н., Гленн Дж., Гордон Т. Глобальные проблемы начала нового тысячелетия: от методологии исследования к механизмам регулирования. – В кн.: Теория предвидения и будущее России. Материалы У Кондратьевских чтений. М., 1997. С. 56.

Наука и технологии в воспроизводственном процессе

В последней трети ХХ века в развитых странах несомненно произошла актуализация научно-инновационных факторов экономического и социального развития, и это предопределилось обострением противоречий между потребностями мирового сообщества и средствами их удовлетворения.

Начиная с середины ХХ века, в развитых странах мира пос­тоянно имел место опережающий (хотя и неодинаковыми темпами) рост ресурсных вложений в науку. Доля расходов на науку в на­циональном доходе на определенном этапе поднялась с 0,5-1% до 3-5% в год. В отраслях, определяющих темпы научно-техничес­кого прогресса, быстро повышалась наукоемкость производства, измеряемая как отношение годовых затрат на научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы (НИОКР) к стоимостному объему про­изводства.

Научно-технические сдвиги и инновационная деятельность стали явлением, постоянно присутствующим в экономическом развитии, а, значит, из фактора внешнего (экзогенного) к воспроизводству превратились в фактор эндогенный. В целом процесс расширенного воспроизводства в успешно развивающихся странах, благодаря тому, что он базируется в каждом своем цикле на использовании более прогрессивных и более эффективных достижений науки и техники, стал устойчиво интенсивным. В этих условиях факторы процесса расширенного воспроизводства вышли за пределы его классических фаз — производства — распределения — обмена – потребления. Возникла необходимость включать в воспроизводственный процесс еще одну важную фазу – научной подготовки воспроизводства (см. схему 8.1).

Схема 8.1. Структура фаз современного процесса расширенного воспроизводства

Сообразно требованиям интенсивно расширенного и инновационного типа воспроизводства в развитых странах научно-технологические сдвиги стали органическим компонентом рыночного поведения корпораций. С ними напрямую связываются такие понятия, как рыночная стратегия, стратегическая зона хозяйствования, стратегическое планирование. Перед бизнесом начиная с 80-х годов прошлого века встала дилемма: либо адаптация к процессу долгосрочной структурной перестройки путем НТП, либо неминуемое банкротство. Вряд ли другими причинами, кроме осознания абсолютной необходимости опоры на НИОКР, можно объяснить то, что даже в условиях экономической нестабильности осуществлялись массированные вложения фирм в научные исследования. В некоторых наукоемких отраслях экономики 40% и более занятых в реальности связано не с производством, а с его подготовкой, обеспечением и контролем.

Таким образом, для фирмы, вступающей в систему рыночных экономических отношений прежний «привычный» мир стабильного (устойчивого) производства и маркетинга сменился: 1) миром незнакомых технологий, 2) неожиданных конкурентов, 3) новых запросов потребителей и 4) новых рамок социального контроля.1

Характерным стал атакующий тип предпринимательского поведения фирм, рассчитывающих на рыночный успех и на лидерство. Важным моментом явилось использование в прогнозировании и выработке рыночных стратегий метода S — образных кривых. В ходе анализа этими кривыми отображаются динамические характеристики результативности технологий, идущих на смену друг другу. Расстояние во времени между пиками эффективности рассматриваемых технологий (между высшими точками экспонент S1, S2, S3, Sn) позволяет оценить реальные и потенциальные «технологические разрывы» (см. рисунок 8.1).

Р.

Рис. 8.1. Результативность сменяющих друг друга технологий.

Р.Фостер называет S-образные кривые «кривыми слепоты» — для тех, кто не умеет заглядывать вперед, кого перемены застают врасплох. «Любая технология имеет свой предел, и его надо уметь распознавать, — писал он. Последствия технологического сдвига почти всегда безжалостны для обороняющихся». Выявленные закономерности указывали, что преимуществами атакующего в большинстве случаев располагали компании с новыми идеями и подходами, а не те крупные фирмы, которые «окопались» в отрасли. 2

Технологические инновации, как известно, бывают по степени своей радикальности, по меньшей мере, четырех типов: 1) эволюционные инновации, означающие совершенствование выпускаемой продукции и действующих технологий; 2) революционные нововведения, связанные с принципиальными изменениями в продукции, производстве и технологиях труда и быта; 3) изменения масштабных технологических систем, приводящие в том числе к формированию новых отраслей; 4) глобальные преобразования технико-экономических систем с привнесением в них глубоких экономических и социальных изменений.

Для прогнозирования и объяснения глобальных научно-технологических сдвигов широко используется методология «больших циклов» в соответствии с разработками замечательного русского ученого Н.Д. Кондратьева, развитыми затем Й. Шумпетером. Применительно к современному периоду эти разработки были многосторонне развиты Ю.В.Яковцом3. Исследователями, применяющими методологию больших циклов, выделяются в ходе индустриального и постиндустриального развития ряда стран крупные «технологические уклады», сменяющие друг друга4. В настоящее время доминирующим в развитых странах считается «пятый» технологический уклад. В качестве определяющих компонентов этого (пятого) технологического уклада называют достижения микроэлектроники, программного обеспечения, вычислительной техники и переработки информации, автоматизации процессов в производстве и управлении, космической и оптоволоконной связи. А далее – с 20-30-х годов ХХI века – прогнозируется доминирование следующего (шестого) технологического уклада, характеризующегося такими компонентами, как биотехнологии, системы искусственного интеллекта, информационные сети глобального типа, интегрированные транспортные системы высоких скоростей.

Ю.В.Яковец всесторонне проанализировал закономерности становления и распространения эпохальных и базисных нововведений, начиная с эпох мезолита и неолита и заканчивая прогнозом на ХХI – ХХII вв. Распространение инноваций классифицировано по пяти крупным группам: 1) технологические инновации, 2) экологические, 3) экономические, 4) социально-политические и 5) инновации в духовной сфере. Среди ключевых характеристик прогнозируемой на ХХI – ХХII века «постиндустриальной, интегральной цивилизации» автором выделены такие качественные ориентиры, как переход к новой научной парадигме, развитие глобальных информационных потоков, непрерывное образование, гуманизация этики и др.5

Однако, в связи с начавшимися и надвигающимися значительными качественными изменениями во взаимодействии экономических, природных и социально-политических факторов в глобальном, всё более противоречивом мире можно ожидать повышения вероятности допущения ошибок при использовании в прогнозах инновационно-технологических сдвигов на длительные сроки универсальной методологии циклического развития. В новых условиях логика универсальной цикличности – «восходящая ветвь волны, пик распространения новшества, нисходящая ветвь цикла, начало новой волны инноваций и т.д.» – может начать серьезно нарушаться. Во всяком случае, простых синусоидальных процессов здесь уже наверняка не будет. Придется, скорее всего, пересматривать и многие ныне вроде бы бесспорные характеристики процессов, претендующих именоваться «прогрессом» или «развитием».

1 См.: Ансофф И. Стратегическое управление. М.:Экономика. 1989. С. 37-49; Твисс Б. Управление научно-техническими нововведениями: Сокр. Пер. с англ. / М.: Экономика. 1989. С. 23-54.

2 Фостер Р. Обновление производства: атакующие выигрывают. М.:Прогресс. 1987. С. 35-38.

3 См.: Яковец Ю.В. Циклы. Кризисы. Прогнозы. М.: Наука, 1999.

4 Глазьев С.Ю. Экономическая теория технического развития. М.:Наука. 1990. С .

5 Яковец Ю.В. Эпохальные инновации ХХI века. М.: ЗАО «Издательство «Экономика». 2004. С. 418-430.

Информационно-технологический сдвиг

В центре событий, связываемых с переходом к постиндустриальному обществу, по солидарному мнению большинства экспертов, лежат бурные изменения в области информационных технологий и коммуникаций. Характерно, что в последнее время быстрыми темпами растет количество «телекоммуникационных работников». По оценкам, в США их в начале тысячелетия было около 5,5 млн. человек (4,5% от совокупной рабочей силы), в странах ЕС — 1,3 млн. человек. Есть основания говорить о явлениях многообразной экспансии информационных технологий в пространстве целых отраслей и больших территорий, в сферах жизни значительных социальных групп.

Отправным пунктом формирования мировой информационной инфраструктуры стала информационная сеть Интернет, полновесно заявившая о себе с конца 80-х годов. Сеть Интернет уже теперь представляет собой не только коммуникационную технологию, удобную для передачи любых данных, но и инструмент маркетинга, рекламы, банковских операций, консалтинга, осуществления разнообразных сделок, решения административно-управленческих задач, осуществления мониторингов, исследований, функционирования принципиально новых технологий дистанционного образования. Глобальная информационная инфраструктура включала, по оценкам на начало тысячелетия, около 50 тысяч национальных сетей, и всего насчитывалось 73 млн. узлов Интернет. Эта инфраструктура бурно развивается и обретает все более разнообразные возможности использования в интересах либо отдельных участников сетей, либо всего информационного сообщества.

Данные тенденции создают большие ожидания и одновременно порождают проблемы, итоговые последствия которых неоднозначны. Одна из сложных противоречивых проблем связана с появлением в качестве объектов интересов людей виртуальных миров, становящихся во многих случаях как бы конкурентами реальной действительности. Виртуальные факторы вторгаются в духовный мир человека, меняют его культурные ориентиры, психику. Появляются новые общественные технологии, которые все чаще смещают интересы людей в придуманные отношения, причем последние обычно искусно перемешиваются с отдельными реальными событиями и противоречиями. Центры информационных сетей (в случае отсутствии в этой области здоровой конкуренции и социального контроля) становятся потенциальными источниками запуска довольно опасных тенденций.

Доминирующее влияние научно-технологических факторов на формирование стратегий и поведение субъектов современной экономики может, как показывает практика, приводить к перекосам в ориентировках рыночных субъектов. Так, в результате бума информационных технологий и «интернет-бизнеса» в конце ХХ века, вызвавшего виртуализацию инвестиционных потоков, мировые фондовые рынки, особенно фондовые биржи в США, попали под пресс бизнес-интересов ряда фирм сферы «высоких технологий», что в итоге привело к неприятным кризисам на биржах типа nasdaq в США и даже к скандалам.

Противоречия научно-информационного бума охладили эйфористические представления относительно общих тенденций, связываемых с глобализацией и постиндустриальной эпохой. В литературе констатируется, что переход стран экономического авангарда в постиндустриальную фазу развития сопровождался замедлением темпов его роста, которое не приостановлено до сих пор. Если в 60-е годы на завершающей стадии индустриализации среднегодовые темпы прироста их совокупного ВВП составляли 5%, то в 70-е они снизились до 3.1%, в 80-е – 2.7% и в 90-е – до 2.2%.1

Об усилении сдержанности и даже скептицизма относительно информационной революции говорит настрой многих публикаций последнего времени. Например, В.А.Красильников пишет о том, что после начала информационной, микроэлектронной революции темпы роста производительности труда и совокупной производительности в развитых странах (речь идет о странах ОЭСР) существенно замедлились. Они, по утверждению автора, стали значительно ниже, чем были в «позолоченные» 50-60-е годы и в начале 70-х. И «сама обрабатывающая промышленность мало что получила от этих технологий».2

На основе разочарований в области «най-тек» некоторые эксперты заговорили об исчерпании, якобы, идеи инновационного типа экономического развития. Но это, думается, надо отнести к разряду поспешных реакций на усложняющееся положение в мире. Конкретные кризисные ситуации на рынке информационных технологий могут быть объяснены особенностями циклов научно-технических сдвигов, но не являются признаками отказа от инновационного типа развития.

1 Мировая экономика и международные отношения. 2004. № 1. С. 6.

2 Мировая экономика и международные отношения. 2001. № 3. С. 37.

Знания на службе развитию

Весь ход мировой эволюции говорит о том, что у человечества на будущее в области социально-экономического развития нет альтернативы фактору науки и технологий. Будет и далее развиваться тенденция повышения наукоемкости экономики. Причем, если ранее смысл глобального влияния научных знаний на экономическое развитие сводился преимущественно к новой роли информационных технологий, то теперь к этому нужно присоединять и другие научно-технические направления, например, перспективные сдвиги в биотехнологиях, генетике, в ряде отраслей физики.

Вместе с тем, нужно отдавать себе отчет, что разрыв между странами мира по их готовности осуществлять инновационный тип расширенного воспроизводства слишком велик, чтобы исключить жесткие коллизии на путях движения к мечте «постиндустриального общества». О серьезности этой проблемы в мировом измерении говорит тот факт, что сводный аналитический отчет Всемирного банка о мировом развитии (за 1998/99 гг.) специально посвящен теме: «Знания на службе развития». В нем затрагиваются и многие щепетильные вопросы дифференциации стран по уровню использования знаний и доступности адекватного образования для населения.

В реальном движении к «постиндустриальному обществу» преуспели лишь немногие страны. А ряд стран, осуществлявших трансформации экономической системы, среди которых выделяется Россия, за последние 10-15 лет в области науки и инноваций сдвинулись не вперед, а явно назад.

Таблица 8.1 дает возможность сопоставить основные показатели научно-технического развития по ряду стран мира в контексте их связи с уровнем валового национального дохода (ВНД) на душу населения.

Выбраны страны, которые в тех или иных отношениях характерны при сопоставлении с Россией. Кроме того, выделены (в последних строках таблицы) три укрупненные группы стран в соответствии с уровнем доходов на душу населения – страны, соответственно, с низким, средним и высоким доходом по методологии, принятой Всемирным банком.

Данные таблицы базируются на опубликованных отчетах Всемирного банка о мировом развитии за последние годы и относятся (там, где это не оговорено особо) к последнему году ХХ века, к 2000 году. В качестве главного экономического индикатора используется показатель валового национального дохода, определенный в разных странах по паритету покупательной способности (ППС) валют.

Таблица 8.1. Некоторые показатели научно-технического и экономического развития по странам мира

* По населению в возрасте 15 лет и старше

** Самые последние имеющиеся данные

а Всего для резидентов и нерезидентов

Таблица 8.1 свидетельствует об огромном разрыве по всем параметрам научно-технического потенциала высокоразвитых стран (с высоким доходом) от стран слаборазвитых (с низким уровнем доходов). Например, по количеству персональных компьютеров на тысячу жителей по состоянию на 1998 год этот разрыв был стократным. Гораздо меньшим, но существенным предстает отрыв по состоянию дел в научно-технической плоскости высокоразвитых стран от среднеразвитых.

Инновационный потенциал России

В России параметры научно-технического и экономического потенциалов серьезно отстают от США, Германии, Великобритании, Японии и других высокоразвитых стран, но многие из них все же намного лучше соответствующих параметров в странах со средним доходом. А по такому показателю, как количество ученых и инженеров в сфере НИОКР на один миллион жителей Россия находится на одном уровне с США и опережает Германию, Францию и Великобританию, не говоря уж об огромном отрыве от Польши, Китая, Индии. Процент неграмотного населения в России зафиксирован на уровне 1%, тогда как в Индии он составляет 44%, в Китае 17%, а в целом по группе стран со средним доходом – 15% и по группе стран с низким доходом – 39%.

Из данных таблицы можно заключить о противоречивости ситуации в России в интересующей нас области. Ряд параметров научно-технического потенциала говорит о том, что Россия не может и не должна списываться в разряд стран, утративших перспективы активной научной и инновационной политики. Вместе с тем мы вновь убеждаемся о низкой результативности российского научно-технического потенциала, особенно в последнее время. Если взять количество заявок на патенты, поступающих в год от резидентов, в расчете на тысячу ученых и инженеров в сфере НИОКР, то оно составляет в России 29 заявок, во Франции – 119, США – 125, Великобритании – 267, Германии – 267, а в Японии – 564 заявки.

Как уже говорилось, Россия в ходе рыночных реформ серьезно ухудшила свое положение в научно-инновационной сфере по сравнению и с предыдущими состояниями и, особенно, в сопоставлении с высокоразвитыми странами. За 12 лет (после 1991 г.) число работающих в науке России сократилось более чем втрое. На порядок и более сократились размеры финансирования НИОКР в промышленности. За последние годы объем инновационной продукции, в производстве которой использованы современные технологии, достигает лишь 2,5-3% от общего объема промышленной продукции.

Об отсутствии инновационной мотивации в среде хозяйствующих субъектов свидетельствуют многие данные. Например, по результатам опроса промышленных предприятий, проведенного в 2003 г. Институтом экономики переходного периода, складывается такая картина распределения приоритетов в их мотивации при получении кредитов: 66% опрошенных компаний используют полученные у российских банков средства на пополнение оборотных средств, 27% компаний – на выплату заработной платы. А для переоборудования и расширения производства испрашивали ссуды только 36% и лишь 2% респондентов тратили кредиты на финансирование НИОКР, ноу-хау и приобретение лицензий.1

Если в развитых странах Запада растет спрос на наукоемкую продукцию, увеличивается ее доля в ВВП, и бесспорный лидер здесь США (эта страна производит более трети мировой наукоемкой продукции), то Россия, пишет академик Львов Д.С., «за последнее десятилетие снизила и без того низкую долю в мировом наукоемком секторе в 8 раз» (см. табл. 8.2)2.

Таблица 8.2.

Доля наукоемкого сектора России и передовых стран Запада в мировом наукоемком секторе (в %)

Страны 1992 г. 1995 г. 2000 г.
США 28,1 29,3 33,9
Япония 23,8 21,6 18,9
ФРГ 7,4 7,0 4,5
Россия 7,3 2,2 0,9

Исходя из складывающихся тенденций, В.Л. Иноземцев (руководитель Центр исследований постиндустриального общества) весьма пессимистично оценивает «шансы России достичь постиндустриальной стадии и успешной интеграции в Европу, по крайней мере, вплоть до середины наступившего века»3.

Не преуменьшая серьезности этой и подобных ей весьма пессимистических констатаций положения дел в России, мне кажется важным поменять общий ракурс анализа. Внутренний анализ российских научно-инновационных возможностей должен быть не шокирующим (разоружающим), а мобилизующим на действия. Мы уже приводили данные (табл. 8.1), показывающие основательность ориентации нашей страны на активную научно-техническую политику. Россия, несмотря на понесенные потери исследовательского, инновационного и производственного потенциалов, по-прежнему имеет значительные возможности с уверенностью входить в группу продвинутых стран с точки зрения научно-инновационного развития. Так, наша страна по-прежнему удерживает лидерство, либо достойные позиции в ряде наукоемких отраслей: рекетно-космические системы и авиация, ядерная энергетика, лазерные технологии и сверхвысокочастотная электроника, биотехнологии, компьютерное программирование и др.4

И вообще надо подчеркнуть, что вопрос формирования позиций той или иной страны на мировых конкурентных рынках достаточно сложный, и его нельзя связывать с какими-то одними, пусть важными, признаками, которые вытекают из опыта отдельных капиталистических стран, скажем, из характеристик научно-технологического потенциала США. Довольно любопытную картину дает распределение мест по уровню конкурентоспособности, занимаемых разными странами в отдельных отраслях (см. таблицу 8.3). Как это ни странно, но США не занимает ни в одной из укрупненных отраслей производства ни первого, ни второго, ни третьего конкурентного места. Наибольшее количество первых и вторых позиций по конкурентоспособности производств мы видим у Германии, Италии, Франции, Швеции.

Да и позиции России не выглядят в приведенной таблице ужасными. Поэтому было бы никуда не годным решением добровольно списывать свою стран из претендентов на высокие конкурентные позиции в мире. Но для это требуется изменить акценты в экономической и инновационной политике.

Таблица 8.3.

Место стран по конкурентоспособности в отдельных отраслях5.

Обозначения:

I — транспортные средства, II — химикаты, III — неэлектронная продукция машиностроения, IV — средства информатики, V — комплектующие к электронной технике, VI — минеральное сырье, VII — базовая продукция обрабатывающей промышленности (basic manufactures), VIII — прочая продукция обрабатывающей промышленности, IX — непереработанные товары продовольственного назначения, X — продукция пищевой промышленности, XI — продукция лесного комплекса, XII — одежда, XIII — текстиль, XIV — изделия из кожи.

Нужно учитывать и такое немаловажное обстоятельство: за последнее время при оценках богатства стран международные организации не спроста начали учитывать не только обычный капитал и природные ресурсы, а также человеческий капитал. С учетом этого обстоятельства, например, в США в общем объеме национального богатства, по данным экспертов, приходится на человеческий капитал 77%, на природный капитал – 4% и на капитал обычный, воспроизводимый – 19%. В России соотношение между данными группами капитала оценивается пропорцией (в процентах) как 50:40:10.6 Большие квоты, которыми эксперты оценивают человеческий капитал в богатстве стран, побуждают серьезно задумываться о растущей ценности фактора интеллектуальной собственности.

Между тем, в России слишком затянулся период неопределенности в отношениях собственности, касающихся результатов в сфере НИОКР. Государство не определилось с субъектом реализации своих прав на интеллектуальную собственность, в том числе на изобретения и «ноу-нау», сделанные в рамках государственного финансирования НИОКР. Это приводит к вопиющим случаям разбазаривания национального богатства, путем, например, уступок со стороны частных лиц и руководителей научных организаций прав на перспективные изобретения и открытия зарубежным агентам по ценам многократно ниже действительной стоимости и др.

Серьезные просчеты в этом плане имели место при осуществлении приватизации объектов государственной собственности. Нематериальные активы – результаты интеллектуальной деятельности (в т.ч. исключительные права на них – интеллектуальная собственность) оценивались лишь на уровне от 2 до 5% стоимости приватизируемого имущества. И лишь когда нематериальные активы стали находиться в собственности уже не государства, а юридических и физических лиц, результаты интеллектуальной деятельности получили рыночную оценку, и в отдельных случаях стали составлять до 90% стоимости имущества, перешедшего в собственность юридических и физических лиц. Например, на пяти крупных предприятиях Свердловской области в 2001 г. была проведена инвентаризация нематериальных активов по методике, отвечающей разрабатываемому государственному стандарту РФ «Единая система оценки имущества», которая показала, что в общей стоимости государственного имущества доля нематериальных активов равна 91%.7

Рациональное управление интеллектуальными ресурсами в целях их наиболее эффективной реализации при осуществлении расширенного общественного воспроизводства – стратегическая надежда устойчивого социально-экономического развития в долговременном разрезе. Абсолютно прав академик К.Скрябин (директор центр «Биоинжиниринг»), утверждающий, что «у России будет будущее только в том случае, если ей удастся перейти от использования своих природных ресурсов к использованию интеллектуальной собственности»8.

1 Эксперт. 2003. № 16. С. 6.

2 Д.Львов. Пора ходить с козырей / Российская газета. 2003. 15 января. Приложение «Научная газета». № 1

3 Мировая экономика и международные отношения. 2002. № 2. С. 15.

4 «Эксперт». 2001. № 5. С. 41.

5 По данным: «The Global Competitiveness Report 2001-2002» (Всемирный экономический форум по глобальной конкурентоспособности).

6 См. Валентей C., Нестеров Л. Россия в меняющемся мире: внешние и внутренние вызовы / Вопросы экономики. 2002. № 3. С.55.

7 См. Страшко В. Формирование государственной собственности на результаты интеллектуальной деятельности (на примере предприятий оборонно-промышленного комплекса) / Экономист. 2003. № 6. С. 15.

8 Эксперт. 2003. № 4. С. 59.

Реалии движения к постиндустриализму

Выстраивая перспективные программы переустройства экономики в стране, важно учитывать сложность развития в мире тенденции перехода от индустриальной экономики (или, по терминологии Э.Тоффлера, от «экономики фабричных труб») к «экономике, базирующейся на знаниях». В литературе эту тенденцию преподносят как магистральное движение всего человечества к некому идеальному состоянию. Но на самом деле конструкция общества, базирующегося на знаниях, возникла как обобщение опыта и тенденций только высокоразвитых стран, а не мирового хозяйства в целом. Не случайно, первичная литература на эти темы создается на Западе, а то, что пишется по поводу постиндустриального развития у нас в России, оказывается в основном трансляцией идей, исходящих из этого источника.

Акценты в стратегиях правительств на «экономику, базирующуюся на знаниях», не могут понизить статуса проблемы наращивания материального производства, связанного с обычными жизненными нуждами значительной части населения мира. По укрупненным оценкам, примерно 3 миллиарда людей, т.е. половина населения планеты и поныне страдает не собственно от отсутствия у них информации или полновесных духовных благ (хотя и от этого тоже), а от элементарного недоедания. Первоочередные потребности в пище, одежде, жилищах и т.п. остаются наиглавнейшими заботами для слишком большого количества людей, в том числе и у нас в России. Поэтому необходимость материального производства не исчезнет никогда, как бы ни менялась структура воспроизводственного цикла в тех или иных странах. Всегда будет место в экономике земледельческому труду, индустриальному производству, строительству, транспортным операциям и др., хотя их содержание и соотношение факторов будут претерпевать всяческие изменения под влиянием новых технологических решений.

В концепциях постиндустриального общества надо различать сам принцип – повышения роли знаний и человеческого интеллекта как фактора развития и политическую интерпретацию этого принципа, когда реализуются цели и интересы конкретных субъектов экономической политики.

На сегодня в концепциях постиндустриального общества преобладающим является влияние интересов высокоразвитых стран. Именно они концентрируют на своих территориях научно-интеллектуальную часть экономического цикла. Они же, опираясь на новые тенденции глобализации и стремление к выгодной эксплуатации природных ресурсов и более дешевого в иных странах труда, организуют процессы перемещения собственно материального производства на периферию мировой экономики. В этих координатах при сложившемся раскладе сил политика постиндустриального развития имеет (явно или скрытно) элитарный характер.

Любопытен пассаж, приводимый Э.Тоффлером, относительно видения западными стратегами места постсоциалистических стран Восточной Европы в международном разделении труда и в политической конструкции мира. «Вряд ли жизнь у восточноевропейцев под опекой Западной Европы, — пишет Тоффлер, — будет столь же плоха, как при Советском Союзе или до него – при Гитлере. Новый бархатный колониализм, возможно, и принесет им более высокий жизненный уровень. Но вот чего запалноевропейцы не допустят никогда или по крайней мере длительное время – чтобы Восточная Европа в своем развитии пошла дальше «фабричных труб»1.

Фактически проведение политики постиндустриального развития на современном этапе все более начинает опираться на принцип насилия. В наиболее выраженном виде это демонстрирует доминирующая сегодня по мощи страна – США, сосредотачивающая внутри себя добрую треть научно-интеллектуального потенциала мира. В условиях претензий на силовое управление миром не может не усиливаться милитаристская составляющая интеллектуальной экономики. А это уже явный путь к антисоциальному повороту в инновациях и извращению функций науки и знаний. Получается, что блистательный образ «экономики, базирующейся на знаниях», может оказаться ловушкой истории, если человечество смирится с поползновениями расширения элитарно-эгоистических подходов в использовании научных знаний.

Как видим, идея постиндустриального общества не имеет универсальных исходов. Она, как и любые другие принципиальные концепции будущего, может быть экономически оценена лишь в координатах интересов и целей, исповедуемых субъектами соответствующей политики. А экономические и социально-политические интересы в многоплановой системе современного и будущего мира слишком многообразны, чтобы рассчитывать на однозначные исходы. Поэтому реальности постиндустриальной политики намного сложнее теоретических конструкций и логических моделей, предполагающих те или иные способы устройства общества на базе возможностей «высшего» интеллекта.

2 Тоффлер Э. Метаморфозы власти: Пер. с англ. М.:ООО «Издательство АСТ». 2002. С. 529.

Глава 9. Финансовый бизнес и экономика как таковая

В рыночной экономике результаты бизнеса имеют денежную форму и предстают как финансовые результаты. Доходы, прибыль, дивиденды, сбережения, потоки инвестиций и других расходов, удовлетворяющих потребности людей, неизбежно проходят через какие-либо финансовые институты.

Финансовая сфера выросла из функции по обслуживанию экономических отношений, и долгое время она была в экономике как бы в роли сервиса. Однако на определенном этапе финансовая сфера выдвинулась в нечто самостоятельное и даже стала выглядеть первичной в развитии бизнеса и экономики вообще. Огромное количество финансовых инструментов ныне используется, чтобы фиксировать покупки и продажи, сопровождать разнообразные сделки, осуществлять инвестиции, страховать риски, обеспечивать надежность будущего для субъектов хозяйствования и их капиталов. Финансовые инструменты в процессе своего движения и метаморфоз в значительной степени живут собственной жизнью, отличной от экономических отношений по поводу производства и потребления материальных благ и услуг.

Новые масштабы финансовых оборотов

Финансовый бизнес притягивает к себе, потому что он сегодня более динамичен и способен приносить более быстрый доход по сравнению с долгими вложениями в реальное производство. Эти возможности качественно возросли в условиях глобализации и по мере внедрения электронных технологий в регулирование финансовых потоков в мировых масштабах.

Бурное развитие отраслей информатики и интернет-бизнеса вызвало особые способы движения и учета капитала, воплощаемого в нематериальных ценностях. Сложились условия и сформировалось большое пространство для довольно субъективных денежных оценок размеров капитала. Совокупная цена вращающихся на фондовых рынках акций и облигаций компаний информационного бизнеса оказалась во многих случаях в десятки и сотни раз выше реальной стоимости их капитала.

Показательны следующие пропорции, сложившиеся на стыке второго и третьего тысячелетий. Если ВВП мира, созданный в 2000 г., оценивался цифрой 31 трлн. долл., то общий объем рынка вторичных ценных бумаг приблизился к 100 трлн. долл., а суммарный оборот финансовых трансакций достиг 500 трлн. долл. В среднем на каждый доллар, обращающийся в реальном секторе мировой экономики, по данным экспертов, приходится до 50 долларов в финансовой сфере.1

Есть оценки, что объемы финансовых рынков (с учетом межбанковских кредитов и фондовых операций) достигли к концу 90-х годов почти 20 трлн. долл. в день, превосходя в сотни раз объемы международной торговли.2 Эксперты констатируют, что почти 90% от общего оборота финансов в мире означает просто смену владельцев денег, вложения и прокрутки исключительно с целью наживы на самой операции.

Выдвижение финансовых оборотов на передний план, подогреваемое интересами крупных игроков на рынках не могло не привести к новым противоречиям, и не случайно на стыке второго и третьего тысячелетий развернулась череда финансовых кризисов в различных регионах мира, которые получили глобальный резонанс. В этой связи происходит существенное смещение доминанты анализа экономической жизни. Реальный сектор экономики уже не выглядит определяющим, как это было всегда. У многих создается впечатление, что именно мощь и развитость финансовой сферы делает государства и их народы богатыми, процветающими. Это верно, но только в том отношении, в каком финансы превращаются в результативные инвестиции.

А в конечном счете, устойчивые успехи в финансовом бизнесе возможны лишь постольку, поскольку в мире существует и развивается реальная экономика, созидающая новые блага, услуги и новые мощности. Реальный сектор экономики под воздействием требований глобализации в значительной мере переместился и перемещается в страны третьего мира, что придает принципиально новую степень свободы политике развитых стран. Наличие и зависимый характер такой реальной экономики как раз и обеспечивает широкую базу для особой, «виртуальной» специализации экономик высокоразвитых стран – для сосредоточения их на контроле за мировым потенциалом знаний, на управлении финансовыми потоками. Не случайно, финансовые центры, сложившиеся в мире, можно сосчитать по пальцам, и они располагаются в удобных для регулирования мировой экономики местах, избираемых ТНК и высокоразвитыми странами.

Особая специализация высокоразвитых стран, базирующаяся на концентрации в них потенциала знаний, наукоемких отраслей и центров финансового бизнеса с вымыванием отраслей реального сектора экономики выступает заманчивой моделью для всех стран, идущих по пути догоняющего развития. Ее некоторым наблюдателям хочется представить как всеобщую закономерность, которая должна универсальным образом реализовываться и в развивающихся и в переходных странах. Однако на практике получается иначе. В догоняющих странах чаще всего воспроизводится далеко не самое лучшее из новаций высокоразвитых стран. Если тенденции к повышению наукоемкости экономики распространяются в них крайне трудно, то экспансия финансового бизнеса в ущерб реальному сектору обычно идет ускоренными темпами, что наглядно подтверждает ситуация 90-х годов в России.

1 Мовсесян А., Огнивцев С. Некоторые тенденции мировой экономики / Экономист. 2000. № 7. С. 86-88.

2 М.Ершов. Россия и рычаги глобализационной политики / Мировая экономика и международные отношения. 2002. № 5. С.3-9.

Крен российского бизнеса

Однобокое восприятие складывающихся на Западе тенденций к виртуализации экономических отношений стало характерным явлением стартового периода российских реформ. Созданная в ускоренном режиме псевдорыночная система стимулов повернула в стране инвестиционные ресурсы и денежные потоки исключительно в область финансового бизнеса и спекуляций. Это резко сузило ресурсную базу воспроизводства в реальном секторе экономики. Есть расчеты, показывающие, что в 1994 г. перетекание средств из производственной сферы в сферу финансовых спекуляций достигло 14% в год, что было почти равно всему фонду накопления в стране.

Крен в сторону финансового бизнеса осуществлялся при отсутствии настоящих финансовых рынков – рынков ценных бумаг, банковских услуг и производных финансовых инструментов. Отсутствовали сколько-нибудь отработанные механизмы управления рисками на финансовых рынках, финансовые учреждения не были готовы использовать даже освоенные в мире стратегии хеджирования, трейдинга, арбитража. Зато заинтересованными лицами был до тонкостей отлажен многовариантный механизм увода капиталов за рубеж и в оффшорные зоны. Операции с государственными ценными бумагами, созданными было для обеспечения нормальных отношений по заимствованию средств правительством и осуществления разнообразных операций с финансовыми инструментами на открытом рынке, превратились в пирамиду разорения государства спекулянтами, для откачивания валюты из страны. Именно эти процессы, будучи наложенными на крайне неблагоприятную для России конъюнктуру мировых цен на нефть, привели в августе 1998 г. к шокировавшему всех дефолту страны.

Фактически Россия, как и многие другие недостаточно развитые страны, пострадала тогда и продолжает испытывать неприятности от засилья финансовых спекуляций по причине отставания своего финансового сектора от потребностей рыночных трансформаций и отсутствия в стране нормальной финансовой инфраструктуры. Значит, корень таких проблем в недостатках государственной политики трансформаций экономической системы, в непонимании соотношения конкретных ее приоритетов для наших условий, а не просто в «кознях» финансового бизнеса или в самих финансовых инструментах экономической деятельности.

Иногда обвинения выдвигаются в адрес ученых-теоретиков, которые способствовали на определенном этапе возбуждению внимания к финансам как к базовому компоненту современного рынка. В этом плане довольно часто вспоминают недобрым словом «монетаризм» и творца этого направления Милтона Фридмена. Лауреат Нобелевской премии по экономике М. Фридмен действительно дал качественно новую жизнь либеральному направлению в развитии рыночной экономики, предлагая государствам сосредоточиться в регулировании экономики на тонких инструментах денежно-финансовой политики. Он сам предложил свое течение назвать «новым либерализмом». Но этот ученый слишком велик, чтобы позволить себе быть узким приверженцем монетарных приемов вне контекста их взаимосвязей с другими факторами в экономике. Данные изъяны надо относить на счет интерпретаторам и слишком рьяным распространителям монетаристских подходов. Сам же Фридмен, например, писал: «Денежная политика это только один сегмент общей государственной политики, оставляющей в стороне гораздо более широкий круг частных и публичных экономических соглашений, которые влияют на ход событий»1.

Взаимосвязи финансов и реальной экономики могут быть точно настроены только в стратегическом ракурсе на уровне макросистемы. Поэтому необходимо анализировать и уточнять функции институтов финансового сектора в осуществлении современных процессов мирового и национального экономического воспроизводства.

2 Фридмен М. Основы монетаризма / Под научн. ред. Д.А.Козлова. М.: ТЕИС, 2002. С. 128.

Макроэкономический срез

Развивая банковскую систему и иную финансовую инфраструктуру, методологически важно исходить из функциональной подчиненности сферы финансов в ее отношениях с системой расширенного экономического воспроизводства. Забвение или недооценка этого принципа обычно и приводят к финансовым катаклизмам того или иного масштаба.

Влияние финансовой сферы на взаимодействие ключевых факторов макроэкономической системы можно оценить, анализируя известные компоненты совокупного спроса (см. схему 9.1). Приняты такие обозначения:

C — потребление (consumption);

I — инвестиции (investment);

G — правительственный спрос на товары и услуги (governmentpurchases);

X — экспорт;

U — импорт;

S — сбережения (saving);

DI — доход, остающийся в распоряжении (disposible income), или располагаемый доход.

Если представить движение совокупного спроса в макросистеме страны как циркуляционный поток составляющих C + I + G + (X — U), то при отражении на схеме главных фигур этого процесса хорошо видно, что именно производство национального дохода питает дальнейшие распределительные процессы: возможные масштабы налоговых сборов, располагаемых населением доходов DI, текущего потребления C и сбережений S.

Схема подчеркивает ключевую роль фигуры производителя во всех последующих потоках распределения средств. Хорошо видно, что именно реальные предприятия, фирмы выступают источником формирования национального дохода, образующего исходную массу совокупного спроса (поступающую в «кольцевую трубу» распределения).

Далее, видно, что основной фигурант текущего спроса — потребитель. Именно он предъявляет производителю (через продавцов) основную часть совокупного спроса, направляя из полученной массы доходов (DI) наибольшую их часть на текущее потребление (С). Но потребитель одновременно и первоисточник последующих возможных инвестиционных потоков. Именно здесь, как видно из схемы, дается старт сбережениям (S), которые создают затем инвестиционные потоки.

Анализируя схему, мы можем оценить те серьезные противоречия, которые возникают, если сбережения (S), попадающие в финансовую систему, не трансформируются в инвестиции (I), а превращаются в фактор изолированной работы финансовой систему на саму себя. Экономика страны (рассматриваемой макросистемы) в этом случае обескровливается и перестает развиваться.

Именно это и наблюдается на протяжение ряда лет в России. Разница между объемом валовых сбережений и объемом инвестиций в основной капитал была в 1997 г. – 5,1 процентных пункта (относительно величины ВВП), в 1998 г. – 3,9, в 1999 г. – 12,2, в 2000 г. – 16,9, в 2001 г. – 15,1 процентных пункта. Если учесть, что валовые сбережения были в 2000-2001 г. на уровне 1/3 от ВВП, то получается, что половина осуществляемых в стране сбережений не трансформируется в инвестиции. Данная ситуация никак не может считаться нормальной, и теоретически нужно стремиться к тому, чтобы между валовыми сбережениями и инвестициями в экономику наблюдалось равенство.

Финансовая сфера, выделяясь в особый контур воспроизводства, превращается в бизнес, не требующий усилий по технологически совершенному превращению сырья и полуфабрикатов в продукт, удовлетворяющий объективную потребность, становится виртуальным предпринимательством. Доходы здесь извлекаются из услуг по превращению одних ценных бумаг в другие или от электронной перезаписи счетов. Финансовое предпринимательство находит очень много поклонников в силу преимуществ в скорости оборота капитала и большей массы извлекаемого из него дохода.

Опасности на почве финансовых предпочтений

Особый статус финансовой сферы с ее возможностями быстрооборотного предпринимательства по сравнению с долгими циклами бизнеса в реальном секторе изменили традиционную шкалу предпочтений. Даже терминология в новой системе учета и анализа придает финансовому сектору первичность по сравнению с реальным сектором, в котором предприятия подаются как объекты с отрицательной приставкой –нефинансовые предприятия. Но такое изменение акцентов, выворачивающее наизнанку содержательные взаимосвязи воспроизводственного процесса, естественно в итоге оборачивается большими неприятностями для экономики. В условиях бурного роста финансовых рынков в мире не могли не появиться очаги крупных срывов, и они отразились на положении заметных структур в экономике.

Примечательна в этом плане серия крупнейших банкротств в 2002 г. ряда гигантских фирм США. Банкротства коснулись фирм с совокупным капиталом в 400 млрд. долл., из них «Уорлдком» – 107 млрд., «Энрон» – 63,4 млрд. долл. 1 По мнению экспертов, эти экстраординарные события явились результатом радикальных переориентировок мотиваций среди предпринимателей с перенесением центра интересов в сферу финансового капитала.

Характерен пример компании «Энрон» (Enron). Президент компании Д. Скиллинг в свое время задал такую установку своему менеджменту: для того, чтобы быть преуспевающей компанией, необходимо освободиться от «твердых» активов (производственных зданий, машин и оборудования), так как они-де связывают наличность, которую можно с гораздо большей прибыльностью, прокручивать в торговых операциях. Enron учитывала сделки по их нарицательной валовой стоимости, а не по чистой или добавленной стоимости, как это положено делать при осуществлении операций с ценными бумагами. Реальная экономика при подобных подходах становится заложником виртуальных финансов. В последнее время даже такие известные индустриальные гиганты, как General Electric, General Motors, Ford, более половины прибылей получают от своих чисто финансовых подразделений.2

Серию финансовых потрясений 2001-2002 гг. президент США Дж. Буш назвал «похмельем после гулянки». Администрация отреагировала на них выработкой ряда строгих мер в части контроля за поведением корпораций. Спешно был разработан и принят закон Сарбэйнкса-Оксли, которым предусмотрены жесткие санкции за фальсификацию бухгалтерской отчетности, за грубые нарушения в области аудита, верификации отчетности и корпоративного управления. Закон касается поведения всех компаний, акции которых котируются на бирже (порядка 14 тысяч компаний), а также на иностранные фирмы.

Противоречия в развитии крупного бизнеса, связанные со склонностью к извлечению доходов из самого движения финансов, обострили многие постановки в части подходов к управлению экономическими процессами. Довольно распространенным стал подход, сводящийся к нарастанию обличений в адрес банкиров и финансистов, корысть которых вызывает потрясения. Но решения возникающих проблем, разумеется, не могут быть найдены в субъективной плоскости. На самом деле, состояние и уровень финансовой сферы – отражение состояния общественно-экономических отношений в целом, и только более или менее целостный взгляд на процессы общественного воспроизводства в современном мире может дать правильные ответы на возникающие сложные вопросы.

Можно с уверенностью утверждать, что базой и индикатором обострений в мировых финансах являются зашедшие вглубь противоречия воспроизводственного процесса в крупнейшей экономике – в США. Известный эксперт по мировой экономике А.Б.Кобяков считает, что по количественным показателям ны­нешняя ситуация здесь гораздо хуже, чем во времена Великой Депрессии. Совокупный долг США, куда входят показатели внешней и внутренней задолженности всех налогоплательщиков, от отдельного человека до государства в целом, соста­вили сумму в 33 трилли­она долларов, что равняется трем годовым ВВП страны. Обусловлено это накопленными структурными диспропорциями. Прежде всего, это связано с уже упоминавшимся переинвестированием «новой эко­номики». Доля этой «новой», оторванной от реальных стоимостей экономики США достигает 30% ВВП, а спрос на ее продукцию уже в 5-7 раз ниже предложения. В создание инфраструктуры «high-tech» были вложены огромные деньги, а они не приносят необ­ходимых доходов и поэтому отдавать долги не из чего. Ситуация разрежается Федеральной ре­зервной системы США, которая в течение последних лет постоянно понижала свои ставки, доведя их в 2003 г. почти до нулевой отметки. При этом учетная ставка достиг­ла 40-летнего минимума, а дисконтная – не имеет аналогов за весь послевоенный период.

Огромное влияние на диспропорции имеет разрыв между уровнями дохода и потребления США. В течение последних 30 лет, считает А.Кобяков, американская экономика являлась экономикой избыточного потребления. Норма сбережений уже к 2000 году достиг­ла отрицательных значений (-1,2%), то есть американцы тратили больше, чем за­рабатывали. Это аномальная ситуация для любой экономики. Для развития про­изводства необходимы инвестиции, и если их нет, то разница должна покрываться за счет притока капиталов извне. Именно с целью привлечь внешние ка­питалы проводилась политика сильного доллара и кредитование экономики, при­чем практически вся эта накачка шла на фондовый рынок. В результате доход­ность американских корпоративных цен­ных бумаг стала сопоставимой с доходно­стью рискованных рынков, значительно превосходя последние по оценкам надеж­ности. В результате американский фондо­вый рынок работал в режиме «глобально­го пылесоса», поглощая приблизительно четыре пятых мировых инвестиций.3

В последующем проблемы крупнейшей в мире американской финансово-экономической системы перешли в новую фазу обострений. От политики сильного доллара США вынуждены были перейти как бы к противоположному типу политики, когда курс доллар стал падающим. Доллар в течение всего 2003 года и в 2004 году снижался в цене относительно евро, фунта стерлингов, швейцарского франка и даже японской йены. Это должно было способствовать стимулированию внутреннего американского производства и улучшению торгового баланса во взаимоотношениях с внешним миром. В какой-то мере это происходило, однако, опасности углубления кризиса не устранились. Например, один из главных источников американского импорта – Китай не снижает свои поставки в США при изменениях курсовой политики этой страны уже потому, что привязал свой юань к динамике доллара. Чем может завершиться нынешняя попытка США извлечь преимущества из своего положения доминирующего лидера, валюта которого выступает одновременно и внутренней и мировой валютой, предсказать однозначно не возьмется, наверное, никто.

1 Динкевич А. Финансовый кризис в США / Экономист. 2002. № 12, С. 60.

2 См.: Эксперт. 2002. № 5. С.13-19.

3 Кобяков А. С крыши падать больнее, чем с лавки / Завтра. 2003. № 4. С. 4

Международный аспект финансовых потоков

Отрыв финансовой деятельности в самодостаточную и лидирующую сферу сегодня вышел за пределы национальных экономик. Более того, сама глобализация в своем развитии опирается на мировой масштаб финансовых потоков. Крупный бизнес через разветвленную электронную инфраструктуру и механизмы ТНК активно использует возможности почти мгновенных переливов капитала на широких пространствах мирового хозяйства. В этих условиях национальные фондовые рынки нередко оказываются в весьма зависимом положении от систем международного перелива капитала.

Возникает вопрос, на каком уровне в новых условиях должны решаться проблемы пропорциональности потоков воспроизводства, в какой мере это может обеспечиваться усилиями корпораций, банков, хозяйственных структур во взаимодействии с правительствами своих стран и в какой степени в регулирование должны включаться международные институты?

Сегодня уже невозможно себе представить экономическое развитие вне участия международных организаций вообще и финансовых институтов в особенности. МВФ, Всемирный банк, ВТО регулярно вторгаются в решение многих сложных проблем, формируют институциональную базу важных аспектов мировой экономики и международных связей, реализуют стабилизационные программы, предоставляют кредиты и иную помощь странам, оказывающимся в сложных ситуациях. Но их возможности не абсолютны, и их действия находятся в рамках интересов учредителей, где доминируют интересы США и других наиболее мощных стран. В наибольшей степени данные международные организации проявляют себя как стражи существующего порядка в мире, но крайне ограничена их роль в области совершенствования и развития экономических и финансовых отношений в соответствии с перспективными потребностями всего человечества.

В усложнившихся в мире условиях нарастает критика деятельности МВФ и других международных организаций, причем она идет как «сверху», со стороны господствующих финансовых кругов и наиболее сильных стран, так и «снизу», со стороны слабых стран, нуждающихся в помощи. Международные институты по определению не могут не заботиться о нуждах бедного мира, но такая забота раздражает сильных и в то же время она не может сколь-нибудь серьезно компенсировать отставание в социально-экономическом развитии бедного большинства от богатого меньшинства общества.

Предпринимательский бум в финансовой сфере и сопровождающие его злоупотребления и кризисы до предела обостряют постановку вопроса о принципиальном несоответствии многих современных тенденций в мировых экономических и социально-политических отношениях долговременным интересам человечества в целом. Но пока нет предпосылок для осуществления назревших изменений. Они могут появляться в случае реализации новых подходов, опирающихся на строго научное исследование современных и будущих процессов общественного воспроизводства. А для этого необходимо включение в число активных участников выработки нового опыта тех стран и народов, которые не повязаны полностью инерцией «элитных» стран. На такую самостоятельность опыта могут и даже обязаны претендовать крупные самодостаточные страны, к которым наряду с Китаем, Индией, Бразилией и другими несомненно принадлежит и Россия.

Мировая финансовая система при всей современной ее гипертрофии в качестве области бизнеса оказывается во многих отношениях неполной и должна еще получить дополнительное развитие. Она пока в крайне ограниченной степени справляется с задачами гарантий устойчивого вложения денег, с функциями страхования предпринимательских рисков и др. Пока нет действенных инструментов макроэкономической сбалансированности мирового воспроизводства в связи с переливами капитала. Велика неравномерность в обеспечении финансовой инфраструктурой между странами мира. Отставание в этой области стран с переходной экономикой является одним из главных препятствий на пути эффективных рыночных трансформаций их экономических систем. В общем, наличие международных систем финансового регулирования никак не заменяет собою внутристрановые регуляторы, остающиеся для каждой из стран основной надеждой в обеспечении устойчивости финансово-экономических систем.

Две системы финансового обеспечения экономики

Известны две принципиальные системы финансового обеспечения экономического развития в стране: 1) банковская, когда в центре регулирования финансов находятся крупные банки и через них осуществляется финансирование инвестиций, и 2) фондовая, при которой перелив капитала идет через фондовые биржи и инвестиции осуществляются в форме ценных бумаг – акций, облигаций и др.

Первая из этих систем получила развитие в Европе, особенно в Германии, и ее часто называют немецкой1. С не меньшим основанием данную систему можно было бы называть японской, поскольку она в Японии не только развита количественно, а принесла ощутимые социально-экономические результаты в послевоенный период. Начиная с 1947 г. Япония при активной роли своего центрального банка последовательно формировала кредитную политику, сориентированную на четкие промышленные приоритеты. Банк Японии стал организатором систематического предоставления группами коммерческих банков выгодных для корпораций совместных кредитов, что резко снижало кредитные риски и обеспечивало хороший мониторинг фирм-получателей. Ставка кредитования стабильно находится почти на нулевой отметке. И по настоящее время центральный банк кредитует в этой стране коммерческие банки на сумму примерно в 300 млрд. долл.

Вторая – фондовая – система регулирования характерна для США, и ее не случайно называют американской. Она на самом деле является органическим компонентом жизни не только предпринимательского сословия, а и всех американцев. Почти половина населения США ныне располагает ценными бумагами и участвует в сделках на фондовых рынках. Фондовая система регулирования также широко используется в Великобритании, Канаде, Австралии, Сингапуре.

Нельзя не заметить, что фондовые рынки играют возрастающую роль в финансовых потоках во всех развитых странах. В США капитализация фондового рынка менялась следующим образом: 1990 г. – 3059 млрд. долл., 1998 г. – 11309, 1999 г. – 16636, март 2000 г. – 18324, июль 2002 г. – 11259 млрд. долл. Эта страна продолжают устойчиво лидировать на мировом финансовом рынке, хотя ее доля в общей сумме капитализации в мире за последнее время несколько уменьшилась и составляет 42%. В общемировой капитализации доля остальных стран «большой семерки» была в мае 2002 г. на уровне 32,7%, в том числе доля Японии – 12,1%, Великобритании – 8,7, Франции – 3,9, Германии – 3,8, Канады – 2,3, Италии – 1,9%2.

Заметим, что финансовые рынки испытали значительные потрясения под влиянием происходившего на стыке веком схлопывания «мыльных пузырей» на американской и других фондовых площадках. По данным Всемирного банка, в 2002 г. относительно 1999 г. капитализация фондового рынка уменьшилась на 8,5 трлн. долл., или на 23,5%, временно прервав тенденцию бурного роста.

За последнее время на фоне глобализации наблюдается интеграция и взаимодополнение обоих направлений финансового регулирования. Так, в США в ходе воспроизводства общественного капитала имеет место опережение накопления ссудной его части по сравнению с основным капиталом. Этот процесс заметно усилился во второй половине ХХ в., когда по абсолютным и относительным размерам ссудный капитал намного превзошел основные активы. В 1998 г. в США на ссудный капитал приходилось уже 82,2% общей суммы функционирующего капитала против 60,5% в 1960 г. Суммарная величина ссудного капитала, функционирующего вне реальной экономики, по данным А. Динкевича, за 1960-1998 гг. увеличилась с 4 до 27 трлн. долл. в ценах 1998 г., а его доля во всем капитале – с 30,3 до 40,9%. Также отмечается форсированный рост капитала, функционирующего в сфере фондовых и валютных операций. Его удельный вес в капитале, занятом вне реальной экономики, возрос с 42,5% в 1960 г. до 75,2% в 1998 г., или в абсолютных цифрах – с 1,7 до 20,3 трлн. долл., т.е. в 11,9 раза.3

В России процессы капитализации пока никак не сопоставимы с ее масштабами в развитых странах. В 1999 г. суммарная капитализация в России исчислялась суммой 72,2 млрд. долл., что составляло 0,4% от уровня США или 0,2% от общей мировой капитализации. Вместе с тем динамизм этого процесса проявляется и у нас в стране. Например, суммарная рыночная стоимость 200 самых крупных российских компаний, выделенных журналом «Эксперт» в октябре 2003 г., выросла за один последний год в 1,8 раза, достигнув 189 млрд. долл.4 Но обольщаться этими цифрами не стоит, поскольку они относятся в основном к сырьевому сектору, к «голубым фишкам» на нашем фондовом рынке. Например, в 2003 г. 70% российского фондового рынка приходилось на акции нефтяных компаний.

Ограниченность финансовых регуляторов в России в не меньшей степени относится и к банковской системе, не идущей пока ни в какое сравнение по мощности с банковскими структурами развитых стран. Похоже, что у нас в стране еще не сложилось до конца представление о концепции финансовых регуляторов на будущее и, соответственно о месте, отводимом системе банков и фондовому рынку.

России предстоит еще очень многое сделать, чтобы финансовая система выглядела сопоставимой с современными аналогами развитых стран. Однако подход должен быть творческим, прямое копирование мировых тенденций и форм в этой области скорее усугубит, чем улучшит состояние финансовой системы.

1 За последнее время знаменитая немецкая банковская система подвергается критике в печати в связи с ее недостаточной подвижностью и медленным внедрением инноваций, на которые активно идут банки других стран, что понижает эффективность работы немецких банков. Однако по количеству банков Германия по-прежнему на первом месте в Европе – около 3 тысяч банков, тогда как во Франции – 1,2 тысяч, в Великобритании 500 банков. Deutsche Bank является по размеру активов крупнейшим в мире банком. (См. «Эксперт», 2004, № 23, с.36-39).

2 Динкевич А. Финансовый кризис в США / Экономист, 2002. № 12. С. 61-62, 66.

3 Экономист. 2002. № 12. С. 57.

4 Эксперт. 2003. № 36. С. 124

Российская банковская система

Серьезную озабоченность у многих исследователей и политиков сегодня вызывает состояние российской банковской системы. В количественном плане, как иногда пишут, наша банковская система на международной арене имеет «карликовые размеры». По состоянию на начало 2002 г. все банковские активы в России составляли 35% от ВВП (в 2003 г. они увеличились до 38%). В Великобритании же суммарные банковские активы приближались к 300% от ВВП, в Китае – более 150%, в Германии – около 90%, в США – порядка 60%. При этом нужно учесть гораздо меньшую, чем в указанных странах абсолютную величину ВВП России, что делает картину отставания банковских мощностей России еще более суровой. Общий объем банковских активов в стране, включая ЦБ РФ, составлял в 2002 г. 120 млрд. долл., тогда как в одном только Мицубиси Бэнк – 764 млрд. долл., в Чейз Манхэттен Бэнк – 641 млрд. долл.1

Отношение банковских кредитов к ВВП составляло в России в 2003 г. 14,6%, в Германии – 113%, в США – 119, в Японии – 193%. А относительно денежной массы (М2) совокупные кредиты банков были в России – 75%, тогда как в США и Японии – 180%. Для подавляющей части отечественных производителей, работающих на внутренний рынок, кредит в нашей стране остается слишком дорогим – 16-24% в рублях при средней рентабельности в экономике 5-10%.2

Главная проблема заключается в том, что работа российских банков явно не удовлетворяет потребности экономического развития страны в качественном отношении. Крупные российские корпоративные клиенты (а они представляют сырьевые отрасли) активнее переключаются на обслуживание в западных банках. Кредитные ресурсы в зарубежных банках для этих фирм получаются дешевле и к тому же они предоставляются на более длинные сроки.

Иностранные займы стали за последнее время важным источником финансирования инвестиций для крупнейших российских компаний. Если в 2001 г. приток заемного капитала был на уровне 3 млрд. долл., то в 2002 г. – 12 млрд. и в 2003 г. – 23 млрд. долл. О таком росте можно было бы говорить как о достижении, если бы этому сопутствовал рост прямых иностранных инвестиций. Однако картина иная: по данным ЦБ России, прямые иностранные инвестиции в нашу экономику в 2002-2003 гг. были в девять раз меньше средств в форме ссуд, займов и депозитов. Мировая практика говорит, что длительное превалирование долгового иностранного финансирования над прямыми инвестициями нередко заканчивается кризисом. Применительно к нынешней ситуации эксперты считают, что если не удастся заместить приток кредитов прямыми инвестициями, быстрый рост долга уже через два года обернется серьезными проблемами.3

Стране еще предстоит определиться со многими принципиальными решениями в сфере банковского дела. В ходе модернизации банковской системы должен быть преодолен существующий низкий уровень конкуренции банков за клиента и недостаток доверия массовых клиентов к банкам. Лишь около 10 млн. человек из ста миллионов экономически активного населения России являются клиентами банков.

Банки являются ключевым институтом в аккумуляции сбережений населения и превращении их в инвестиции. И активизация на этой основе инвестиционной политики возможна только на базе высокого доверия субъектов осуществления сбережений к финансовой системе страны, а оно складывается только при наличии нормального доверия населения к своим властям, к государству.

Это доверие в нашей стране было подорвано целым рядом весьма циничных по отношению к населению шагов со стороны властей. Едва ли можно изменить эту ситуацию, если не будет сделан честный анализ и осуждение действий такого рода. Нужно признать, под влиянием каких устремлений и с чьей подачи были допущены шаги, надолго подорвавшие доверие населения к финансовой политике в стране.

Первый в этом направлении удар был нанесен правительством (известного состава) в начале 1992 г., когда в результате шокового снятия всех барьеров в ценообразовании и открытия внутреннего рынка импортерам население практически потеряло свои сбережения в Сберегательном банке. А ведь они составляли 216,4 млрд. руб. на конец 1990 г., или 33,6% по отношению к ВВП. Не менее безжалостными к сбережениям населения оказались известные августовские действия аналогичного правительства в 1998 г.

Что ни говори, а факты усиления экономического недоверия населения к власти приходится в значительной мере связывать с ее увлеченностью монетарными факторами регулирования экономики и с отсутствием интереса к факторам реального процесса воспроизводства. И сегодня перелом по восстановлению доверия вкладчиков к банкам и государству может произойти только на базе реальной инвестиционно-промышленной политики, выражающейся в созидательных экономических и социальных результатах.

1 О государственной промышленной политике России: Проблемы формирования и реализации, ТПП РФ. М., 2003. С. 71.

2 Макаревич Л.Н. В поисках экономического чуда / Бизнес-Обозрение. 2003. № 04-05. С. 9-10.

3 Эксперт. 2004. № 13. С. 66-73.

Развитие финансовых рынков

Процессы дальнейшего инвестирования в экономику в России, как и в других странах, крайне сильно зависят от состояния дел на фондовых рынках. За последнее время в России сложились действенные биржевые площадки, где осуществляется торговля ценными бумагами, способствующая долгосрочным инвестициям и поглощениям. В 2002 г. средства, привлеченные отечественными предприятиями на рынке ценных бумаг, составили 10% общего объема инвестиций в основной капитал, или 20% всех привлеченных источников финансирования основного капитала. При этом стало увеличиваться в некоторой степени участие на рынке ценных бумаг не только крупных, а и мелких частных инвесторов. Однако отсутствие надежной законодательной защиты вложений в ценные бумаги все еще сильно сдерживает данный процесс. Согласно социологическим опросам, только 0,3% российского населения готово вкладывать свои деньги в акции.1

Пока в зачаточном состоянии у нас на рынках ценных бумаг функционирование институциональных инвесторов – страховых компаний, пенсионных и инвестиционных фондов. Например, ПИФы (паевые инвестиционные фонды), несмотря на некоторое их оживление в последнее время, собрали по состоянию на середину 2004 г. сумму всего лишь порядка 80 млрд. руб.

В целом опыт развития фондовых инструментов в нашей стране еще весьма ограниченный, причем структура фондового рынка характеризуется доминированием на нем предприятий сырьевого сектора. В объеме капитализации рынка доля нефтедобывающих и газодобывающих предприятий превышала (по состоянию на апрель 2003 г.) 70%.

Фондовые рынки не менее, чем другие механизмы рыночного регулирования сегодня испытывают влияние глобализации. При этом объемы и структура рынка ценных бумаг определяются законами спроса и предложения, но мировые масштабы этих факторов при неравнозначности возможностей разных стран побуждают правительства регламентировать порядки деятельности фондовых рынков на своей территории. Успех налицо в тех странах, где меры, способствующие защите национальных интересов при рыночном движении акций и облигаций, осуществляются в контексте четкой промышленной политики. В Китае, например, почти две трети всех акций до сих пор не подлежат свободному рыночному обращению, и иностранным инвесторам доступна только десятая часть акций, эмитированных внутри страны. Причем, по мощи рынка акций Китай значительно опережает Россию. В 2002 г. капитализация рынка в Китае составляла 460 млрд. долл., а в России на тот период – 102,6 млрд. долл. Число компаний, акциями которых шла торговля на фондовых биржах страны, составляла в Китае – 1224, а в России – около 180.2

Фондовые рынки – серьезный механизм естественной самоорганизации экономического развития. И для того, чтобы он работал эффективно, в интересах страны, нужно иметь достаточно ясное представление о месте всей совокупности форм организации движения ценных бумаг в стратегии экономических трансформаций.

1 Эксперт. 2004. № 21. С. 70.

2 Эксперт. 2003. № 22. С. 61-63.

Валютный курс

Важным параметром, характеризующим валютно-финансовую политику страны и вообще ее место в системе мировых внешнеэкономических отношений является курс национальной валюты к валютам главных партнеров. В России политика в области валютного курса сложилась явочным порядком и в решающей степени под влиянием интересов экспортеров.

Имеются разные точки зрения по поводу дальнейшей курсовой политики. Известно, что понижение курса рубля к доллару стимулирует экспорт и импортозамещение. В последефолтном периоде (после августа 1998 г.) российская экономика продемонстрировала способность именно так реагировать на резкую девальвацию рубля. Переход от спада к экономическому росту стал реальностью в условиях слабого рубля. Не без влияния этого обстоятельства среди российских экономистов и политиков преобладающим является представление, что политика слабого рубля – магистральная линия для России. Вопрос, однако, не столь однозначен. В результате политики девальвации рубля создаются устойчивые стимулы для экспортеров, а таковыми в России являются сырьевые отрасли. Характерно, что за четыре последефолтных года (1999-2002) объем нефтедобычи в России вырос на 34%. Именно ТЭК и другие сырьевики лоббируют пролонгацию политики слабого рубля как устойчивое направление. Вместе с тем, существуют и иная аргументация, опирающаяся на более долговременные толкования функций валютного курса.

На стратегически неблагоприятные исходы политики слабого рубля для России обращает внимание М.В.Ершов, старший вице-президент Росбанка. По его данным, недооценка рубля к доллару по структуре экспорта сохраняется в диапазоне не менее 30-40%, а по структуре ВВП – около 3 раз. По некоторым же видам капитальных операций (в частности, ценам акций) недооценка достигает нескольких десятков раз.

Наиболее распространенным аргументом, объясняющим неизбежность линии на слабый рубль, является ссылка на «объективность» предпосылок для этого, поскольку в России еще неблагоприятна среда для привлечения внешних инвестиций. Но это и так и не так. Фактически, для крупных международных инвесторов риски, связанные с экономическими и социальными проблемами России, нередко во много раз перекрываются существующими низкими ценами на российские акции1. Несмотря на все разговоры о рисках, неустойчивости и т.п., доля иностранных акционеров в большинстве ведущих российских компаний неуклонно возрастает. В сложившихся условиях в определенном смысле, замечает М.В.Ершов, «речь идет о несколько модифицированном варианте так называемого валютного управления», поскольку рублевые ресурсы в экономике прирастают только в результате валютных поступлений, а курс рубля весьма прочно завязан на доллар. Недооценка национальной валюты привела к росту рублевых доходов экспортеров после продажи валютной выручки. Но этого, полагает М.Ершов, можно достичь и используя сугубо внутренние рычаги экономической политики по поддержке экспортеров. Акции российских предприятий-экспортеров от недооценки рубля становятся дешевле для иностранных инвесторов, а эффективность привлечения экспортерами валютных ресурсов снижается. Под обеспечение кредитов требуется залог уже большего количества акций. «В результате экспортеры могут столкнуться с ситуацией, когда они, решая свои текущие задачи (получение рублевых ресурсов, пополнение оборотных средств) ставят под угрозу стратегические вопросы контроля за своим производством, которое может оказаться выкупленным иностранными инвесторами по заниженной цене»2.

А.Годзинский, председатель совета директоров Восточной финансовой компании в одном из выступлений заметил: «Власти не понимают, зачем нужен сильный рубль. Ответ – для защиты экономического пространства. Потому что если у вас нет барьеров, происходит эрозия капитала»3.

1 International Fund Investment. 1999. N 4. Р. 17.

2 М.Ершов. Россия и рычаги глобализационной политики / Мировая экономика и международные отношения. 2002. № 5. С.3-9.

3 Эксперт. 2003. № 21. С. 57.

Встраивание в мировую систему

Россия встраивается в мировую финансовую систему в условиях недоразвитости своих финансовых институтов. С одной стороны, нам нужно быстрее адаптироваться к мировым нормам поведения, выстраивая в этом ключе внутреннюю финансовую инфраструктуру, с другой стороны, необходимо учиться играть во внешних связях «по собственным нотам», навязывая партнерам, где возможно, свою линию поведения в соответствии с долговременными интересами страны.

Настоящим бичом стало с некоторых пор компрадорское поведение определенной части российских фигур, вовлеченных во внешнеэкономические связи. Комиссионные, которые они получали (с учетом значительной разницы в уровне личных доходов у нас и в развитых странах), оправдывали для них степень риска на поприще, по сути, «продажи» интересов страны. Компрадорский фактор играет крайне негативную роль в сфере законотворчества, а также административной деятельности должностных лиц. По этой причине процессы «совершенствования» институтов валютно-финансовой сферы во многом осуществляются совсем не в пользу страны в целом. Если они и приносят выгоды внутри страны, то лишь отдельным персонам и экономическим субъектам, но чаще – обладателям мировой финансовой власти.

Экспертно-рейтинговые агентства не устают констатировать, что Россия как и многие другие страны с переходной экономикой принадлежат к институциональным пространствам, где имеют место наивысшие показатели коррумпированности. Это действительно серьезнейшая проблема, имеющая в нашей стране давние корни. Однако требуется объяснить, почему именно в пореформенное время масштабы коррупции и теневого движения денег достигли астрономических масштабов. Согласно оценкам, суммарный объем взяток в России сравним с годовым бюджетом страны.

Следует поставить вопрос о внешних стимуляторах воспроизводства и развития коррумпированности в России и других аналогичных странах. Источник подобного развития событий – в экономическом интересе ряда фигурантов развитого мира, которые считают возможным добиваться успеха на пространствах переходных и развивающихся стран путем коррупции, которая для них оказывается наиболее дешевым способом «инвестирования». То есть первопричина злокачественных явлений и здесь кроется в загнивании финансово-экономической системы на ее главном пространстве.

Все больше фактов указывает на растущую нестабильность валютно-финансовых отношений в мире. Эта нестабильность усилилась в связи с претензиями доллара на роль главной валюты мира и появлением альтернативных мировых валют в ответ на эти претензии доллара. Между тем, американский доллар, вращающийся на мировой арене, по оценкам на конец ХХ века, фактически обеспечен золотовалютными резервами США не более, чем на 5%.1 Формирование европейского валютно-финансового союза и расширение распространения евро в мировых процессах – яркий пример неудовлетворенности мирового сообщества исключительной зависимостью от стабильности доллара.

Достаточно мощные и самостоятельные страны и в сегодняшних условиях реализуют меры, регламентирующие валютно-финансовые связи с внешним миром и перемещения капитала, таким образом, чтобы не нарушались принципы национальной безопасности и обеспечивалась стратегическая выгода для экономики и народов своих стран. Более же слабые страны вынуждены идти в фарватере сложившихся мировых правил, что часто закрепляет их невыгодные позиции. При сохранении дискриминационных подходов со стороны центров силы в отношении менее развитых стран можно прогнозировать острые кризисы, ставящие в повестку дня вопрос о пересмотре мирового финансово-экономического порядка.

1 Парламентская газета. 1999. 18 марта. С.3.

Глава 10. Лидеры и отставшие в координатах трансформаций

В ходе экономического развития стран и народов мира всегда сочетались две тенденции: первая воплощает стремление стран и их корпораций лидерству с обеспечением соответствующих преимуществ в конкурентной борьбе своим народам, а вторая тенденция обозначает линию на выравнивание уровней социально-экономического развития и подразумевает следование за лидерами. Обе эти тенденции способствуют обеспечению развития мировой экономики, хотя процессы, именуемые развитием, далеко не однозначны для разных народов. Фактически образовались достаточно устойчивые сообщества высокоразвитых стран (народов) на одном полюсе и слаборазвитых стран – на другом полюсе при наличии также обширной переходной зоны. Последняя включает динамичные страны, двигающиеся за лидерами, среднеразвитые страны, изменяющиеся умеренными темпами, и страны, попадающие в полосу долговременных кризисов. Для стран переходной зоны особенно важно избирать точные ориентиры при выстраивании своей социально-экономической политики и выборе траекторий ее реализации.

Расхождения в уровнях жизни

Смысл экономической политики правительств в демократическом обществе состоит, как известно, в обеспечении лучшего благосостояния своих народов. И в мировой истории были этапы, когда практически реализовалась линия на уменьшение дифференциации по социально-экономическому уровню. По данным В. Иноземцева, доля национального богатства, принадлежащая одному проценту наиболее состоятельных граждан страны (т.н. «золотому проценту») на Западе вплоть до середины 70-х годов сокращалась: с 1913 по 1974 г. она уменьшилась почти вдвое. Но в последней четверти ХХ столетия «эта отрадная тенденция повернула вспять во всех развитых странах». К концу века в Великобритании, Германии и Франции указанная доля выросла почти наполовину, а в США – даже превзошла показатель 1913 г.1

Таким образом, в настоящее время приходится констатировать скорее усиление дифференциации в мире по линии богатство-бедность, чем преодоление бедности. По некоторым данным, доля создаваемых в мире богатств, оказывающаяся в распоряжении «золотого миллиарда» (20% населения планеты), за последние 20 лет возросла с 70 до 82,7%, тогда как доля беднейших 20% снизилась с 2,3 до 1,4%.2

Более развернуто картина дифференциации в мире по состоянию на конец ХХ века иллюстрируется следующим образом. Двадцать процентов населения планеты, относимого к группе богатых стран, располагала 86 процентами мирового внутреннего продукта, тогда как на самые бедные 20% приходился 1% этого продукта. Распределение мирового экспортного рынка между ними было как 82% к 1%, иностранных прямых инвестиций как 68% к 1%, мировых телефонных линий (главного средства современных коммуникаций) как 74% к 1,5%. Две тысячи богатейших людей планеты удвоили свое богатство за период 1995-1998 гг., доведя общую сумму до 1 трлн. долл. Богатство трех наиболее богатых людей превышает совокупный ВНП всех наименее развитых стран, а также доход 600 млн. человек, живущих в 36 самых бедных странах.3

В какой мере будут в дальнейшем сочетаться тенденции дифференциации и выравнивания в социально-экономическом положении народов? Судя по предпочтениям, задаваемым наиболее развитыми странами, усиливается конкурентное начало в экономических отношениях. Оно концептуально вытекает из либерально-рыночных, индивидуалистических подходов в устройстве экономики. В условиях глобализации этот принцип становится господствующим и для сферы международных экономических отношений. Вытеснение сильными на обочину жизни слабых – важная мотивационная черта поведения активно действующих субъектов в этих отношениях.

В последнее время такую мотивацию наиболее мощная страна мира США стала демонстрировать даже без всяких маскировок, причем довольно цинично. Характерная иллюстрация этого подхода – военное обеспечение экономических интересов США в стратегически важной нефтяной сфере. Эта политика находит и «теоретические» обоснования, что фиксируется в публикациях. Отвечая на вопросы по поводу своей новой книги — «Великая шахматная доска» в интервью «Независимой газете», известный американский ученый и политик З.Бжезинский заявил следующее: «В книге очень открыто говорится о гегемонизме США, поскольку такой гегемонизм наличествует. Но это гегемонизм демократии, и это сильно отличает его от того гегемонизма, который был раньше».4

История говорит, что претензии на гегемонию всегда находят те или иные благовидные обоснования. В данном случае за благо выдается стремление осчастливить мир «демократией», а то, что это должно делаться насильно не считается противоположным демократизму. Данная «демократия по-американски», разумеется, не может вызвать восторга в мире, хотя есть немало конкретных субъектов в разных странах, которые иногда вследствие заблуждений, а чаще по причинам собственной корысти готовы служить подобным концепциям.

В целом же в мире наблюдается усиление противодействия «ренессансу» диктата сильных. Внутри наиболее развитых стран оно проступает в обострении разногласий по различным вопросам между, например, США и странами Европы. Почти неприкрытое недовольство однополюсной конструкцией мира, формируемой под себя США, выражают отдельные лидеры новых индустриальных стран, таких как Малайзия. На более массовом ареале данное недовольство реализуется в форме движения антиглобализма.

Аниглобализм, как и другие получающие широкий резонанс течения, нередко на практике превращается в прикрытие политики сил, борющихся не против гегемонии, а за установление своей власти. Для большинства же простых людей явления глобализма и антиглобализма не представляются злободневной проблемой. Академик Н.А. Симония заметил: «Если мы взглянем на карту мира, мы легко обнаружим, что самое малое три четверти населения земного шара вообще не имеют представления о том, что существует некая глобализация и что она что-то меняет в мире. Как они жили прежде – так они и живут. Возьмите сотни миллионов людей в Индии, Китае, живущих ниже черты бедности; я уж не говорю о Тропической Африке»5.

Таким образом, проблема низкого уровня жизни, бедности значительной части населения является базовой для понимания отношения людей к настоящему и будущему. Вместе с тем, имеются возрастающие возможности для манипулирования толкованиями жизненных предпочтений людей, чем и пользуются силы, претендующие на глобальную власть.

1 Иноземцев В. Возвращение Европы. В авангарде прогресса: социальная политика в ЕС (статья вторая) / Мировая экономика и международные отношения. 2002. № 2. С. 5.

2 Экономист. 2000. № 6. С. 81.

3 Уткин А.И. Глобализация: процесс и осмысление. М.: «Логос». 2001. С. 143.

4 Независимая газета. 1998. 31 декабря.

5 Мировая экономика и международные отношения. 2001. № 3. С. 35 (интервью с Н.А.Симонией).

Субъективность в понятиях прогресса

Само разделение мира на «передовиков» и «отставших» содержит большой компонент необъективности, так как опирается на размытость критерия «прогресса». В каждой стране мира среди населения существуют свои исторически обусловленные представления о хорошем и плохом в жизни, а значит и о содержании прогресса в этом контексте. С другой стороны, через явления глобализации народам привносится извне универсальное представление о «прогрессе». Оно впитывает по преимуществу опыт высокоразвитого мира и подразумевает в среднем намного более высокие ресурсные траты, чем это реально доступно «отставшим» странам. Те, кто стали «передовиками» на самом деле монополизировали свое положение за счет исключительности в вопросах доступности ограниченных факторов экономического роста и избыточности в потреблении потенциала мировых ресурсов.

США, например, ежегодно переваривают во внутренних нуждах более одной трети мирового объема потребляемых полезных ископаемых, производя при этом свыше трети общечеловеческого мусора. Данные цифры вопиющи, если учесть, что население США составляет менее 5% населения Земли.

Случись в истории так, что доминирующей была бы не индивидуально-потребительская, а более сдержанная коллективистская мораль, то, возможно, принципиально иным сформировалось бы и универсальное (общечеловеческое) понятие исторического прогресса.

На сегодня в высокоразвитых странах мира практически невозможно выдвигать и обсуждать идею понижения жизненных стандартов исходя из требований экологии или социальной справедливости. «Американский образ жизни не подлежит обсуждению», — выражает реально господствующее в США представление Дж.Буш. «Американский жизненный уровень ни в коем случае не должен распространяться на весь мир», — утверждает, как бы конкретизируя ту же самую истину с учетом ресурсных ограничений, профессор Р.Соколоу (Пристонский университет). Но на чем ином, кроме как на факторе насилия над остальным миром, может базироваться реализация данной позиции? И насколько длительным могут быть надежды лидеров удерживать мир посредством своей силы?

Противовесы методологическому индивидуалиму

Самим ходом социально-экономических процессов все чаще под сомнение ставится вопрос о приемлемости господствующих на сегодня критериев мирового прогресса. Вместе с тем пространство для обсуждения этого вопроса является пока крайне узким, и оно искусственно ограничивается вследствие позиций господствующей в мире элиты. Эгоизм, пропитавший мышление и поведение «золотого миллиарда», является органическим порождением методологии индивидуализма, свойственной западному типу хозяйствования. Будучи распространенной на глобальноое мировое хозяйство, эта методология не может не инициировать коллективный эгоизм в рамках преуспевающих ТНК и отдельных стран, считающих себя лидерами. Противовесы такому эгоизму могут в современных условиях складываться только из расширения спектра участников, заявляющих о своей заинтересованности в будущем, отличном от мира, проектируемого сторонниками элитарного гегемонизма.

Тупиковость развития экономических отношений на принципе методологического индивидуализма обозначается также в обострении противоречий, связанных с усилением дифференциации между группами населения внутри высокоразвитых стран.

Несмотря на десятилетия господства социал-демократии, в западном мире, замечает А.И. Уткин, довольно неожиданным образом обостряются классовые противоречия. Речь идет о самых богатых странах, где в определенной мере повторяется ситуация «позолоченных» 1890-х гг., когда не было подоходного налога и не было профсоюзов, требующих своей доли в общественном богатстве. «И сейчас не может быть речи о социальной гармонии в развитых странах: представители верхнего класса, согласно западной статистике, в целом зарабатывают в 416 раз больше, чем средний рабочий»1.

Характерная черта последнего времени – сверхвысокие оклады топ-менеджеров в США и некоторых других развитых странах. В печать, преодолевая «святой» прежде принцип невмешательства в сферы личной жизни и достатка индивидов, все чаще проникают персонифицированные данные о «чрезмерных» доходах высокопоставленных лиц. Приведем один из таких примеров. Л.Эллисон из компании «Орэйд» за 2001 год имел годовой заработок 706 млн. долл., что составляет 58,8 млн. долл. в месяц, или 13,7 млн. в неделю. Заработная плата Л.Герстнера из компании IBM в том же году составила 127 млн. долл., Р.Фалда из компании «Лиман бразерс» – 105 млн., Д.Макдоналда из «Сайентифик Атланта» – 79,9 млн. долл.2

Можно говорить о процессе общего усиления наступления со стороны крупного капитала и правительств, все более зависящих от него, на социальные права рядового населения. Показательные материалы на этот счет приводят Г.-П.Мартин и Х.Шуманн в книге «Западня глобализации: атака на процветание и демократию» (М.:Альпина, 2001). В развитых странах, несмотря на устоявшуюся демократию при выборах в парламенты, депутаты не считают нужным отчитываться перед избирателями. В свою очередь, компании стремятся к меньшей прозрачности, а политики хотят меньше зависеть от воли избирателей. Граждане в США и Западной Европе только потакают им в их устремлениях, слабо участвуя в выборах и референдумах. Во многом такое бездействие объясняется тем, что на смену доктрине государства благосостояния и социальной ответственности бизнеса пришла идеология открытой глобальной конкуренции, когда главное – это эффективность. «Крайним» в издержках новой глобальной системы координат становится средний класс. Сегодня работающий немец в реальном исчислении зарабатывает меньше, чем 20 лет назад. Причем если в 70-е годы женщина могла сидеть дома и воспитывать детей, то сегодня и ей приходится искать работу. Все это, по мнению авторов упомянутой книги, приводит к новой поляризации общества на слой высокообеспеченных профессионалов и всех остальных в пропорции 20:80. Это общество заведомого неравенства, где каждый пятый имеет столько, сколько остальные четверо вместе взятые. Мартин и Шуманн подчеркивают, что речь не идет о теории золотого миллиарда или борьбе Севера и Юга: раскол по схеме 20:80 делит даже общество развитых стран.3

Таким образом, господствующая на сегодня модель общества усиливает дифференциацию населения как в международном, так и во внутристрановом разрезах. На этом базируется существующиее толкование социально-экономического развития, так что понятие «прогресса» задается логикой того меньшинства, которое выигрывает от углубления разделения мира по принципу богатства.

Устойчивость такого общества зависит от того, в какой степени происходящее расслоение будет продолжать считаться относительно «справедливым». Со стороны центров силы есть возможность дозировать информацию и в определенной мере манипулировать сознанием управляемой массы. Вместе с тем, эти возможности в эпоху информационного бума и повышения уровня общей культуры в обществе имеют свои границы.

В высокоразвитых странах с учетом достигнутого уже высокого уровня жизни среднего класса, составляющего большинство, происходящее расслоение едва ли в обозримой перспективе приведет к конфликтам в форме восстаний. На революционные выступления, как известно, способен идти социальный слой, которому нечего терять (кроме «своих цепей», как говаривали марксисты). И для подготовки таких выступлений нужна хорошо организованная политическая сила.

Скорее всего, достаточно сильные разломы на почве социально-экономической дифференциации будут проявляться на уровне глобальных отношений. Это может принимать форму конфликтов «цивилизаций» и религиозных противоречий, либо инициироваться привлекательными для масс лозунгами, обозначающими врага. Таковыми сегодня выступают мотивы движений «антиглобализма» или «антиамериканизма». Перерастание их в революции и вооруженные конфликты ни к чему хорошему для человечества не приведет. Но и надежды на длительное сдерживание протестных настроений большинства со стороны центров социально-экономической и политической силы также не продуктивны и беспочвенны.

1 Уткин А.И. Упомянутое соч. С. 155.

2 Экономист. 2002. № 12. С. 60 (со ссылкой на Financial Times, 2002.30.07).

3 Эксперт. 2001. № 43. С. 96.

Пространство поиска вариантов

Выходы из нынешнего обострения ситуации с нашей точки зрения возможны лишь при изменении границ, в которых пролегает поиск вариантов будущего для человечества. Поле этих поисков должно расшириться за пределы мотиваций рационально-экономического человека, сформировавшего своим опытом модель западного капитализма. Поведение, базирующееся на принципе методологического индивидуализма и предполагающее жесткую конкуренцию вплоть до уничтожения соперника и практическую неограниченность внешних ресурсов, является двигателем экономического развития только до определенного своего предела. Данный предел впервые остро обозначили основатели «римского клуба». Сегодня он из книжных упражнений выходит на поверхность жизни людей и почти каждодневно начинает порождать противоречия, проявляющиеся в самых различных формах в разных частях мира. Попытки преодоления этих противоречий способами, ориентированными на сохранение любой ценой порядка, комфортного западному экономическому человеку, во многих случаях еще являются относительно результативными, но они обозначают и принципиальные пределы возможных действий.

Необходимо расширение пространства экспериментального моделирования по выявлению вариантов хозяйственно-политической жизни в условиях существенно сужающейся базы естественных ресурсов. Должен быть учтен исторический опыт разных отрядов человечества, особенно стран с более богатым культурно-историческим наследием, чем достояние американо-европейской модернизационной системы периода капитализма. В исторической памяти народов Индии, Китая, Мексики, России, других стран и регионов мира не могли не сохраниться образы и навыки, отражающие культуру и тип жизни далеких предков. Они могут при соприкосновении с острыми потребностями нашего времени самым неожиданным образом воплотиться в новых подходах к экономике и жизни. Несмотря на универсализацию за последние два столетия многих сторон духовной жизни и быта народов под влиянием агрессивной вестернизации в мире устойчиво сохраняются различные оригинальные мировозренческие пространства, в том числе различные религии. Поэтому не случайным было появление на определенном этапе идеи диалога и взаимодействия разных цивилизаций. Ее свежесть и привлекательность сегодня как бы увяли, но это произошло не вследствие какой-то несостоятельности идеи, а под влиянием давления наиболее влиятельных сил мира, не заинтересованных в ослаблении лидирующей роли развитого Запада.

Выдвигая проблему новых подходов к перспективной экономической и социальной политике, нет необходимости отвергать то, что уже наработано опытом и закреплено в традиционной науке. Это в полной мере относится и к достоянию, сформированному развитием западной, американо-европейской цивилизацией. Опыт хозяйствования и социального управления в рамках стран развитого капитализма насыщен приемами и формами, достойными всемерного развития и распространения. Диалог и взаимодействие подразумевает равноправие всех осуществляющих это цивилизаций.

Наиболее сложной проблемой является согласие в ориентирах будущего. Само признание равных претензий народов на свое место под солнцем было бы в процессе диалога актом чрезвычайной важности. Но несмотря на самоочевидность и даже банальность такой постановки вопроса именно она является камнем преткновения. Длительность периода жизни ведущих стран по принципу методологического индивидуализма с ориентацией на максимизацию прибыли настолько захватил мироощущение, что какие-либо перспективы перемен в этой плоскости кажутся для многих катастрофой. Не замечается либо игнорируется, что после перехода экономических отношений в стадию глобализации и при достижении почти предельной нагрузки на ресурсы планеты дальнейшее пестование методологического индивидуализма само становится катастрофичным. Необходимо немалое мужество всей мировой элиты, чтобы продвинуться в признании этой истины.

Приемы высокоэффективной организации работы при осуществлении конкретных проектов, отработанные практикой капиталистического хозяйствования, составляют базу для управленческих отношений в самых различных областях. Они имеют универсальную ценность в смысле применимости в любой социальной среде, когда речь идет о достижении целей наиболее результативным путем, то есть минимизируя удельные затраты ресурсов и максимизируя производительность. Достижение согласия в мировом сообществе в конкретизации социально-экономических целей развития на будущее, имея в виду не просто максимизацию прибыли, а и социально-экологическую результативность в долгосрочном аспекте, думается, может создать основу для перехода к новой институциональной системе мирового и национального хозяйствования.