Траектории экономических трансформаций — Часть 1. Предпосылки и ход трансформаций в России

Аннотация

Рубеж между вторым и третьим тысячелетиями остро обозначил новые, исключительно сложные противоречия во взаимоотношениях экономики, общества и природы. Их разрешение требует серьезных преобразований в сложившихся экономических и социальных системах. На перекрестии новых решений первыми оказались Россия и другие постсоциалистические страны, вступившие с начала 90-х годов в системные экономические трансформации. О чем говорит уже пройденный на этом направлении путь? Как он соотносится с мировыми тенденциями, противоречиями и прогнозами? Должны ли и по каким траекториям трансформироваться экономики других стран мира с учетом явлений глобализации? Каковы оптимальные траектории дальнейших трансформационных процессов в России?

Об этом и многих других насущных проблемах рассуждает автор этой книги, д.э.н., профессор В.И.Кушлин, хорошо знакомый многим читателям экономической литературы ученый по злободневным статьям, монографиям, учебникам.

Книга базируется на обобщении обширной литературы, статистических материалов и, что особенно важно, личных непосредственных впечатлений автора от поведения высоких государственных структур как в период трансформаций, так и задолго до распада СССР.

Книга будет полезна как научным, так и практическим работникам, занимающимся и интересующимся стратегическими проблемами современной экономики. Она будет интересна не только специалистам, а и широкому кругу читателей, которым небезразличны перспективы нашей страны и тенденции мировой экономики. Многие разделы книги могут быть использованы в учебном процессе студентами и аспирантами вузов, обучающимися по экономическим специальностям.

Введение

Современная мировая экономика – сложное сочетание транснациональных структур и национальных хозяйственных систем разного масштаба и уровня. Многое говорит об усилившейся взаимозависимости хозяйственных систем в мире и динамизме экономических и социально-политических изменений. Но как бы ни менялись экономические взаимодействия в мире, большинство людей судит о них по тому, что происходит в своей родной стране. Народы России, как и народы ряда других стран, оказались в последнем десятилетии ХХ века вовлеченными в весьма чувствительные для них преобразования, которые захватили прежде всего экономику и через это – все области жизни людей. Эти преобразования были инициированы сознательными действиями наиболее активных представителей элиты стран и молчаливо поддержаны народом. Они изначально обрели характер целенаправленных изменений в экономической системе, поэтому стало уместно говорить о политике экономических трансформаций.

Хотя эти трансформационные процессы стартовали давно, и о них написаны уже горы литературы, осмысление происходящего не только не выглядит завершенным, а с каждым шагом от старого к иному рождает все больше вопросов, не получающих объяснений. Среди таких вопросов и непосредственно будничные, прагматичные, касающиеся жизни людей сегодня и завтра, и концептуальные, мировоззренческие, относящиеся к пониманию движущих сил и закономерностей качественных и количественных изменений в экономике и обществе.

В центре внимания по праву оказываются изменения в экономической системе, коими задаются и иные качественные признаки общества. При их исследовании важно условиться о принципиальных подходах, связанных с пониманием общего и особенного. Поскольку экономические трансформации происходили в истории стран и народов неоднократно, возникает естественное желание воспользоваться фактами истории и их систематизациями в литературе для выведения законов экономических трансформаций, применимых к сегодняшнему времени. Такой подход не может исключаться, но не может и превращаться в основной метод анализа. Трансформации экономической системы, развернувшиеся сегодня в России и других постсоциалистических странах, невозможно по содержанию и последствиям подогнать под аналоги в прошлом. Они по-настоящему уникальны и требуют подхода к ним во всей сложной конкретности. Нужно учесть и весьма сложные взаимоотношения процессов трансформации в странах постсоциалистической зоны с остальными блоками мировой экономики. Эти внешние блоки влияют на постсоциалистические страны сильнее, чем в прошлом и не обязательно позитивно. Все более противоречивое развитие событий в мировом хозяйстве, в том числе и в системе экономик стран всегда казавшихся стабильными, рождает ожидания серьезных трансформаций в них самих по не вполне ясным траекториям.

Эти соображения предопределили наш подход к избранной теме экономических трансформаций. Речь будет идти о содержании и способах преобразования экономики России как об особо сложном явлении, не вписывающемся в некие известные схемы, но одновременно как о процессе, являющемся частью противоречивых экономических и социально-политических трансформаций во всем мире.

При анализе столь сложных трансформационных явлений неизбежно возникает вопрос об их причинах и следствиях, о реальных (и скрытых) целях, о траекториях продвижения к ним.

Слово «траектории» в заголовке настоящей книги несколько символично. Оно обозначает необходимость движения экономических систем всех стран к новым состояниям в целях преодоления глобальных противоречий и вместе с тем подчеркивает ограниченность управленческих воздействий на эти продвижения. Не случайно понятие «траектории» берется здесь во множественном числе. Я исходил из того, что путей трансформирования экономики в каждой стране великое множество, причем конечные пункты каждой из траекторий также не однозначны, а многовариантны. Достигаемые экономическими трансформациями цели проясняются и конкретизируются только в ходе практики трансформаций. Значит, анализ траекторий трансформаций должен вмещать в себя и постоянное уточнение содержания трансформаций, их целей.

Практически сегодня при оценке трансформаций экономики в России руководствуются их сопоставлениями с положением дел в развитых странах Запада. Но насколько данный ориентир может служить объективным критерием социально-экономического прогресса, уверенного ответа нет на сегодня ни у кого.

С некоторых пор стало аксиомой, что наиболее эффективная экономика – это экономика рыночного типа, т.е. базирующаяся на принципах саморегулирования, на автоматических законах спроса и предложения, на индивидуальном интересе как двигателе развития. Утверждению аксиоматичности этой истины способствовала многолетняя практика динамичного развития экономик стран капиталистического Запада на фоне остального мира. Правда, при этом остался вне осмысления вопрос цены этой «результативности», связанный с уникальными условиями потребления потенциала мировых ресурсов внутри «образцовых» стран. Тем не менее, практически все отклонения от господства принципов англо-саксонского рынка будь то патриархальные хозяйства, командные экономики, коллективные или социалистические системы хозяйствования остались в историческом прошлом и считаются проигравшими соперничество рыночному капиталистическому хозяйству. Отсюда и вытекал сделанный в последнем десятилетии второго тысячелетия выбор путей трансформации экономических систем стран социалистического лагеря.

Именно процессы радикальных преобразований экономических систем в странах постсоветской и постсоциалистической зоны дали повод и базу для специальной разработки в литературе особой категории – «экономическая трансформация» или просто «трансформация».2 В течении последнего десятилетия выпущено несколько публикаций, в которых тема экономических трансформаций выводится на уровень теоретических обобщений1. Делаются попытки выделить некие общие для длительной истории человечества законы экономических трансформаций. Но стремление к универсализации при описании законов развития чревато генерацией заблуждений. Вероятность таких исходов высока, если теоретизирования на тему экономических трансформаций начинают идти по пути логического анализа понятий или сопоставления явлений похожих друг на друга по форме, но на самом деле, возможно, и не однопорядковых.

В предлагаемой читателю книге внимание сосредотачивается на осмыслении конкретных процессов трансформирования экономических систем на рубеже второго и третьего тысячелетий, которые стартовали в бывших соцстранах на основе сознательных действий элиты общества. Их объективная причина – в необходимости установления экономических институтов, обеспечивающих более высокую эффективность хозяйствования и рост благосостояния народов. Однако на практике провозглашенные замыслы реформ оказались во многом нереализованными. Ряд противоречий прежней экономики, например, невосприимчивость к научно-техническому прогрессу (НТП), утяжеление структуры, а также социальные проблемы еще более обострились. Более того, по прошествии 10-15 лет содержание и траектории начатых трансформаций во многих странах сегодня не выглядят вполне предсказуемыми. Необъяснимо большим и длительным оказался экономический спад. Велика образовавшаяся дистанция между сильно выигравшими от реформ (меньшинством) и явно проигравшими – большинством людей.

В условиях явной разнонаправленности интересов сложившихся социальных групп трудно рассчитывать на совпадение оценок результативности экономических трансформаций среди различных слоев общества. Число недовольных трансформациями весьма велико, причем многие склонны критиковать эти процессы на концептуальном уровне. Для этого есть основания, поскольку образцы, взятые для подражания – экономические системы высокоразвитых стран – по многим качествам сильнее чем ранее дискредитируют себя. Под влиянием обострения противоречий усиливается неуверенность в своем будущем у народов ранее благополучных стран. Участились локальные и международные финансово-экономические кризисы. В полном смысле обанкротились некоторые респектабельные концепции перехода к рыночной экономике, разработанные международными институтами на базе классических схем для развивающихся стран и государств с переходной экономикой. Яркий пример – повсеместная отрицательная результативность трансформационных программ, сформированных на основе так называемого «Вашингтонского консенсуса».

С отказом от альтернативного капитализму устройства экономики, кажется, устраняются все системные преграды для установления гомогенности экономического пространства на всей Планете и для гармоничного социально-экономического развития мира по накатанной колее. Между тем, последнее именно «кажется». На самом деле проявляются все нарастающие противоречия, связанные с неравномерностью экономического развития, борьбой за ограниченные ресурсы, новыми масштабами и качеством структурных перемен в глобальном мире.

Всемирно известный философ и социолог Элвин Тоффлер утверждает, что «недавние сдвиги в Восточной Европе и Советском Союзе – лишь мелкие перестрелки по сравнению с глобальной битвой за власть, ждущей нас впереди. И конкуренция между Соединенными Штатами, Европой и Японией еще не достигла своего апогея».3

Развитие событий в мире уже в первые годы третьего тысячелетия показало неожиданные и очень жесткие конфликтные ситуации, проявившиеся на «благополучных» пространствах Европы и Америки, не говоря уж о Ближнем Востоке и Африке.

Но пока в литературе тема борьбы за власть, затронутая Э. Тоффлером, отражает ту сторону противоречий настоящего и будущего, которая замыкается на интересы и стиль жизни наиболее высокоразвитых стран мира. Остальная часть мира в рассуждениях присутствует только как общий фон, как условие реализации стратегий высокоразвитых стран. Такая акцентация исследований – типичный признак трудов современных ученых-обществоведов, обитающих на Западе: видимо, она отражает устойчивые приоритеты мышления, которые исключают проявление глубокого интереса к потребностям народов, не попавших в «золотой миллиард». Между тем, будущие процессы в мире не сводимы к отношениям между США, Европой и Японией (при всей их значимости). Могут возникать самые неожиданные повороты в мировых процессах, которые определятся характером развития и разрешения противоречий между Севером и Югом, между Западом и Востоком, между транснациональными корпорациями (ТНК) и остальными субъектами мира, между религиями и т.д. Этот пласт экономических и политических отношений ждет своего многостороннего анализа.

До сих пор почти нет научных проработок, касающихся содержания и траекторий возможных трансформаций экономических систем, сложившихся в высокоразвитых странах. Большинство исследователей и политиков предпочитают думать, что всё и далее в этих странах будет идти по ранее проторенному пути. Однако, с учетом реальных тенденций надежд на подобные сценарии остается все меньше.

В данном контексте материалы об экономических трансформациях в постсоциалистических странах, особенно, аналитические и оценочные материалы о такой масштабной и по настоящему комплексной стране как Россия обретают все большую значимость. Они важны как для нахождения правильных решений, касающихся исходов начатых экспериментов и судеб сотен миллионов проживающих на данных территориях людей, так и для исключения ошибок «зазнайства» со стороны стратегов общемирового масштаба. Так уж случилось, что ход истории создал уникальный испытательный полигон на пространстве бывшего СССР и бывшего СЭВ. Это соображение является базовым при формировании замысла книги, предлагаемой вниманию читателя.

Книга строится на материалах по экономике на пространстве бывшего Советского Союза и, прежде всего, на материалах России. Этот акцент обусловлен, во-первых, личной заинтересованностью автора, как гражданина своей страны, во-вторых, наличием у автора непосредственных впечатлений от поведения высоких государственных структур как в период трансформаций, так и задолго до распада СССР. В-третьих, автор исходит из того, что именно постсоветские (особенно российские) трансформации обладают на сегодня достаточно представительной фактологической базой для того, чтобы делать и более широкие обобщения по поводу гипотез о будущем экономических преобразований в мире. И геополитическое положение объекта изучения (СССР, Россия), и масштабы явлений, наблюдавшихся здесь в ходе экономических трансформаций, дают основания для оценок глобального плана.

Немаловажным обстоятельством, предопределяющим выбор вектора экономической политики в конкретных странах и в мире в целом, является соотношение сил функционирующих научно-экономических школ. Поэтому в меру возможности при рассмотрении главных тем экономических трансформаций в России и в мире в книге прослеживаются влияющие на реальную жизнь изменения в контурах экономической мысли. Такой анализ направляется автором на определение научной базы осуществления дальнейших экономических трансформаций в России наиболее эффективным для страны путем.


1 Именно с таким названием Всемирным банком с 1990 года начал выпускаться на нескольких языках специальный периодический бюллетень – «Transition», призванный освещать опыт и проблемы радикальных экономических реформ в странах с переходной экономикой.

2 См., например: Любимцева С.В. Трансформация экономических систем. М.:Экономистъ. 2003; Минакер П.А. Системные трансформации в экономике. Владивосток: Дальнаука. 2001; Монахова Л.И. Трансформация планового хозяйства в рыночное в условиях глобализации. М.: Экономистъ. 2003; Ольсевич Ю. Трансформация хозяйственных систем. М.:Ин-т экономики РАН. 1994.

3 Тоффлер Э. Метаморфозы власти: Пер. с англ. М.:ООО «Издательство АСТ». 2002. С. 16.

Часть 1. Предпосылки и ход трансформаций в России

Глава 1. Рубеж тысячелетий – необходимость смены вех

Трансформационные процессы в России и других ныне постсоциалистических странах стартовали и развернулись тогда, когда мир высокоразвитых стран, казалось, несется на всех парусах вперед и идеальным образом воплощает явление социально-экономического прогресса. Однако интеллектуалы мира на рубеже второго и третьего тысячелетий все чаще заговорили об ощущениях тупиковости того пути, который базируется на эволюции вековой системы капиталистического хозяйства. Поводом для этого стали участившиеся экономические и финансовые кризисы в различных частях мирового хозяйства, обострение противоречий между конкурирующими центрами экономической динамики в том числе между традиционными союзниками внутри блока высокоразвитых стран, появление принципиально новых процессов и форм в глобальной экономике, не находящих объяснения в рамках привычных научно-экономических концепций, нарастание угроз энергетического (и вообще ресурсного) дефицита, отсутствие гармонии между промышленным развитием и сохранностью среды обитания человека, неравномерность научно-технического прогресса (НТП) и неоднозначность его последствий для разных стран и социальных слоев.

Известный философов Жан Бодрийяр, профессор социологии Парижского университета, выразил это лаконично: «Мы движемся с нарастающей скоростью, но не знаем куда»1.


1 Эксперт. 2002. № 17. С. 65.

Локальный узел всеобщих противоречий

Обострение противоречий в социально-экономическом развитии в последней четверти ХХ века проявилось во всех странах и регионах мира, но не одновременно и с различной интенсивностью. Несмотря на подстегивающее влияние глобализации, обеспечившей значительную фору странам, сосредоточившим на своих территориях потенциал транснационального капитала, мировая экономика не ускорила, а даже замедлила свой ход. Среднегодовые приросты валового внутреннего продукта (ВВП) в мире снизились с 3,1% в 1980-1990 гг. до 2,0% в 1990-1995 гг. Это, разумеется, еще ничего не говорит в качественном смысле, но обнаруживает тенденцию.

Назовем ряд более конкретных в социальном смысле негативных процессов, отмечаемых международными экспертами. Прежде всего, налицо углубление неравенства в мире. Средние доходы в 20-ти богатейших странах ныне в 37 раз больше, чем в 20-ти беднейших. Этот разрыв за последние 40 лет удвоился, главным образом по причине медленного роста в беднейших странах. Сходные явления углубления неравенства наблюдаются внутри многих стран. Все более серьезным деструктивным фактором становятся участившиеся конфликтные ситуации. В 1990-е годы в конфликты, главным образом гражданские было вовлечено более половины беднейших стран. Результатом стали огромные потери, сводящие на нет элементы прогресса и оставляющие в наследство разрушения и недоверие, подрывающее будущие возможности. Резко обострились взаимоотношения природы и общества. Загрязнение воздушной среды во многих странах достигло критических масштабов. Увеличивается дефицит пресной воды: треть мирового населения живет в странах, уже испытывающих некоторый или значительный недостаток воды. С начала 1950-х гг. почти 2 млн. га земли (23% всех пахотных и пастбищных земель, лесных и вводно-болотных угодий мира) были подвержены деградации. Существенными темпами идет обезлесение земли (например, с I960 г. уничтожена пятая часть всех тропических лесов). По многим аспектам наблюдается исчезновение биологического разнообразия.1

Названные и многие другие проблемы остро заявили о себе, конечно, неодномоментно. Довольно трудно назвать конкретные годы их кризисной эскалации как невозможно зафиксировать и точные годы инициирования крупных корректирующих шагов правительств или международных организаций. Нельзя, однако, не заметить, что период усиления озабоченности в мире новыми проблемами совпал с вызреванием и развертыванием коренных трансформаций экономических систем в ряде развивающихся стран и стран, именуемых с некоторых пор «странами с переходной экономикой». Можно утверждать, что активные действия со стороны институтов мирового сообщества по преодолению обострившихся проблем были асимметричными, они обрели характер исправления ситуации преимущественно среди тех, кто не попал в «мейнстрим», кто отстал в области НТП и социального развития от лидеров.

Россия и другие страны, составлявшие социалистическую систему, одними из первых в мире обозначили самые очевидные экономические противоречия. Они рельефно проявились в кризисе экстенсивного пути экономического развития, неспособность свернуть с которого на более адекватную дорогу интенсивного типа расширенного воспроизводства стала камнем преткновения стран советского блока. И не случайно с середины 70-х годов в СССР (и в структурировавшей этот союз России), в других социалистических странах заговорили об опасностях, связанных со снижением темпов экономического роста. Из таблицы 1.1 видно, что между 1980 и 1990 годами и без того не столь внушительная доля России в мировом ВВП (если сравнивать, например, с США или Японией) снизилась до 2,7%. Доля других ведущих стран восточноевропейского блока в мировом ВВП в 1990 г. упала до величины меньшей 1%.

Таблица 1.1

Доли России, восточноевропейских и некоторых других стран в мировом ВВП в 1980 и 1990 гг.2

1990 г. 1980 г.

доля в %

к ВВП мира

объем ВВП, млн. долл. доля в %

к ВВП мира

Весь мир 21390644 100 100
Россия 579068 2,71 3,8*
Страны Восточной Европы 203643 0,95 1,69*
Болгария 20726 0,10 0,19
Венгрия 33056 0,15 0,21
Польша 61197 0,29 0,64
Румыния 38299 0,18 0,27*
Чехия 34880 0,16 0,27
Словакия 15485 0,07 0,12*
США 5554100 26,0 25,15
Япония 2970043 13,9 9,84
Китай 354644 1,66 1,87
Индия 322737 1,51 1,6

* расчетно с использованием дефлятора

Глядя на таблицу, мы одновременно замечаем происходившее некоторое повышение квоты в производстве мирового ВВП в США и Японии. Доли Китая и Индии в это период несколько снизились, однако в последующие годы происходило устойчивое повышение экономического веса этих стран.

Таблица 1.2

Среднегодовые темпы прироста экспорта и импорта в мире в целом и по группам стран (в %, текущие цены)3

Группы стран годы
1960-1970 1970-1980 1980-1990
Экспорт
Мир в целом 9,4 20,4 5,5
Развитые страны 10,1 18,9 6,9
Развивающиеся страны 7,0 25,8 3,4
Страны с переходной экономикой 8,9 17,6 0,9
Импорт
Мир в целом 9,3 20,1 5,7
Развитые страны 10,3 19,7 6,1
Развивающиеся страны 5,7 22,9 5,8
Страны с переходной экономикой 8,4 17,7 1,5

Весьма наглядно противоречивый ход событий в экономике социалистических стран иллюстрируется параметрами экспорта и импорта. Из таблицы 1.2 видно, что в 1980-1990 гг. среднегодовые темпы прироста экспорта и импорта по странам с переходной экономикой4 опустились до символических величин – соответственно 0,9 и 1,5%. Вместе с тем при рассмотрении трех последовательных периодов (1960-1970, 1970-1980 и 1980-1990 гг.) характер динамики показателя среднегодовых приростов экспорта и импорта в странах с переходной экономикой вполне идентичен соответствующим процессам в развитых и развивающихся странах. Однако, вопиющим было падение среднегодовых темпов прироста экспорта с 17,6% в 1970-1980 до 0,9% в 1980-1990 гг.

По данным таблицы 1.3 можно проследить, как быстро понижалась доля в мировом экспорте стран с переходной экономикой, в особенности стран Восточной Европы в период после 1970 г.

Таблица 1.3

Изменение доли (в %) групп стран в мировом экспорте5

(текущие цены, фоб)

1960 г. 1970 г. 1980 г. 1990г.
Мировой экспорт, всего 100 100 100 100
Развитые страны 66,9 71,6 63,4 71,7
Развивающиеся страны 22,8 18,6 28,8 23,5
Страны с переходной экономикой 10,3 9,9 7,9 5,0
СССР 4,4 4,1 3,8 3,0
Восточная Европа 7,6 5,8 4,0 2,0

В условиях явственного обострения проблемы эффективности в хозяйствах социалистических стран, понижения их экономического веса в мировой экономике и с учетом повышенного желания среди элиты этих стран побыстрее изменить ситуацию, начатые здесь активные трансформации экономики оказались в центре общемировых поисков новых решений. Концептуальная доминанта в программах трансформаций свелась к формированию и стимулированию рыночных предпринимательских сил по образцу США и других высокоразвитых западных стран.

Трансформации как системные преобразования в экономике и государственном устройстве по-разному разворачивались в различных странах и регионах. Кое-где, например, в Польше или республиках Советской Прибалтики на первый план выступили политические процессы и требования, вслед за которыми только и пошли радикальные экономические реформы. В других случаях, как, скажем, в Венгрии процесс экономических реформ в рыночном направлении далеко продвинулся еще в недрах прошлой, социалистической системы и развивался в значительной мере эволюционно. И уж совсем эволюционно без разрушения политической системы трансформации развивались в Китае. Так или иначе, основным содержанием и мотивом преобразований и реформ стало формирование рыночной экономики как базы приобщения к ценностям и стилю жизни высокоразвитых стран Запада.

Совокупность трансформационных процессов в постсоциалистических странах предстает перед наблюдателем, взявшимся за их осмысление, как социально-политический сдвиг, аналогов которому в истории не было. Но, тем не менее, исследователь должен уметь приподняться над бездной событий, иначе будет теряться вектор объективности.

Преодолевая эйфорию, свойственную старту рыночных реформ, нельзя сегодня не признать, что развернувшиеся в постсоциалистической части мира трансформации сочетают в себе противоречивые качества: уникальность размаха, с одной стороны, и концептуальную традиционность, с другой. Действительно, пространственные масштабы этих трансформаций впечатляют: они захватывают, по меньшей мере, пятую часть Земли. Они начали осуществляться по принципу едва ли не одномоментного изменения прежней экономической системы, но идут, за исключением нюансов, в разных странах почти по единому в концептуальном отношении сценарию. В сущности, трансформации предстают революционными только для стран, где они происходят, а в более широком смысле они более чем эволюционны, поскольку работают по замыслу не на разрушение, а на упрочение господствующей традиционной экономической системы.

Признание данного вывода имеет серьезное методологическое значение для понимания истоков и движущих сил трансформаций в постсоциалистических странах. Они инициированы и движутся не только противоречиями, накопившимися внутри социалистической системы, но в неменьшей степени приближением тупика в эволюционировании высокоразвитого мира по традиционной траектории.

«Порядок, сформировавшийся в послевоенные годы, «порядок ХХ века», разрушается на всей планете, а не только в бывшем Советском Союзе», — заметил незадолго до своей кончины выдающийся мыслитель Н.Н.Моисеев. «И наше русское представление о будущем, и прежде всего о будущем России, не может быть сколь-нибудь правильным, если национальный внутренний кризис мы станем рассматривать лишь как наш собственный, вне тех общих процессов глобального развития, которые наглядно свидетельствуют об общепланетарном неблагополучии»6.

Это общепланетарное неблагополучие побуждает высокоразвитые страны – наиболее активную и сильную часть мира – использовать все средства для преодоления наметившихся противоречий исходя из своего понимания «прогресса». И далеко не второстепенное место среди предпринимаемых действий отводится использованию процессов целенаправленной адаптации пространства постсоциалистических стран – пространства, которое не входило прежде в зону их прямого влияния, – к задачам такого «прогресса». Отсюда и активность внешних консультантов в России и других странах трансформационной зоны. Но ведь разрабатываемые при их определяющей роли концепции и программы в сегодняшних координатах глобализации мировой экономики в принципе не могут быть беспристрастными. Они на практике построены в значительной степени на интересах разрабатывающей стороны и лишь постольку, поскольку на интересах тех стран, которые взялись за их реализацию на своей территории.

Таким образом, в концепциях и составе движущих сил процессов экономических трансформаций в России и подобных ей странах значительный «удельный вес» занимают интересы внешнего порядка. Признание этого обстоятельства побуждает более тщательно оценивать причины неоднозначного для реформирующих себя стран исхода рекомендуемых программами мероприятий. В российской практике противоречия осуществляемых трансформаций аналитики официального круга обычно истолковывают как следствие отступлений от намеченного идеального курса, как «непоследовательность в реализации программы реформ». Но как быть, когда эта программа лишь в некоторой степени соответствует интересам народа страны, а в значительной мере работает либо на ложные ориентиры «прогресса», либо на интересы конкурентов?

Если не вполне доброкачественны модельные образцы, которым решили следовать в ходе трансформаций, то не является ли логичным вначале убедиться в корректности целей и содержания реформационных программ, оценить степень их соответствия интересам народа своей страны. Только на базе такой непрерывно осуществляемой верификации можно правильно решать вопросы адекватности реализационных усилий выдвинутым целям реформ. Такая непрерывная обратная связь между замыслом и результатом является кроме всего прочего гарантом сохранения уверенности в реформационных действиях, предотвращения возможных необратимых разочарований в обществе относительно самой идеи системных трансформаций. Все это в еще большей степени должно нас укреплять во мнении, что всестороннее изучение смысла назревших трансформаций в экономике и обществе, а также траекторий их оптимального осуществления надолго останутся центральной проблемой обществоведения.

1 Доклад о мировом развитии 2003 года. Устойчивое развитие в меняющемся мире. Преобразование институтов, рост и качество жизни. /Пер. с англ. М.: Изд-во «Весь Мир». 2003. С. 2-3.

2 Составлена по данным: Доклад о мировом развитии 2003 года. Устойчивое развитие в меняющемся мире. Преобразование институтов, рост и качество жизни. /Пер. с англ. Всемирный банк. М.: Изд-во «Весь Мир». 2003. С. 318-319; Отчет о мировом развитии 1997. Всемирный банк. /Пер. с англ. М: Агентство экономической информации «Прайм-ТАСС». 1997. С. 270-271.

3 По данным: Устинов И.Н. Мировая торговля. Статистическо-аналитический справочник. М.: Экономика. 2000. С. 26-27.

4 Использование понятия «страны с переходной экономикой» применительно к периодам ранее 1990 года весьма условно и допустимо лишь с учетом последующих трансформационных процессов в социалистических странах. Согласно методологии МВФ к странам с переходной экономикой обычно относят республики бывшего СССР и Югославии, Болгарию, Венгрию, Польшу, Словакию, Румынию, Чехию, Монголию.

5 Устинов И.Н. Мировая торговля. Статистическо-аналитический справочник. М.: Экономика. 2000. С. 32.

6 Моисеев Н.Н. Как далеко до завтрашнего дня… Свободные размышления. 1917-1993. М.:Изд-во МНЭПУ. 1997. С. 251.

Эволюция подходов к переменам

Экономические реформы, наполняемые рыночным компонентом, в нашей стране стартовали задолго до распада СССР и социалистической системы. Еще Н.С. Хрущев в 1955-1956 гг. задал ритм перетряскам советской системы. Хотя инициированные им реформы были в своей основе административными и даже волюнтаристскими, они в определенной степени заложили возможность включения рыночных механизмов. Новое качество поисков (хотя бы уже в мировозренческом смысле) появилось со стартом рыночных реформ, связываемых с именем А.Н.Косыгина (1965 г.), а также в результате ряда попыток экономических и политических реформ в Чехословакии, Венгрии, Польше.

Если говорить о Советском Союзе периода второй трети ХХ века, то частота реформационных инициатив выглядит синхронной с нарастанием трудностей в социально-экономическом развитии. Соответственно, в 90-х годах старт рыночных трансформаций был обусловлен необходимостью разрешения огромного числа фундаментальных противоречий внутри социалистической экономики. Однако, понять движущие силы и факторы этих трансформаций все же невозможно только на базе анализа внутрисистемных противоречий. Необходимо обращение и к противоречивому ходу процессов на общемировом пространстве.

Середина ХХ века характеризуется многими позитивными изменениями в мире, сулившими значительные надежды. Особое место при этом занимает комплекс явлений, которые обрели в то время титул комплексной научно-технической революции (НТР). В исследование этой НТР с энтузиазмом включились философы, экономисты, социологи, системотехники во всем мире. Обращение к темам НТР сильно изменило не только экономику, но и мироощущения. Перспективы ускорения социально-экономического развития на поприще НТР увидели и в развитых капиталистических странах, и в стане социалистических стран во главе с СССР. Модернизационное направление экономического развития было логическим откликом на обстановку того времени. На этой почве сложилась в качестве вполне серьезного и долговременного направления концепция «соревнования двух систем». Это соревнование обрело на некоторое время довольно конструктивный характер. По этой проблеме стали собираться научные конференции международного характера, были изданы довольно серьезные труды. Возникла и получила мощную разработку концепция конвергенции капитализма и социализма.

Примечательно, что идеи конвергенции зародилась на западной почве, и среди ее разработчиков были не только объективистские фигуры, такие как Питирим Сорокин или Дж. Гэлбрейт, а и явно идеологически ангажированные против социализма и СССР фигуры типа З. Бжезинского. Уже это обстоятельство подтверждает вывод, что вопрос соревнования двух социально-экономических систем в то время отнюдь не был надуманным, и его исходы были предметом серьезной озабоченности влиятельных сил на Западе.

В СССР и других странах возникли тогда надежды на объективное присутствие в недрах социалистической системы неких серьезных преимуществ в сфере развертывания НТР. По проблематике соединения достижений НТР с преимуществами социализма были развернуты исследования (в которые включился тогда с искренними намерениями и автор этих строк) и написаны книги и статьи. Свод «преимуществ» такого рода был в этих работах многопланово вычленен и охарактеризован. Но он оказался гипотетическим и не проявился на практике. Можно утверждать, что несбывшиеся надежды на «преимущества» социализма в сфере НТР оказались ключевым фактором быстрого обострения многих экономических противоречий в СССР и в социалистической системе в целом.

Длительное мирное сосуществование и соревнование двух мировых систем означало для СССР принятие напряженных усилий по поддержанию военного паритета с США (и НАТО), для чего были жизненно необходимы гонка вооружений и безусловный приоритет оборонно-космического комплекса во всей экономической политике. Это устойчиво поддерживало относительно высокий тонус науки в стране, но, с другой стороны, создало сложнейшие структурные перекосы в экономике и обществе и подготовило истощение экономической системы СССР. Во многом это истощение стало следствием экстенсивности процессов расширенного воспроизводства в сложившейся структуре отраслей, неспособности советской системы откликнуться на вызовы инновационного развития.

Вместе с тем длительный период реального соперничества социализма (во главе с СССР) и капитализма (во главе с США) и присущий ему несомненный прогресс в СССР по целому ряду направлений – прорыв в космос, развитие ядерных технологий, индустрия современных вооружений, высокий класс системы образования и культуры, общедоступность многих социальных услуг и др. – оказал свое влияние и на мир капитализма. Он был вынужден реагировать на возросшую цену социальных компонентов в глазах масс своих народов. Во многом из этих смен общественных настроений проистекало появление на Западе концепций «социального рыночного хозяйства», «общества потребления», «государства благосостояния» и т.п.

Данные концепции оказали влияние на практическую политику правительств большинства развитых стран, особенно в период непосредственно после Второй Мировой войны. В значительной степени они послужили также активизации помощи со стороны Запада в адрес слаборазвитых стран. Но триумф этих идей оказался недолговечным, поскольку расширение количества желающих жить по законам общества потребления довольно скоро обнажило коренные противоречия, связанные с ограниченностью природных ресурсов на Земле.

Реакцией на ускоренное потребление природных ресурсов, вызывавшееся задачами роста производства и массового благосостояния, стало формирование общественных движений, направленных на ограничение индустриального развития и экономического роста. Особую известность получила деятельность в рамках так называемого «Римского клуба», сформулировавшего твердую общественно-научную позицию относительно «пределов экономического роста».

Логическим продолжением этой линии явилось также выдвижение концепции постиндустриального общества, поставившей в центр социально-экономического развития факторы науки, инноваций, интеллектуальной деятельности человека. В литературе стали активно развиваться идеи формирования «экономики, базирующейся на знаниях». Данная концепция хорошо укладывается в обозначившуюся тенденцию глобализации мировой экономики, которая характеризуется вытеснением многих элементов собственно материального производства (особенно грязных производств) с территории высокоразвитых стран на периферию мировой экономики, в менее развитые страны. Вытеснение «экономики фабричных труб» (по Э.Тоффлеру) открыло простор для «экономики, базирующейся на знаниях» и для постиндустриального общества, но только в определенных частях мирового хозяйства. Материальное производство от этого не исчезало, а лишь перемещалось на иные пространства. Поэтому тезис об «экономике, базирующейся на знаниях» не может трактоваться как абсолютная мировая тенденция. Ему изначально уготовлены границы, замыкающиеся на экономические интересы высокоразвитых стран.

Э.Тоффлер фундаментально раскрывший в своей книге «Шок будущего» принципиально новое место фактора науки и знаний в экономике и общество, одновременно затронул и новые властные функции этого фактора. В книге «Метаморфозы власти» он рассмотрел, как на разных этапах три главных компонента – знание, насилие, богатство и взаимоотношения между ними определяли власть в обществе. На стадии постиндустриального общества именно знания, по его данным, становятся определяющим фактором власти. В этой связи Э.Тоффлер приводит «пророческое» замечание Уинстона Черчилля, который как-то сказал, что «империи будущего – это империи интеллекта». Сегодня это стало правдой, пишет Э.Тоффлер1.

Как видим, один из стратегов господства капиталистического хозяйства издавна обратил внимание на потенциал имперских функций порядка, базирующегося на интеллекте (на знаниях). Стало быть, постиндустриальная концепция прогресса совсем не исключает, а предполагает простор для усиления эксплуатации со стороны одной части мирового сообщества других его частей. Непонимание этого щекотливого обстоятельства затушевывает объективные границы, присущие распространению концепции экономики, базирующейся на знаниях. Во всяком случае, нельзя не замечать, что на нынешнем этапе ее утверждение сопровождается все более жестким разделением мира в социально-экономическом смысле на высокоразвитую и слаборазвитую части. Вместе с тем, осуществление политики извлечения односторонних преимуществ из обладания потенциалом знаний – далеко не абсолютная тенденция.

Информатизация экономики и общества, охватившая мир с некоторых пор, создает одновременно и предпосылки реализации власти сильных над слабыми, и предпосылки выравнивания стран и регионов по социально-экономическому уровню. Меняются радикальным образом многие технологические процессы в промышленности и связи, в торговле и финансах. Сетевые структуры, дополнившие матрицы вертикальных и горизонтальных отношений, в одной стороны, усложняют траектории управленческих импульсов, делают неявными субъекты управления и тем ослабляют сопротивление нажиму со стороны управляемых, а, с другой стороны, позволяют в недрах управляемой массы формировать и реализовывать действия, компенсирующие и предотвращающие их подчинение центрам силы.

Таким образом, тенденция широкой информатизации общества на базе сетевых технологий подводит к возможности устранения основ многовекового беспроблемного разделения мира на элиту и плебеев. Управлять безграмотными и неосведомленными – это одна технология, управлять же массами, имеющими уже широкий доступ к информации, в том числе и к информации о том, кто и как их эксплуатирует, — это проблема качественно иного типа. «Обратные связи» в этих условиях способны превращаться в мощную силу, противодействующую амбициям претендентов на абсолютное лидирование в мире.

1 Тоффлер Э. Упом. Соч. С. 30-38.

Ресурсный дефицит – перекрестие трансформаций

Рубеж между вторым и третьим тысячелетиями предстал перед человечеством чередой достижений и кризисов, порождаемых неравномерностью доступа к природным и прежде всего к энергетическим ресурсам. Именно энергетическая проблема вышла в последнюю четверть ХХ века на первый план среди всех мировых проблем. Разработки ученых и анализ конкретной практики показывают, что уровень и качество жизни населения, масштабы производства ВВП на душу населения, устойчиво коррелируют с уровнем потребления в соответствующих странах энергии на душу населения. Связь между этими параметрами непростая, нелинейная, она в значительной мере зависит от структуры экономики страны, ее территории и природно-климатических условий. Но одно можно утверждать уверенно: все высокоразвитые страны ориентируются на высокие уровни душевого потребления энергии. Это характерно не только для стран с низкими температурами зимы, таких как Норвегия, Канада, Финляндия, но и, естественно, для США, а также Австралии, Бельгии, Швеции и др.

Если брать США, страну с далеко не холодным климатом и ориентирующуюся не на преимущественное развитие сырьевых отраслей, то они, тем не менее, в совокупности не только потребляют, но и добывают энергоресурсов больше, чем Россия. Любопытны данные по 2000 году, приводимые А.Э.Конторовичем в одном из публичных аналитических докладов. По нефти США на тот период добывали 495 млн. тонн условного топлива (тут), а Россия 459, потребляли же они 1256 млн. тут, а Россия – только 173 млн. тут. По углю добыча в США составляла 799, а в России – 166, потребление, соответственно, — 790 и 158 млн. тут. Только по производству (добыче) газа Россия была впереди США – 672 и 639 млн. тут, но при этом потребление газа в США составляло – 753 млн. тут, тогда как в России – только 434 млн. тут. Вплоть до 1991 года, как следует из материалов упомянутого автора, Россия устойчиво развивалась (по характеру связи уровня энергопотребления и динамики ВВП) в русле общемировых тенденций, но в результате развала СССР и вызванного этим экономического кризиса она, по выражению А.Э.Конторовича, «описала своеобразную петлю гистерезиса». И с траектории развития, свойственной развитым странам, Россия за десять лет реформ «решительно перешла на траекторию самых отсталых стран, в которых рост энергопотребления никак не сказывается на росте ВВП».

Повышение энергооснащенности жизни в развитых странах вызвала такой рост добычи энергоресурсов, который вступил в противоречие с устойчивостью экосистемы Земли. И сегодня – это уже характерный знак пределов эволюции прежней (и в особенности западной) экономической системы. Образовалась исключительно сложная ситуация, когда развивающиеся и постсоциалистические страны пытаются подтягиваться к траекториям экономики развитых стран, что невозможно без существенного наращивания энергопотребления. Но на эту (а может и большую) «дельту» энергоресурсов в не меньшей степени претендуют и высокоразвитые страны, поскольку поддержание сложившегося стиля жизни этого требует. Земля же не сможет выдержать одновременного развития указанных устремлений.

Возможность преодоления инерции

Проблема объективной ограниченности природного потенциала и недостаточности энергоресурсов для распространения стиля жизни высокоразвитых стран на всех жителей Планеты постоянно прячется за другими проблемами, периодически выходящими на поверхность, хотя именно она является концентрированным выражением содержания тупиковости пути, навязываемого человечеству инерцией однажды сложившегося опыта в группе стран, имевших до сих пор возможность перемалывать в производстве и потреблении подавляющую часть совокупных ресурсов мира.

Пропорция 80 к 20 уже многие годы характеризует распределение совокупных ресурсов между ареалами богатых и бедных (между высокоразвитыми странами и остальным миром), тогда как по количеству проживающего населения пропорция между ними противоположна и выглядит как 20% к 80%. Данное соотношение вроде бы всем известно, но не считается фундаментальной причиной того тупика, к которому подошел мир.

В условиях исчерпания экстенсивных возможностей роста внутри социалистических стран проблемы, накалившие в них социально-политическую обстановку в 80-х годах ХХ века были восприняты в массах и истолкованы выдвинувшимися политиками исключительно в ключе пороков, присущих экономической и политической системе социализма. Данные пороки действительно были и раздражали общество. Их требовалось преодолеть. Но взгляд на ситуацию по крупному оказался поверхностным. Под влиянием этого обстоятельства начавшаяся перестройка экономической и политической системы пошла по упрощенному, хотя и казавшемуся логичным пути – по пути копирования порядков, сложившихся в развитых странах, и фактически дело свелось к адаптационному встраиванию в систему капитализма, окружавшую социалистические страны.

В России проблемы и противоречия внешней среды немедленно подавили собою внутристрановые потребности. В данном контексте не выглядит случайным, что российские трансформации обернулись ускоренным выходом на мировой рынок только одного сектора советской экономики – нефтегазового, что еще более усугубилось в пореформенной России. Удельный вес поставок на экспорт в добыче нефти достиг в России в 2002 г. 47% и газа – 31%, тогда как из СССР в 1990 г. вывозилось 19% нефти и 13% газа. Быстрое включение энергетических ресурсов России в баланс мировых дефицитов стало непосредственным откликом на ключевые потребности внешней среды. Но это способствовало и импорту в страну тяжелого букета глубинных противоречий мирового хозяйства. И они стали незримым спутником мотиваций, направлявших трансформационные процессы.

Данные процессы незаметно для многих внутри страны оказались во власти более мощных экономических интересов. Эти интересы внешне представлялись равновесно-рыночными, но на самом деле отражали скрытый расклад сил в новой конфигурации глобального мира. Происходило усиление подчинения энергопотоков потребностям высокоразвитых стран. В общемировом плане внутри этой тенденции обнаруживается вполне объяснимая мотивация поведения ключевых субъектов высокоразвитых стран, обусловленная надеждами на продолжение привычного эволюционного развития мировой (западной) экономики посредством осуществления в ряде «недостаточно рыночных» стран трансформаций, похожих на системную революцию.

С учетом осознания всех этих подспудных механизмов внутри переходных стран, а в России в особенности, не может не возникать желание вычленить в принятых программах системных трансформаций те компоненты, которые не имеют непосредственного отношения к служению национальным интересам. Они прежде, чем будут отвергнуты должны быть, конечно, проанализированы с позиций соответствия общемировым интересам, потому что Россия – немалая частица в потенциале мира. Но в нынешних условиях России при коррекциях программ приоритет не может не принадлежать целям и задачам, соответствующим национальным интересам.

Международные экономические отношения при всех новациях времен глобализации по-прежнему базируются на конкуренции, в том числе межстрановой. И хотя вышеотмеченные нарастающие противоречия в экономическом устройстве мира объективно требуют новых поворотов в отношениях всех агентов с тем, чтобы они базировались в большей мере на конструктивном сотрудничестве и даже на альтруизме, реально сейчас успехи стран в области экономики могут обеспечиваться только жесткой настроенностью на свою конкурентоспособность и последовательной борьбой за свои национальные интересы. Альтруизм в экономических отношениях не может внедряться на какой-то одной экономической площадке мира, его освоение требует трудного переосмысления мировоззренческих подходов во всем мировом сообществе.

На данном конкретном этапе российский вклад в становление новых экономических взаимоотношений в мире не может не базироваться на более наступательной национальной экономической стратегии. Поэтому экономическая политика России не может быть далее пассивной и подражательской. В ней объективно должны присутствовать в возрастающей степени мотивации нашего общества, определяемые собственным видением будущего страны и мира.

Во-первых, нужно усиливать концептуальное влияние на мировые представления о будущем, способствуя утверждению той, пока еще завуалированной, истины, что трансформировать экономику и образ жизни придется не только странам «с переходной экономикой» и развивающимся странам, а и нынешнему пространству «стран золотого миллиарда». А для того, чтобы такое концептуальное влияние оказывать, нужен задел исследований, опирающихся на творческую практику.

В-вторых, в ходе трансформаций собственной экономики России крайне важно усиливать компоненту реального успеха, распространяющегося на все российское общество. В этом плане обозначенная сегодня Президентом страны В.В.Путиным линия на ускорение темпов экономического роста способна выступить мощным катализатором движения вперед. И здесь очень важным моментом является назревший переход к новому качеству экономического роста, опирающемуся на научно-инновационные факторы.

У человечества, в сущности, кроме науки и знаний нет другого надежного ресурса, на который можно рассчитывать как на спасительный компонент в политике устойчивого социально-экономического развития. Только совокупное знание, обобщающее опыт всех землян, может обеспечить нахождение удовлетворительных ответов на обостряющиеся проблемы мироздания, подсказать приемлемые пути трансформации экономики как отдельных стран, так и мира в целом.

«Радикальные инновации – главный рычаг трансформации общества», – утверждают и агументированно раскрывают в недавно вышедшей в свет многоплановой книге по проблемам долгосрочной стратегии России Б.Н. Кузык и Ю.В. Яковец.1

Весь прошлый опыт говорит, что наша страна наиболее динамично развивалась тогда, когда были сильны интеграционные тенденции на ее обширной территории и поощрялось творческое начало в человеческой деятельности. Поэтому наука и ученые традиционно были на достаточно высоком месте в нашем обществе. И сегодня в России, несмотря на колоссальные утраты в научно-техническом потенциале в ходе первых лет реформ, по-прежнему имеются все предпосылки для развития экономики по наукоемкому пути. Например, по такому показателю, как количество ученых и инженеров в сфере НИОКР на миллион жителей Россия находится на одном уровне с США и опережает Германию, Францию и Великобританию, не говоря уж об огромном отрыве от Польши, Китая, Индии.

Развитие, опирающееся на приоритетность инновационных подходов, это основной путь необходимого сегодня самоутверждения России в мире. Но это и способ коррекции тупиковых ветвей развития, на которые под влиянием тенденций прошлого готовы сбиваться значительные части человеческого общества.

Итак, в дальнейшем мировом развитии многое будет зависеть от того, как сложатся далее трансформационные процессы, начатые в постсоциалистических странах. Это важно не только для большого массива народов, проживающего на их территориях. Опыт данных трансформаций должен также прояснить отношение к траекториям изменений в экономических системах глобального мира в целом. События 11 сентября 2002 г. в Нью-Йорке дали впечатляющий сигнал, что история не сможет далее пойти по тем традиционным вехам, которые выводятся из эволюционного пролонгирования путей экономики Х1Х и ХХ веков. Как будут выстроены удовлетворяющие человечество вехи будущего экономического и социального развития сегодня, наверное, не сможет однозначно ответить никто, но надо стремиться к раскрытию противоречивых мотиваций и возможностей настоящего времени.

1 Кузык Б.Н., Яковец Ю.В. Россия – 2050: стратегия инновационного прорыва. М.: ЗАО «Издательство «Экономика». 2004. Выделенная фраза – на с. 45.

Глава 2. Внутренние причины и внешний контур трансформаций в России

Трансформационные процессы, развернувшиеся со второй половины 80-х годов в СССР и в странах советского блока, рассмотрены и осмысливаются в литературе в различных их проявлениях и в разнообразных контекстах. Большой интерес вызвали критические и вместе с тем конструктивные обзоры тенденций в советской и постсоветской экономике в крупных монографиях, которые были подготовлены силами видных российских ученых экономистов, авторитет которых сложился в советское время и которые продолжали вести активную научно-исследовательскую жизнь в новых условиях.1 Ценная информация черпается из работ, содержащих взгляд на трансформационные процессы в России со стороны известных и многоопытных зарубежных ученых.2

Означает ли наличие столь авторитетных источников, что уже нет нужды будоражить прошлое? Разумеется, нет. Чем больше пройденный путь, тем выше цена обращений к разнообразным событиям, становящимся достоянием истории, если они освещаются свидетелями времени. Процесс «очищения» событий от наслоений, вызванных и политическими пристрастиями и ограниченностью информации весьма сложен. Ведь интерпретация сути событий всегда субъектна и сильно зависит от потребностей момента анализа. Один из самых сложных вопросов при этом состоит в упорядочении представлений, сделанных с диаметрально разных точек наблюдений: представлений, базирующихся на осмыслении внутренней логики событий, и представлений, вмещающих логику внешнего контура трансформационных процессов.

См.: Абалкин Л.И. Россия. Поиск самоопределения. М.:Наука. 2002; Боломолов О.Т. Моя летопись переходного времени. М.:Экономика. 2000; Лукинов И.И. Эволюция экономических систем. М.:ЗАО «Издательство «Экономика». 2002; Медведев В.А. Перед вызовами постиндустриализма: Взгляд на прошлое и будущее экономики России. М.:Альпина Паблишер. 2003; Путь в ХХI век: стратегические проблемы и перспективы российской экономики / Рук. авт. колл. Д.С.Львов. М.: ЗАО «Издательство «Экономика». 1999; Федоренко Н.П. Россия: уроки прошлого и лики будущего. М.:ЗАО «Издательство «Экономика». 2000 и др.

См., например: Реформы глазами американских и российских ученых /Под общ. ред. акад. О.Т. Богомолова. М.:Наука, 1996; Стиглиц Джозеф Ю. Глобализация: тревожные тенденции / Пер. с англ. и примеч. Г.Г.Пирогова. М.:Мысль. 2003.

Две группы причин трансформаций

Трансформации в России и других постсоциалистических странах были вызваны, как уже отмечалось, множеством причин. Однако, при анализе несколько недооценивается, на мой взгляд, разделение причин и факторов трансформаций на две большие группы, относящиеся, с одной стороны, к внутренним (внутристрановым) обстоятельствам и противоречиям и, с другой стороны, к условиям и факторам внешнего порядка.

Внутренние причины, обусловившие необходимость трансформации экономической системы России, определялись накопившимися противоречиями в самой стране, противоречиями, которые стали препятствовать развитию производительных сил на интенсивной основе и явно ограничивали рост благосостояния нации в соответствие с новыми условиями и социально обоснованными критериями.

Здесь особо нужно выделить социально-экономические факторы и противоречия, сложившиеся в связи с устойчивым изоляционизмом развития страны (СССР) относительно мирового сообщества. Такое состояние препятствовало свободе обмена идеями, серьезно обеднило мотивацию граждан и субъектов хозяйствования, исключив из нее долгосрочный предпринимательский интерес, идологизировало критерии развития экономики. Отсутствие соревновательности, склонность к застою, затратный характер экономики, господство экстенсивных ориентиров воспроизводства, заторможенность стимулов (мотиваций) к научно-технологическим инновациям, подмена реального дела в экономике имитацией результатов, подгоняемых под отчетно-плановые показатели, громозкость системы административно-идеологического управления и другие – все это порождало и нанизывало друг на друга многочисленные противоречия, требующие для своего разрешения радикальных изменений системного плана.

Внешние причины экономических трансформаций в свою очередь можно разделить на две большие группы.

В первую группу мы включаем те движущие силы изменений, которые определяются конкурентным положением страны относительно экономик других стран мира. Сопоставление тенденций во внешнем (кажущемся благополучным) мире с застойными тенденциями внутри страны явилось существенным источником мотиваций к изменениям экономической системы. Такие устремления в советском обществе особенно усилились после снятия во времена «перестройки» политических барьеров для разнообразных контактов с внешним миром, в том числе для массовых туристических и служебных поездок наших граждан в капиталистические страны. В практике последующих реформ данные мотивации, однако, свелись у нас к подражаниям внешнему миру и означали в основном стремление подлаживаться под него, и в меньшей степени желание соревноваться с динамичными странами.

Вторую группу внешних движущих сил институциональных трансформаций составляют проявления применительно к России и субъектам на ее территории особых экономическими и политическими интересов иных (прежде всего, высокоразвитых) стран и транснациональных хозяйствующих субъектов. В нашем обществе вовремя не оценили наличие таковых внешних интересов, противостоящих национальным интересам, и не сумели нейтрализовать их негативное влияние на свое развитие хотя бы ясными заявлениями о своих стратегических намерениях, не говоря уже о более четких действиях в практической политике в соответствии с выдвинутой стратегией.

Особенности критериев

Внутренняя потребность в обеспечении более эффективного хозяйствования и переводе экономики на всесторонне интенсивный, инновационный тип развития в сущности была и остается главной побудительной причиной преобразований экономической и социально-политической системы России. Поэтому вполне оправдано и далее сосредоточивать внимание в ходе реформ на проблемах внутрироссийских, на преодолении негативного наследия застойного прошлого, на формировании институциональной базы нового уровня. Коренным вопросом, от которого зависит при таком подходе отношение общества к проводимым реформам, является вопрос о соответствии реформационных действий базовому критерию, который бы отвечал долговременным интересам страны как целостного сообщества людей.

Этот базовый критерий крайне сложен для однозначного количественного выражения в каком-то одном или нескольких показателях. К тому же в динамическом плане он от периода к периоду видоизменяется, дополняется новыми параметрами или, наоборот, характеризуется снижением веса каких-то контролируемых величин. Но это не означает, что он неуловим или абсолютно субъективен. Критерий социально-экономического прогресса неизбежно ощущается и контролируется как обществом в целом, так и его отдельными индивидами, не зависимо от того, какие аналитические сводки предпочитает публиковать и контролировать официальная власть. Этот критерий в конечном итоге всегда замыкается на оценки обществом динамики производительных сил страны как фактора и условия устойчивого позитивного изменения уровня благосостояния нации.

Если признать данный вывод действительным и основополагающим для формирования стратегической политики страны, то появляется достаточно устойчивая, ясная и непротиворечивая методологическая база для анализа в единстве целей, факторов и условий эффективного социально-экономического развития, для правильного понимания движущих сил и задач экономических трансформаций.

По прошествии времени со старта реформ в России становится более очевидным, что при выборе путей трансформаций элита нашего общества не сумела проявить самостоятельности и поддалась на оценки, не вполне соответствующие объективному подходу.

Во-первых, само состояние экономики и общества было излишне драматизировано. На самом деле Россия во время страта реформ находилась далеко не в последнем эшелоне мировой экономики, хотя и отставала по большинству параметров, принятых в традиционном анализе, от США, Германии и подобных стран. По состоянию на 1987 г. ВВП России (в ценах по паритету покупательной способности) в расчете на душу населения составлял относительно уровня США 30,9%, тогда как аналогичные показатели были в ЮАР – 22,4%, Бразилии – 24,2, Турции – 20,4, Южной Корее – 27,3, Малайзии – 22,9, Египте – 14,3%. Ну а в самом нижнем эшелоне – странах «с низким уровнем дохода», по терминологии Всемирного банка, (например, в Эфиопии, Мозамбике, Танзании, Чаде) – душевой ВВП относительно США был порядка лишь 3%. То есть России совсем не нужно было сбиваться на соблазн начинать движение с нулевой отметки.

Во-вторых, акцент был сделан далеко не на самые ключевые проблемы, определявшие неудовлетворительные тенденции в СССР (России) в предреформенное время. Ставку делали на проблемы экономики в узком смысле слова и на преобразования институциональной базы, тогда как фундаментальные противоречия упирались в недостатки кадрового потенциала, образовательной системы, в антиинновационность хозяйствования. По состоянию на 1980 г. доля расходов на образование к ВВП в России была только 3,5%, при среднем показателе в мире – 3,9%, а в США – 6,7%, Швеции – 9, Японии – 5,8, Великобритании – 5,6%.

Таблица 2.1

Динамика валового внутреннего продукта и капитальных вложений по отдельным странам мира1

Среднегодовые приросты ВВВ, % Среднегодовые приросты валового объема внутренних капиталовложений, %
1980-1990 1990-1994 1990-2001 1980-1990 1990-1994
Китай 10,2 12,9 10,0 11,0 15,4
Индия 5,8 3,8 5,9 6,5 1,2
Малайзия 5,2 8,4 6,5 2,6 14,9
Сингапур 6,4 8,3 7,8 3,7 6,1
Индонезия 6.1 7,6 3,8 7,0 7,5
Израиль 3,5 6,2 5,1 2,1 12,2
Бразилия 2,7 2.2 2,8 0,2 1,8
Чили 4,1 7,5 6,4 9,6 12,9
Мексика 1,0 2,5 3,1 -3,1 6,5
Австралия 3,5 3,4 4,0 2,6 0,9
Германия 2,2 1,1 1,5 2,0 -1,8
Франция 2,4 0,8 1,8 2,8 -6,3
Япония 4,1 1,2 1,3 5,7 -0,4
США 3,0 2,5 3,5 3,4 4,1
Весь мир 3,1 1,8 2,7 3,7 ..

В третьих, избранные внешние «образцы», на базе которых происходило формирование национальной программы реформ, оказались неоправданно односторонними. Был проигнорирован опыт, обозначившийся в странах «незападного» ряда, таких как Китай, Индия, Малайзия и др. Между тем по объективным параметрам уже проявилось немало «нейтральных» стран, развивавшихся более динамично (см. табл. 2.1) и более сбалансировано в структурном смысле, чем, скажем, ведущие страны «семерки».

Многие их таких стран не стали пассивными фигурами в глобализационных процессах. Они не позволяли себе сбиваться на стиль сетований по поводу поведения «акул глобализации», а всеми будничными шагами в экономической политике стремились приобщаться к малейшим прогрессивным следствиям из этого для себя. Например, Китай, по оценкам некоторых экспертов с несомненной выгодой для себя (несмотря на некоторые издержки) реализует исходы глобализации2. По существу, и Япония сделала свои знаменитые рывки во время послевоенных модернизаций экономики за счет бурного впитывания достижений внешнего глобального развития, особенно в сфере НТП, управленческих технологий и т.п.

1 По данным: Отчет о мировом развитии – 1996. От плана к рынку. Всемирный банк. 1996. С. 272-273; Доклад о мировом развитии 2003 года. Устойчивое развитие в меняющемся мире. Преобразование институтов, рост и качество жизни. / Пер. с англ. М.: Изд-во «Весь Мир». 2003. С 242-243.

2 Сильвестров С. О глобальной модернизации миропорядка (тезисы) // Общество и экономика. 2004. № 3. С. 8.

Романтика внешней помощи

Сегодня все большему числу наблюдателей ясно, что за истекший период рыночных трансформаций Россия не столько приобрела, сколько потеряла в своем экономическом потенциале (далее мы более подробно на оценках этих плюсов и минусов остановимся). Понесенные утраты в значительной степени были обусловлены неспособностью аналитиков и политического руководства тех времен разобраться в соотношении внутренних и внешних побудительных факторов процесса трансформаций экономической системы и отсутствием воли у общества потребовать отчета у избранного руководства за действительную, соответствующую обозначенному выше критерию (а не мнимую) результативность проводимых трансформаций.

Внешние факторы трансформаций в России сыграли в ряде случаев на самом деле довольно коварную роль. Особенно это относится к той группе факторов, которая была обусловлена особыми экономическими и политическими интересами высокоразвитых стран и их крупных хозяйствующих субъектов, заложенными (иногда явно, а чаще скрытно) в разного рода рекомендации относительно реформ к России, в предоставляемые кредиты, внешнеэкономические сделки и др.

При этом хотелось бы однозначно заметить, что вытекающий из этого обстоятельства негатив в форме потерь и неэффективных исходов для России не может быть предъявлен как обвинение нашим внешним партнерам. Эти партнеры достойны уважения как по-настоящему разумные экономические и политические субъекты, проводящие свою политику, настойчиво выстраивающие ее в соответствии со своими экономическими интересами. Было бы странно для страны (или фирмы), давно живущей в условиях капиталистической конкуренции, если бы она больше заботилась в ходе своего поведения об интересах России либо о безразмерных «общечеловеческих ценностях», чем о своих собственных интересах.

Обвинения нужно предъявлять себе, всем гражданам страны за присущую выдвинувшейся элите легковесность, за отсутствие квалификации и опыта у наших руководителей, бизнесменов, за терпимость в обществе к тем, кто сумел воспользоваться неразберихой для организации «торговли» интересами нации в своих корыстных целях. Если уж общество согласилось вступить в реалии рыночных отношений, оно должно было потребовать от элиты и правительства выработки иммунитета от поведения России и ее представителей во внешних связях как слабого, зависимого партнера. Рынок нигде и никогда не пестовал слабых, он, по определению, должен их ставить в подчинение сильному или вообще уничтожать.

Длительный период мирного сосуществования стран с разным политическим устройством и с разными уровнями развития и отсутствие крупных конфликтов привели к иллюзиям относительно гармонии их взаимоотношений. Поэтому в России при старте рыночных реформ у многих было представление, что, например, Запад спит и видит то вожделенное будущее, когда Россия по завершении трансформаций социализма в капитализм вступит в дружественный альянс высокоразвитых стран как более мощная чем ранее сила. Почему-то соответствующим концептуалистам не приходило в голову, что эта мысль, мягко говоря, алогична, не соответствует нормальной психологии капиталистической конкуренции.

Конкурентные начала экономических и политических отношений в мире за годы мирного сосуществования и последующей глобализации при всех изменениях своей формы не ослабли, а обрели более стратегический характер. Острота конкурентной борьбы возросла уже по причинам резкого увеличения потребления энергоресурсов на душу населения в высокоразвитых и среднеразвитых странах и вышедшего на поверхность ощущения конечности запасов этих ресурсов. К тому же появились значительные технологические возможности у тех, кто располагает финансовыми и интеллектуальными преимуществами, влиять на позиции конкурентов путем инициирования сознательных кризисов. Такие попытки стали едва ли не нормой поведения сильных мира сего.

Для ослабления и ликвидации социалистического лагеря во главе с СССР и его экономической системы у западных стран были мощные мотивации. Ведь речь шла о главном на ту пору экономическом и политическом конкуренте. Осуществлению этой задачи Западу помогла идеологическая компонента, поскольку коммунистический (социалистический) строй уже в то время был в глазах массового обывателя представлен как основное сосредоточие «нецивилизованности», как «империя зла» и т.п. Это облегчило (через поощрение диссидентства и другие меры) формирование достаточно действенной по разрушительности государственного строя «пятой колонны» внутри СССР и других восточноевропейских стран. В последующем многим стало понятно, что цель подавления коммунизма как такового была вторичной, не самой главной. Коммунизм как идеология был развитому Западу уже не опасен. Основополагающее значение на самом деле имели задачи подавления нашей страны, как главного в ту пору центра экономической конкуренции и военного соперничества. Другую сторону этой направленности политики Запада составляла и перспектива выгодного приобщения к богатой ресурсной базе пространства СССР.

То, что от этого наиболее выиграла одна страна – США, превратившаяся из просто лидера Запада в единственную сверхдержаву мира, обнажилось не сразу. Но по прошествии некоторого времени стало очевидным, что на этой почве мир вступает в новую эру жестокой конкуренции. Это особенно обнажилось после ряда инициированных ТНК мировых и локальных финансовых кризисов, а также в результате формирования в Европе, а затем и в Азии серьезных центров противостояния американской финансово-экономической гегемонии. Евро стал очевидным конкурентом американского доллара как мировой валюты. В этом же качестве время от времени обозначала себя японская иена и даже гипотетическая азиатская валюта на базе китайского юаня.

Таким образом, сегодня имеется достаточно оснований, чтобы вычленить реальный смысл интересов тех кругов, которые были активнейшими проводниками идей, лежащих в основе западных вариантов трансформации экономики в России и в других постсоциалистических странах. Концептуальная ограниченность этих вариантов будет рассмотрена в последующих разделах книги. Здесь же нужно оттенить тот вывод, что эти внешние импульсы трансформации экономической и политической системы несли значительную долю заведомо разрушительных компонентов в плане их влияния на производительные силы и конкурентоспособность России.

Метаморфозы внутренних движущих сил

Отмеченное воздействие внешнего контура оказало значительное влияние и на структуру внутренних движущие силы трансформации экономической системы в России. В структуре интересов нашего общества заняли неподобающе большое место интересы небольших, но мощных – в силу экономической подпитки извне – групп людей. Действительные интересы всего российского общества были в значительной степени подмяты силой особых экономических интересов, исходивших из среды псевдопредпринимателей, которые возникли на особой почве, представлявшей смесь «комсомольского» и полукриминального менталитета. Причем такое специфическое предпринимательство стало завоевывать позиции в бизнесе в условиях, когда внутри нашей страны еще просто не могли появиться действенные институты нормальных рыночных отношений.

Изначально образовавшаяся структура экономических интересов сильно повлияла на дальнейшее изменение институтов в стране. Вектор этих интересов определился двумя крупными составляющими: во-первых, выходом на поверхность интересов теневой экономики с криминальной ориентацией обладателей этим капиталом, во-вторых, появлением слоя инициативных людей, быстро сориентировавшихся в новой ситуации и сумевших в обстановке «разгосударствления» экономики оказаться на гребне приватизации наиболее лакомых частей национального богатства. Среди этой последней группы выделялись союзы номенклатурных фигур прежней системы с инициативными выходцами из научно-творческой среды. Особенно активными на ниве не совсем чистой приватизации оказались некоторые представители бывшего комсомольского аппарата.

Эти структурные группы, слившиеся в своей корыстной мотивации с интересами внешних сил по ослаблению экономического потенциала бывшего советского блока, задали тон основным изменениям государственных и общественных институтов в России и многих других странах. Под их решающим влиянием формировался политический и экономический строй страны, а новая государственная машина в свою очередь стала во все большей мере служить именно своим создателям.

Многие исследователи, наблюдавшие за процессами институциональных трансформаций в России, полагали, что первоначальное распределение собственности на капитал при осуществлении реформ важно лишь в том смысле, что оно должно соответствовать частнокапиталистическому принципу, базироваться на индивидуалистической мотивации. Расчет был на то, что в соответствии с «теоремой Р. Коуза» через некоторое время в этом случае все возможные несправедливости первоначального накопления капитала устранятся сами собой.

Действительно, теорема Коуза в оригинальной ее версии утверждает следующее: «Перераспределение прав собственности происходит на основе рыночного механизма и ведет к увеличению стоимости произведенной продукции», следовательно, «окончательный результат перераспределения прав собственности не зависит от правового решения [относительно первоначальной спецификации прав собственности]»1. Однако, надо иметь в виду, что и сам Р. Коуз и его последователи и интерпретаторы в дальнейшем делали важные уточнения по поводу границ указанной теоремы. Подчеркивалось, что первоначальное распределение титулов собственности не имеет значения с точки зрения эффективности лишь «в условиях совершенной конкуренции» и «если трансакционные издержки пренебрежимо малы»2.

То, что эти последние условия далеки от действительности в реальной современной экономике, наверное, не требует пространных доказательств. Тем более уверенно следует утверждать, что предположения о «нулевых трансакционных издержках» или о наличии «свободной конкуренции» никак не соответствовали реалиям периода разворота рыночных преобразований в России. Асимметрия информации, используемой при принятии экономических решений разными агентами предпринимательского сословия, была в России вопиющей. Причастность к этой информации радикально зависела от близости экономических агентов к властным структурам и от «вложений средств в коррупцию». В этих условиях трансакционные издержки были отнюдь не нулевыми, а соизмеримыми с объемами конечного экономического продукта.

Нужно было бы оценить в трансакционном ключе и те затратные компоненты, которые вытекают из внешних усилий по трансформированию институтов в странах с переходной экономикой. Уровень внешних вложений в разных странах этой группы был на начальных этапах трансформаций различен. Особенно большими объемы внешней помощи были в таких странах как Венгрия, Польша, Чехия, Прибалтийские государства, ранее входившие в СССР, — Эстония, Литва, Латвия. Избирательный характер финансовой помощи трансформирующим себя странам говорит во многом сам за себя. Например, чистая официальная помощь, оказанная Польше от международных организаций, составила в 1998 г. – 876 млн. долл., в 1999 г. – 1186, в 2000 г. – 1396 млн. долл. Это самые большие суммы помощи по сравнению с тем, что получено другими странами Центральной Европы и Балтии. Например, три страны Балтии (Латвия, Литва, Эстония) вместе взятые получали в соответствующие годы — 323, 318 и 254 млн. долл.3 Если же говорить в этом плане об уровне официальной помощи России и таким странам из ранее входивших в СССР как Белоруссия или Молдавия, то он абсолютно символичен на фоне даже объемов помощи, оказанной упомянутым странам Балтии.

Кроме каналов «официальной помощи» существенное и разное внешнее влияние на процессы трансформаций в постсоциалистических странах оказывают «иностранные инвестиции», «прощенные» внешние кредиты и т.п. Характер использования этих ресурсов на цели трансформирования и модернизации экономик соответствующих стран решающим образом зависит от политики их правительств. В России так называемые иностранные инвестиции в позитивном ключе на реальную экономику почти не оказывали влияния. Они в значительной части представляли собой различного рода «системные» кредиты, которые либо латали нужды текущих бюджетов страны, либо по сложным каналам растекались, оседая в частных фондах непонятного социального назначения. Многие коммерческие кредиты были «связанными». К тому же объемы внешних инвестиций в Россию были не соизмеримы с масштабами страны, и они на порядок (и более) ниже, чем, например, внешние инвестиции в экономику Китая или даже Польши. Так, в 1994-1998 гг. Россия получила в качестве прямых внешних инвестиций 13,6 млрд. долл., в то время как Китай – 198 млрд. долл. Польша, по некоторым данным, за все время рыночных реформ получила от Запада в качестве различного рода инвестиций и воспомоществований порядка 450 млрд. долл4. Заметим, что внешние инвестиции, поступившие в упомянутые и многие другие реформирующие себя страны, были их правительствами (в отличие от России) на самом деле реализованы на пользу макроэкономическому развитию.

Настоящий бум иностранных инвестиций пережил и переживает Китай, что активно способствует поддержанию стабильно высоких темпов социально-экономического развития страны. Например, в 2003 г. (несмотря на деструктивное воздействие фактора атипичной пневмонии) прямые иностранные инвестиции в эту страну составляли 53,5 млрд. долл., в 2004 г. – около 60 и в 2010 г. ожидаются на уровне 100 млрд. долл. в год. А всего за годы движения к рыночной экономике Китай получил (в том числе от китайцев из-за рубежа), наверное, не менее полтриллиона долларов иностранных инвестиций.

Таким образом, внешние факторы экономических трансформаций имеют многоплановый потенциал, содержащий не только негативные, а и позитивные стороны. Поэтому совершенно неразумно (из-за опасностей отрицательных внешних воздействий или по другим причинам) отказываться от активного участия в мирохозяйственных связях. Преимущества, объективно присутствующие в международном разделении труда, могут и должны максимально использоваться в ходе трансформаций. Страна, исключившая себя из глобальной мировой экономики, оказалась бы вне современного инновационного потока и управленческого опыта. Но во всем, как давно установлено, нужна мера. Уменьшение влияния негатива внешних факторов трансформаций и усиление проявлений их позитивных сторон – объективно необходимая и вполне посильная для правительств стран с переходной экономикой задача даже во все более жестких тисках однополярной глобализации. Реализация таких возможностей зависит от конкретной политики в стране и социально-нравственного здоровья общества.

1 Coasc R. The Firm, the Market and the Law. Chicago, The University of Chicago Press. 1988. Р. 115, 158.

2 См.: Вопросы экономики. 2002. № 3. С. 138-141.

3 Статданные Комитета содействия развитию ОЭСЗ. Государственное управление в переходных экономиках. Институт открытого общества Весна 2002. С. 3.

4 См.: Российская бизнес-газета. 2001. 20 марта («Валютный дождь засушил польскую экономику»).

Глава 3. Экономический комплекс СССР: от роста к распаду

Сложные проблемы, с которыми столкнулся бывший Советский Союз и выделившиеся после его распада Россия и другие страны, трудный ход реформ в них сформировали в значительной части общества сугубо негативное отношение ко всему периоду советской истории, в том числе и к хозяйственным результатам, связываемым с 70-летним периодом социализма. Между тем, СССР даже по состоянию на 1985-1986 годы, когда началась горбачевская «перестройка» — предвестник рыночных реформ, — обладал экономическим потенциалом, с которым нельзя было не считаться в мире. Это было обеспечено высокими темпами роста производства в основных отраслях народного хозяйства за предшествующие годы. Экономика на территории СССР функционировала как единый (без преувеличений) народнохозяйственный комплекс, все части которого находились в пространстве разветвленной до деталей кооперации и подчинялись общему плану. При всех своих серьезных недостатках данная кооперация достаточно мощно скрепляла хозяйственные структуры страны в нацеленности на устойчивый экономический рост. Во внешнем измерении экономика страны и объективно, и субъективно представлялась как существенный фактор.

Характер экономического роста в СССР

В 1985 г. объем национального дохода в СССР достигал 66% (согласно официальной советской статистике) от уровня США. Продукция промышленности составляла свыше 80% и сельского хозяйства – 85% от показателей США. Объем годовых капитальных вложений характеризовался как 90% к уровню США. Несколько хуже выглядело сопоставление по параметрам эффективности хозяйствования. Производительность труда в промышленности была на протяжении ряда лет по данным ЦСУ СССР на уровне 55%, а в сельском хозяйстве – около 20% от США.1

Устойчиво высокие темпы экономического роста отличали советскую экономику от экономик многих других стран как в предвоенный (до 1941 г.), так и в послевоенный периоды. Произведенный национальный доход 1940 г. был в 5,1 раза выше, чем в 1928 г., а за период 1950-1985 гг. он увеличился в 10,2 раза.

Таблица 3.1.

Среднегодовые темпы прироста основных показателей развития экономики СССР и США (в процентах)2

1961-1986 1971-1975 1976-1980 1981-1985
СССР США СССР США СССР США СССР США
Национальный доход 5,5 3,1 5,7 2,2 4,3 3,4 3,6 2,4
Продукция промышленности 6,5 3,7 7,4 1,6 4,4 5,1 3,7 2,7
Продукция сельского хозяйства 2,2 1,5 0,8 2,5 1,6 1,6 2,1 2,9
Грузооборот всех видов транспорта 5,1 2,2 6,3 1,2 3,5 3,6 1,5 0,2
Капитальные вложения 5,6 3,7 6,8 1,2 3,3 5,4 3,5 4,0
Производительность общественного труда 4,7 1,8 4,5 0,5 3,3 1,8 3,1 2,9
Производительность труда в промышленности 4,5 2,7 6,0 2,3 3,2 3,1 3,1 2,2

Как видно из таблицы 3.1, по среднегодовым темпам прироста национального дохода, промышленного и сельскохозяйственного производства, капитальных вложений и некоторых других показателей между 1961 и 1985 годами СССР в основном опережал США. Вместе с тем, в разрезе представленных в таблице пятилетий по СССР заметна тенденция снижения темпов прироста практически всех экономических показателей.

Можно констатировать, что вплоть до 9-ой (1971-1975 гг.) пятилетки в СССР темпы экономического роста были в среднем достаточно высокими, на уровне не ниже 8-6% в год (см. таблицу 3.2).

Таблица 3.2

Среднегодовые экономические показатели СССР по пятилетиям

(прирост, в процентах)3

1961-

1965

1966-

1970

1971-

1975

1976-

1980

1981-

1985

1986-

1990

Валовой национальный продукт 4,8 3,7 2,4
Валовой общественный продукт 6,5 7,4 6,3 4,2 3,3 1,8
Произведенный национальный доход 6,5 7,8 5,7 4,3 3,2 1,3
Производственные основные фонды 9,6 8,1 8,7 7,4 6,4 4,8
Продукция промышленности 8,6 8,5 7,4 4,4 3,6 2,5
Продукция сельского хозяйства 2,2 3,9 2,5 1,7 1,0 1,9
Капитальные вложения 5,4 7,3 6,7 3,7 3,7 6,1
Производительность общественного труда 6,1 6,8 4,5 3,3 2,7 1,5
Реальные доходы на душу населения 3,6 5,9 4,4 3,4 2,1
Розничный товарооборот государственной и кооперативной торговли 6,0 8,2 6,3 4,4 2,6 5,3
Оборот внешней торговли 7,1 8,3 7,7 5,3 3,9 0,7

Этому способствовали высокие масштабы и темпы капитальных вложений в народное хозяйство, значительное и устойчивое в течение длительного времени наращивание производственного аппарата. Выше, чем в среднем по народному хозяйству были темпы роста производства в промышленности. Хотя непрерывно повышалась производительность общественного труда, экономический рост был скорее экстенсивным, чем интенсивным. Рост благосостояния населения страны явно отставал от темпов экономического роста.

1 См.: Народное хозяйство СССР за 70 лет. М.: Финансы и статистика. 1987. С. 13.

2 Народное хозяйство СССР за 70 лет. М.: Финансы и статистика. 1987. С. 654.

3 Народное хозяйство СССР за 70 лет. М.: Финансы и статистика. 1987. С. 51, Народное хозяйство в 1990 г. М.: Финансы и статистика. 1991. С. 8.

Симптомы стагнации

С 70-х годов обозначилась явственная тенденция снижения темпов роста таких показателей как реальные доходы на душу населения и розничный товарооборот государственной и кооперативной торговли. В период 12-ой пятилетки (1986-1990 гг.) впервые за многие годы страна столкнулась со снижением не только темпов, а и уровня благосостояния народа. Это было столь шокирующим, что правительство, замазывая сей факт, изъяло в 1986-1990 гг. из официальной статистики показатель «реальные доходы населения». Он был заменен показателем «денежные доходы населения», выглядевшим более пристойно вследствие незримого присутствия в нем начавшейся инфляции.

Ухудшение общей экономической динамики сказалось на ослаблении позиций страны во внешней торговле. Среднегодовые темпы прироста внешнеторгового оборота упали с 8,3% в 1966-1970 гг. до 0,7% в 1986-1990 гг.

Показательна динамика экономических параметров, сложившаяся в СССР в 1985-1990 гг. (см. таблицу 3.3).

Из сопоставления приведенных данных нетрудно заключить, что 1985 год был явным выражением экономической стагнации. Это подчеркивало назревшую необходимость серьезных перемен в экономике и обществе. Последующий 1986 год и частично 1987 год впитали в своих показателях попытки осуществить эти перемены, провозглашенные «перестройкой» и курсом Горбачева М.С. на «ускорение» социально-экономического развития. Были резко – до 8,3% в 1986 г. – повышены темпы прироста капиталовложений.

Таблица 3.3

Индексы основных экономических показателей СССР в 1985-1990 гг.

(в процентах к предыдущему году)1

1985 1986 1987 1988 1989 1990
Валовой национальный продукт 102,3 103,3 102,9 105,5 103 97,7
Валовой общественный продукт 102,4 103,3 102,6 103,5 101,9 98,0
Произведенный национальный доход 101,6 102,3 101,6 104,4 102,5 96,0
Производственные основные фонды 105,6 105,2 104,8 104,5 105,1 104,1
Продукция промышленности 103,4 104,4 103,8 103,9 101,7 98,8
Продукция сельского хозяйства 100,2 105,3 99,4 101,7 101,3 97,1
Капитальные вложения 103,0 108,4 105,6 106,2 104,7 100,6
Производительность общественного труда 101,3 102,1 101,5 104,8 102,3 97,0
Розничный товарооборот государственной и кооперативной торговли 102,1 100,4 101,1 106,9 108,4 110,3
Денежные доходы населения 103,7 103,6 103,9 109,2 113,1 116,9
Оборот внешней торговли 99,6 102,3 100,6 102,6 104,5 92,8

Несколько увеличились, в основном за счет вложений в машиностроение, темпы роста промышленности. Но затем эти намерения ускорения экономического развития выдохлись. 1990 год был завершен с абсолютным падением ВНП, промышленного и сельскохозяйственного производства, производительности общественного труда, оборота внешней торговли. И как бы в противовес этому в 1988-1990 гг. начал ускоренно расти оборот розничной торговли и денежные доходы населения, в чем воплотились растущие инфляционные тенденции и одновременно исчерпание идей «перестройки» и «ускорения», получающих вытеснение новыми лозунгами «социальной ориентации» экономики.

1 Народное хозяйство в 1990 г. – М.: Финансы и статистика, 1991, с. 7.

Замыслы и реалии перестройки

Период 1985-1990 гг. – весьма сложное и противоречивое для экономики страны время. Оно в политическом смысле задало ритм бурным назревшим переменам. Начало перестройки было окрашено эйфорией раскрепощения общества, и поэтому выдвижение стратегии «ускорения социально-экономического развития страны» выглядело совершенно естественным для того момента направлением. Взятый курс на подъем машиностроения, убыстрение НТП и структурных сдвигов, направленных на интенсификацию производства, был по задумке закономерным и, к тому же, опирался на истори­ческую уверенность правящей партии, привыкшей добиваться своих целей. Но, столкнувшись с первыми же трудностями, противоречиями начатого было поворота от экстенсивного к интенсивному типу хозяйствования, предполагающему качественно иной уровень экономического механизма и управления, руководство страны фактически стало без долгих поисков на путь импровизированного скольжения по поверхности, уходя от решения действительных проблем в сторону задач популистского типа, находящихся на самом виду у средств массовой информации.

Особенно разрушительное влияние оказала непоследовательность и поверхностность в выдвижении главных целей политики государства. Уже в 1986 г. почти сразу после объявленных решений по «ускорению научно-технического прогресса» и непродолжительной пропаганды этого направления появился другой лозунг, ориентирующий на «преодоление технократических подходов» в социально-экономической политике. Причем он преподносился так, что фактически дезавуировал ценность задач развертывания НТП и перехода к качественно новым технологиям. Одновременно стала усиленно пропагандироваться идея «социальной переориентации экономики», подчинения ее «человеческому фактору». Эта обоснованная в принципе и даже во многом запоздавшая постановка была далее доведена до примитивной крайности, смазавшей ранее начатые действия по переориентировке инвестиционной политики в направлении НТП.

Коварную роль сыграла выдвинувшаяся тогда идея регионального (республиканского) хозрасчета, завоевавшая особое расположение в республиках Советской Прибалтики. Она была использована для показа якобы значительных движущих сил экономического развития, раскрывающихся в случае отделения регионов (республик) от сковывающего их центра в самостоятельный контур. В этих целях активно муссировалась запущенная информация о «несправедливостях» в макроэкономическом обмене между Российской Федерацией и республиками Прибалтики. Особенно настойчиво проблема «эксплуатации со стороны РФ» выдвигалась в некоторых кругах Эстонии. Никакие данные официальной статистики на основе межотраслевых балансов, свидетельствующие об иных (противоположных эмоциональным выводам местных политиков) соотношениях ввоза и вывоза между Россией и Эстонией (другими республиками) не принимались в расчет. Такого рода настроения получили распространение и в ряде других союзных и автономных республик. Они в немалой степени способствовали последовавшему вскоре распаду СССР как целостного государства и как экономического комплекса.

Значительный и далеко идущий ущерб был вызван непродуманным выдвижением задач всеобщего поворота в политике к «общечеловеческим ценностям». Этот поворот, казалось бы логичный по своей сути, опять же был доведен до абсурда и превратил в итоге собственные коренные цели нашей конкретной страны в задачи второстепенные по сравнению с некими глобальными ценностями, свойственными абстрактному «цивилизованному» сообществу.

Об ошибках и опасностях подобного курса многие исследователи, в том числе и автор этих строк, писали в то время, но это не воспринималось политической элитой. Приведем в качестве примера наши констатации по поводу ситуации и экономической политики в стране, опубликованные в июне 1991 г.

На основе анализа динамики основных социально-экономических показателей мы тогда попытались вычленить те «этапные» причины, которые привели к эскалации кризиса в экономике. Одна из таких причин связана со структурно не выверенным инвести­ционным бумом 1986 г., когда произошел резкий рост капиталовложений в народное хозяйство в целом и в объекты производственного назначения, особенно в машиностроение. Бум этот оказался сугубо экстенсивным, несмот­ря на то, что был провозглашен курс на использование качественных факторов роста, на эффективное ускорение научно-технического прогресса. Такой существенный недостаток инвестиционной политики дополнился затем диспропорцией, вызванной непродуманной антиалкогольной кампа­нией, а также популистскими трактовками курса на социальную пере­ориентацию народного хозяйства и «преодоление технократических под­ходов» в экономике. Это, с одной стороны, послужило еще большему омертвлению производственных инвестиций в незавершенном строитель­стве объектов позавчерашнего технологического уровня, а с другой – подготовило условия для серьезной разбалансировки спроса и предложе­ния на потребительском рынке из-за резкого снижения поступления то­варов народного потребления (-10 млрд. руб.), сопровождаемого ро­стом (непокрытым ресурсами) денежных доходов в инвестиционном секторе.

Еще одним сосредоточением дисбалансов стал 1988 г., когда при­росты денежных доходов населения увеличились в 2,5 раза, а выпуск то­варов народного потребления – на 6,4%, но если не учитывать алкоголь­ные напитки, то только на 5%. Дефицит госбюджета достиг рекордного уровня (81 млрд. руб.), увеличившись против 1985 г. в 5,8 раза. В 1988 г. наблюдались высокие абсолютные приросты ВНП (50 млрд. руб. против 26 в 1987 г.) и произведенного национального дохода (31 против 12). Но за этим не стояли адекватные приросты физических величин продукта.

Характерна динамика производства в натуральном выражении по важнейшим позициям номенклатуры промышленной продукции, учиты­ваемым в ежемесячной отчетности (158 позиций). Если в 1986 г. наблю­дался их устойчивый рост, а в 1987 г. снижение выпуска затронуло часть изделий, главным образом машиностроения, то в 1988 г. произошел спад в производстве уже каждого пятого вида продукции, а в 1989 г. – почти половины ее важнейших видов. 1988 г. стал трамплином инфляции и эко­номического анархизма, что было обусловлено неудачными законами о предприятии и кооперации, необдуманной ломкой старых государствен­ных структур. Огромное деструктивное влияние оказало скоротечное снятие ранее существовавшего разграничения оборотов наличных и безналичных денег. Все это создало простор для эгоистических устремлений наи­более ловких в перераспределительных акциях руководителей предприятий и кооперати­вов, спекулятивных элементов.

Логика событий, подталкиваемая напором концепций экономическо­го романтизма и популизма, привела в 1990-1991 гг. к тому состоянию народного хозяйства, которое можно характеризовать как близкое к коллапсу. В 1990 г. произошло резкое переключение с плюсовой траек­тории на минусовую в производстве ВНП и национального дохода. Пре­высила критически допустимый уровень разбалансированность хозяйст­венных связей почти всех предприятий. Экономическая эффективность развития материально-технической базы народного хозяйства стала не просто падающей, а отрицательной.

Одна из серьезных причин всего этого – тенденция к разрушению государственности. Сложившаяся в 1989—1991 гг. экономическая реальность стала синтезом худших черт, присущих как централизованной мо­дели управления (ее громоздкость, помноженная на ликвидацию почти всех стимулов властного принуждения), так и рыночному способу взаи­модействия (атомистичность, перерастающая в анархию, бартерно-спекулятивный характер связей, монопольность продавца по отношению к покупателю).1

Автором указанной в сноске статьи подмечалось, что противоречия, ставшие предметом анализа, проистекали из того, что «главными ориентира­ми реформ стали формы, а не содержание экономического развития. Был потерян объективный критерий прогресса, замыкающийся на динамику производительных сил общества и удовлетворение материальных и ду­ховных потребностей населения».

1 Кушлин В. Государство в экономике: вчера, сегодня, завтра / Плановое хозяйство. 1991. № 6. С.5-6.

Коренной порок экономической системы

Можно утверждать, что коренной порок экономической системы, существовавшей долгое время в стране, был в ее неспособности преодолеть экстенсивные рамки экономического развития и включить в действие факторы интенсификации экономики, обусловленные коренными сдвигами после 50-х годов ХХ века в мировой науке, технологиях, управлении.

Сфера науки и инженерных разработок в стране, особенно по завершении Второй Мировой войны находилась в числе весьма привилегированных областей деятельности. Достаточно высокими (как видно из таблицы 3.4) были темпы роста вложений в науку.

Таблица 3.4

Некоторые показатели ресурсной базы развития экономики СССР1

Показатели 1956-

1960

1961-

1965

1966-

1970

1971-

1975

1976-

1980

1981-

1985

1. Расходы на науку, млрд. руб. 15,2 27,9 46,4 77,0 96,8 131,1
2. Капитальные вложения в народное хозяйство,* млрд. руб. 192,5 279,3 398,4 562,8 717,7 843,2
3. Наукооснащенность инвестиций (1:2), % 7,9 10,0 11,6 13,7 13,5 15,5
4. Ввод в действие основных фондов*, млрд. руб. 178,3 261,9 365,2 526,3 667,5 815,8
5. Обновление основных фондов**, % 55 52 50 50 45 40
6. Прирост произведенного национального дохода***, млрд. руб. 53 56 93 94 92 93
7. Эффективность капитальных вложений (6:2), руб/руб

0,275

0,201

0,233

0,167

0,128

0,110

8.

Индексы (в % к предыдущему пятилетию):

Расходов на науку

197,4

183,6

166,3

165,9

125,7

135,4

9. Капитальных вложений в народное хозяйство 187,1 145,1 142,6 141,2 127,5 117,5
10. Фондоотдачи по народному хозяйству**** 102,5 90,1 94,7 90,9 87,3 92,1

* В сопоставимых ценах

** Отношение величины ввода в действие основных фондов к среднегодовой стоимости основных вондов в народном хозяйстве за пятилетие

*** Рассчитано в ценах, действовавших в 1985 г.

**** Фондоотдача рассчитывалась как отношение среднегодовой величины произведенного национального дохода к среднегодовой величине основных производственных фондов

По уровню наукоемкости экономики СССР быстро достиг показателей, соизмеримых с наиболее развитыми странами мира. Даже накануне развала СССР в 1990 г. расходы на науку из государственного бюджета и других источников составляли 5% от национального дохода страны.

Суммарные расходы на науку из государственного бюджета и других источников за период 1986-1990 гг. в СССР были равны 153,3 млрд. руб., т.е. их рост относительно предыдущего пятилетия (1981-1985 гг.) составил 116,9%.

Нельзя не признать, что начальный период разворота в мире научно-технической революции (НТР) был и в нашей стране насыщен событиями, внушавшими ог­ромную веру в ее возможности. В СССР наблюдалось быстрое увеличение вложений средств в сферу науки. Если в 1950 г. расходы на науку в нашей стране составляли 1 млрд. руб., или менее 1,4% от произведенного национального дохода, то в 1960 г. – 3,9 млрд. руб. (2,7%), в 1970 г. – 11,7 млрд. руб. (4,0%). По относительной величине расходов на науку к национальному доходу уже в 70-х годах СССР сравнялся с США. Численность научных работников в Советском Союзе за 20 лет (с 1950 по 1970 г.) выросла в 5,7 раза, а их доля в об­щей численности рабочих и служащих в народном хозяйстве – с 0,4 до одного с лишним процента.

Произошедший, особенно в 60-х гг., значительный абсолютный и относительный рост ресурсных вложений в науку не привел, однако, к адекватному повышению ее вклада в народное хозяйство. Пре­образование производительных сил на базе научных открытий и изобретений и провозглашенная задача «соедине­ния достижений НТР с преимуществами социалистической системы хо­зяйства» оказались на практике делом гораздо более сложным, чем это виделось при теоретических размышлениях о будущем научно-техниче­ской революции. Не хватило настойчивости и целеустремленности в обес­печении эффективной материализации достижений НТР на уровне государственных программ, не было уделе­но должного внимания перенастройке на процесс ускорения научно-тех­нического прогресса инвестиционной политики. Хотя за каждую пятилет­ку основные фонды в народном хозяйстве в среднем обновлялись при­мерно наполовину (см. табл. 3.4), вовлечения в экономику средств труда принципиально нового научно-технического уровня в необходимых масштабах не происходило. В итоге от пятилетия к пятилетию (исключение составила восьмая пятилетка) наблюдалось снижение эффективности капитальных вложений в народное хозяйство. Прирост произведенного национального дохода в расчете на рубль капитальных вложений в один­надцатой пятилетке составил 11 коп., что в 2,1 раза ниже, чем в восьмой пятилетке, и в 2,5 раза – чем в шестой. Можно ли было тогда изменить такую тенденцию? В принципе да, если бы удалось органически соеди­нить инвестиционный процесс с научно-техническим прогрессом, превратить капитальные вложения в надежный проводник в народное хозяйство наиболее эффективных достижений науки и техники.2

Эти оценки были сделаны нами в политических условиях дореформенного периода. Они достаточно резки в своей критичности, но неизбежно еще несут отпечаток веры в способность страны исправить пороки системы в рамках эволюционных целенаправленных реформ.

1 Рассчитано по: Народное хозяйство СССР за 70 лет. М.: Финансы и статистика. 1987. С. 58-59, 67, 100-101, 103, 316, 327; Народное хозяйство СССР за 60 лет. М.: Финансы и статистика. 1977. С. 79-81, 654.

1 Кушлин В.В.И. Научно-техническая революция в СССР: история и современность / История СССР 1988. № 5 С. 11-12.

Надежды, заблуждения, нереализованные подходы

Осмысливая сегодня с учетом пройденного времени то, что мною как исследователем было написано в дотрансформационный период, приходится быть более критичным к самому себе. Да, в то время многие представления о нашей экономике и обществе у меня как и у ряда других ученых сложились под влиянием априорной веры в некие идеалы. К тому же, многие глубинные пороки общественно-экономической системы тогда были не вполне открыты исследователям из-за недостаточности доступа к информации. Казалось, что большинство недостатков хозяйствования в стране зависит от субъективных причин и устранимо при надлежащей корректировке политики властей. Была надежда на существование и действие общенациональных (общенародных) экономических интересов как главного фактора мотиваций поведения людей.

Во многих своих разработках я и некоторые другие экономисты исходили из возможности – путем рациональных преобразований хозяйственных структур и форм управления экономикой – выстраивания такой системы экономических интересов предприятий и объединений, которая будет соответствовать структуре долговременных потребностей общества. Это должно было бы в нашем представлении обеспечить устойчивую заинтересованность экономических субъектов в наилучшем (наиболее эффективном) удовлетворении потребностей общества и, соответственно, порождать и воспроизводить экономическую ответственность этих субъектов за степень удовлетворения потребностей общества.

Все это предполагало высокую степень демократичности общества, прозрачность предпринимательских устремлений и действий властей, широкие возможности общественного контроля. Механизм рыночной соревновательности (конкурентности) в поведении хозяйствующих субъектов, сориентированных на удовлетворение потребностей общества, мыслился при этом органически имманентным всей системе экономических отношений.

Из этих предпосылок вытекали предлагавшиеся решения по обеспечению социально перспективных (стратегических) подходов к воспроизводству технологической базы экономики, созданию условий для достижения наибольшего роста конечной эффективности хозяйства в процессе обновления производственного аппарата.1 Реализация таких подходов ориентировалась на механизмы оптимального экономического распределения ресурсов по агрегированным целям развития в рамках хозяйственных подразделений, специализирующихся на удовлетворении основных потребностей общества. Для этого предлагалось использовать детально проработанные новые методы блочно-модульного обновления производственного аппарата, предполагавшие органическую связь инвестиций в экономику с реализацией наиболее результативных научно-технологических нововведений.2

Все эти, как и многие другие заманчивые предложения не были реализованы, чему есть множество причин. Нужно, во-первых, признать, что при разработке предложений были неоправданно завышены надежды на возможности познания на уровне центральных органов управления экономикой ключевых взаимосвязей оптимального развития экономики страны, настроенной на удовлетворение потребностей общества. Здесь нужно признать справедливость обвинений в адрес экономистов, уверовавших (как мы тогда) в возможности плановой социалистической экономики, со стороны Фридриха фон Хайека, который замечал, что «социалисты, жертвы самонадеянности, хотят знать больше, чем это возможно».

Во-вторых, политика нашего государства в описываемое время была принципиально нецелеустремленной и неэнергичной. Коллективистско-социалистические движущие силы уже не включались в действие этой государственной политикой, как это получалось на определенных этапах ранее. А конкурентно-предпринимательским движущим силам не предоставлялось возможности зарождаться и проявлять себя. Идеологические рамки и нормативная база жестко ограничивали и пресекали предпринимательские инициативы.

Была велика инерция подходов, предполагавших вечную приоритетность развития «первого подразделения» общественного производства (отраслей, изготавливающих средства производства) над «вторым подразделением» (производством предметов потребления и услуг). С порога отвергались идеи о целесообразности выстраивания цепочек расширенного воспроизводств исходя из структуры и динамики конечных потребностей людей. Вследствие этого технический уровень и наукооснащенность отраслей, непосредственно работающих на повышение благосостояния народа, принципиально отставали от отраслей, обслуживающих производство средств производства. Например, по Минлегпрому СССР в 1987 г. отношение объема расходов на НИОКР к произведенной товарной продукции составляло менее 0,09% по сравнению с 2,9% в среднем по машиностроительному комплексу страны.

И вообще, по состоянию на конец 80-х годов, уровень наукоемкости в основных отраслях материального производства в нашей стране был заметно ниже чем в наиболее развитых странах мира. По имеющимся оценкам, пока­затели наукоемкости в СССР и США соотносились в среднем по гражданскому машиностроению примерно как 1 к 2, в отраслях хи­мии и металлургии — 1 к 3, в электроэнергетике — 1 к 5. Хотя в долевом отношении к национальному доходу размеры расходов на науку в СССР и США считались близкими (в 1987 г. они соответственно были 5,2 и 5,8%) абсолютные размеры затрат на науку в СССР были намного меньше чем в США. В 1987 г. они составляли 32,8 млрд. рублей против 123,6 млрд. долларов (1986 г.) в США.

Советский Союз периода 80-х – 90-х годов был измотан соревнованием (комплексной конкуренцией) с намного более мощным соперником в лице США (плюс страны Западной Европы, Япония и др.). Поддержка военного паритета с Западом требовала сосредоточения подавляющей части интеллектуальных и экономических ресурсов на развитии оборонного комплекса. Объемы оборонных НИОКР в СССР, по оценкам, соотносились с гражданскими в среднем как 3:2.3 Причем сектор оборонных исследований отличался большими накладными расходами, поглощавшими немалую часть ассигнований в науку и инновации. Получалось, что научное обеспечение той сферы экономики страны, которая при нормальной структуре хозяйства по сути должна бы быть главным пространством экономического процесса расширенного воспроизводства, было запредельно низким.

1 См.: Кушлин В.И. Производственный аппарат будущего: (проблемы эффективности). М.: Мысль. 1981.

2 См.: Кушлин В.И. Интенсификация обновления производственного аппарата. М.: Мысль. 1986. С. 72-107, 156-182.

3 См.: Путь в ХХ1 век: стратегические проблемы и перспективы российской экономики. М.: Экономика. 1999. С. 348.

Альтернативные траектории преобразований

СССР и его народнохозяйственный комплекс разрушились (если выделять чисто экономические причины этого) именно в силу утраты источников для устойчивого осуществления процесса расширенного воспроизводства своей экономики. Экстенсивные источники воспроизводства были исчерпаны, интенсивные же факторы не могли быть задействованы уже в силу их сосредоточения во «внеэкономическом» оборонном секторе хозяйства.

В экономике России и других стран бывшего СССР несомненно должны были произойти радикальные трансформации. Какие же именно трансформации оказались бы оптимальными?

В то время у наиболее активной части инициаторов трансформаций не возникало сомнений, что нужно быстро сформировать экономику рыночного типа, прообразом которой выступали модели хозяйствования наиболее развитых западных стран. В то же время сохраняли распространение также теоретические позиции, которые базировались на вере в возможности социалистических принципов хозяйствования, если бы их удалось осуществить в неком «очищенном» от негатива советской практике виде. Они, однако, находились «в обороне» и все более отступали под напором радикально-рыночного направления реформ. Нужно признать, что направление преобразований в сторону освоения рыночных отношений было абсолютно оправданным в принципе. Но это не означает, что избранные конкретные пути реформ были безальтернативными.

Сегодня, с позиций обретенного на пути противоречивых рыночных трансформаций опыта становится все более очевидной истина, что идеологические подходы – крайне ненадежный фон для выбора государственных решений. Прежняя – коммунистическая – идеология была тормозом эффективному предпринимательскому поведению в экономике, а, значит, и тормозом в обеспечении высоких конкурентных позиций страны. Но затем взошла на олимп новая идеология – примата рыночного индивидуализма, причем она проявила себя нетерпимой к иным подходам и агрессивной. С необыкновенной безапелляционностью на решения и предложения, не отвечающие новой идеологии, навешивались ярлыки типа – «непрогрессивное», «нерыночное», «консервативное», чего было достаточным, чтобы их снимать с рассмотрения, не вникая в содержание с точки зрения экономической результативности.

Была ли возможность тогда осуществить эффективные трансформации без полного отказа от признаков социализма, а, наоборот, с извлечением из них неких преимуществ? Ответить на этот вопрос сегодня едва ли возможно. Рассуждения в стиле сослагательного наклонения всегда коварны. Но будет ошибкой и отказываться от всякого анализа возможных вариантов социально-экономических систем с компонентами отношений социалистического типа.

Социалистические и коммунистические принципы, сильно дискредитированные практикой СССР, сами по себе как фундаментальные ценности, привлекающие многих людей, не могут быть просто уничтожены какой-то иной идеологией. Нет оснований полагать, что они вновь и вновь не окажутся востребованными человечеством в каких-то аспектах в будущем. Н.А. Бердяев, один из первых и самых глубоких критиков сложившейся в России после Октябрьской революции модели социализма, замечал, что «движение к социализму, понимаемому в широком, не доктринерском смысле, — есть мировое явление» и что «не защитникам капитализма обличать неправду коммунизма»1. Многие идеи и принципы коммунистического толка не случайно совпадают с общепризнанными принципами достойного человеческого поведения, которые зафиксированы в догматах основных религий мира.

Происходящее за последнее время обострение отношений между странами мира в претензиях на ограниченные природные ресурсы и неизбежное разочарование в моделях абсолютного индивидуализма, на которых было взращено западное благополучие, возвращает очень многих мыслителей к ценностям коллективизма. Дополнительным аргументом выступает устойчивый динамизм экономического развития в Китае – в стране, где социалистические принципы продолжают окрашивать всю систему общественных отношений при одновременном активном распространении созидательных рыночных механизмов.

Однозначные ответы на вопрос, какая же модель экономического и политического устройства окажется приемлемой для всего мирового сообщества, едва ли сейчас можно найти. Но то, что эта модель не будет в обозримой перспективе чисто капиталистической в западном варианте, уже осознается как истина объективно мыслящими исследователями. Поиски ответов в части сочетания мотиваций рыночного индивидуализма и социалистического коллективизма неизбежно будут продолжаться.

1 Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М.: Наука. 1990. С. 126, 150.

Глава 4. Замысел и результаты радикальных реформ

Идея радикальных реформ, задавшая тон трансформациям экономической системы в России, явилась итогом коллективного осознания потребности придать нашей экономике и обществу новый динамизм. Представлялось, что эти трансформации создадут такой простор экономическому прогрессу, который обеспечит выигрыш всем. Именно этот общенародный экономический интерес стал двигателем и оправданием начала радикальных экономических и политических реформ. И именно в ожидании улучшений для всех общество приняло идеи трансформации страны.

Реформы настраивались на быстрые системные преобразования, которые должны были изменить всю структуру мотиваций, повысив заинтересованность предприятий, владельцев сбережений, банков, менеджеров в предпринимательских стратегиях, ведущих к высокой эффективности и росту доходов для всех. Но, если признать это исходной точкой сделанного общественного выбора, то оценка результатов реформационных замыслов должна осуществляться в расчете на адекватные социально-экономические критерии.

Смелый старт

Считается, что рыночные экономические реформы в России начали разворачиваться с конца 1991 г., когда в правительстве под патронажем Б.Н.Ельцина была собрана команда молодых, образованных и настроенных на радикальные преобразования министров. Уже в январе 1992 г. были предприняты смелые мероприятия по так называемому методу шоковой терапии. Был снят контроль над ценами, широко открыты каналы для осуществления на предпринимательской основе внешнеэкономических связей, объявлен курс на всемерное разгосударствление экономики и приватизацию объектов государственной собственности и др. Почти одномоментно был снят существовавший денежный навес на розничном рынке, ликвидированы дефициты товаров и очереди в магазинах, прилавки в них заполнились ранее недоступными в свободной продаже импортными товарами.

Одновременно с этими явлениями обнаружилось, что цены на товары и услуги выросли скачкообразно, темпами, многократно превышавшими темпы прироста производства. Оптовые цены на цемент, например, в январе 1992 г. возросли к декабрю 1991 г. в 6 раз, а к январю в 8,4 раза. Суточная же выработка составила к декабрю 99% и к январю 1991 г. — только 89%. Дефицит товаров был ликвидирован путем резкого снижения платежеспособного спроса широкого населения и предприятий.

Разворот событий реформ 1992-го и последующих годов достаточно описан в литературе. Смелость действий молодых реформаторов тогда опиралась на желание скорее избавиться от оков застойного прошлого и подогревалась уверенностью, что именно радикальный вариант либерализации экономики приведет к быстрому появлению работоспособного рыночного хозяйства, обладающего автоматическими преимуществами перед советской экономикой. Реалии, как известно, оказались намного сложнее желаний и надежд.

Два разреза результативности

Результаты реформационных усилий можно оценивать в двух основных разрезах. Первый разрез – это конечные экономические и социальные результаты, фиксируемые статистикой и ощущаемые населением. Данные результаты определяются масштабами и темпами роста общественного продукта и сдвигами в уровне жизни народа. Второй разрез – институциональные изменения, обозначающие становление новой экономической системы.

Именно второй аспект был выдвинут в центр внимания общества в течение первого весьма продолжительного этапа реформ. Разгосударствление экономики, приватизация, расширение всех видов предпринимательских начал замышлялись как важнейшие направления формирования новой структуры институтов и нового хозяйственного климата. И довольно скоро в данном отношении можно было отметить в экономике многие примечательные процессы, сильно влияющие на структуру экономических интересов:

1. Сдвиги в структуре собственности, множественность взаимо­действующих экономических укладов.

Многоукладность экономики стала реальностью. Известно, что экономический уклад — это определенный тип производственных отношений, охватывающих значительную часть экономики и способный к относительно самостоятельному воспроизводству. В основе каждого экономического уклада лежит прежде всего определенный тип собственности. После 1995 г. в России более 70% валового внутреннего продукта (ВВП) стало создаваться в негосударственном секторе. В 1994 г. эта доля составляла 62% и в 1993 г. — 52%. Особенно характерными были изменения структуры розничного товарооборота по формам собственности. Если в 1991 г. через негосударственные формы реализовалось 33% всего розничного товарооборота России, то в 1992 г. — 59%, 1993 г. — 77, 1994 г. — 85, 1995 г. — 87 и в 1996 г. — 91%;

2. Новое влияние спроса на экономику, превращение его в реальный структурообразующий фактор;

3. Открытость для внешнего мира российской экономики в целом и всех ее хозяйственных субъектов, обеспечивающая встраивание в глобализационные тенденции;

4. Новая роль денег. Превращение денег в ресурс, обладающий в краткосрочном аспекте наибольшей привлекательностью для предприятий, банков и домохозяйств;

5. Существенный вес крупных собственников финансового капитала в отношениях по формированию экономической политики в стране.

Данного рода изменения осуществлялись весьма противоречиво, но они были вехами происходившего превращения российской экономики в хозяйственную систему рыночного типа. И именно на этот последний аспект делала упор официальная власть и соответствующие средства массовой массовой информации, когда нужно было отчитываться за реформы.

Конечные социально-экономические индикаторы

Что же касается первого среза результативности реформ, связанного с динамикой реальных социально-экономических показателей, то он оказался не на виду у общественности. Параметры ВВП, производства промышленной и сельскохозяйственной продукции, реальных доходов населения и т.п. не фигурировали в сводках об изменениях в российской экономике. Этому обстоятельству трудно найти удовлетворительное объяснение (кроме, разве что желания властей не тревожить общество в надежде на скорый поворот к лучшему), потому что динамика практически всех социально-экономических индикаторов была устойчиво негативной.

Как следует из таблицы 4.1, и обобщающий экономический показатель – валовой внутренний продукт (ВВП), и продукция промышленности, и продукция сельского хозяйства, и капитальные вложения в экономику вплоть до 1998 г. практически непрерывно падали. В конце рассматриваемого периода по отношению к дореформенному 1990 году ВВП составлял менее 53%, продукция промышленности — 46%, а инвестиции в основные фонды – только 21%. Среднемесячная заработная плата с учетом индекса потребительских цен была на уровне только 42% от дореформенной. Более ровной (менее падающей) была динамика индексов розничного товарооборота, но здесь нельзя не отметить, что, несмотря на появившееся изобилие товаров в магазинах, физические объемы товарооборота в 1998 г. были меньше, чем в 1990 г.

Таблица 4.1

Индексы ряда социально-экономических показателей РФ в 1991-1998 гг. (в процентах)

к предыдущему году
1991 1992 1993 1994 1995 1996 1997 1998 1998 к
1990
Валовой внутренний продукт (ВВП) 87,2 85,5 91,3 87,3 95,9 96,6 101,4 94,7 52,9
Продукция промышленности 92 82 86 79 96,7 95,5 102 94,8 45,8
Продукция сельского хозяйства 95,5 90,6 96 88 92 94,9 102 94,8 61,7
Инвестиции в основной капитал 85 60,3 88 76 89,9 81,9 95 88,0 21,1
Розничный товарооборот* 96,8 100,3 102 100 93,8 100,3 104,9 96,8 94,6
Среднемесячная за-

работная плата**

97 67,3 100,4 92 72 106,4 104,7 86,7 41,9

* включая общественное питание

** с учетом индекса потребительских цен

Попытки отдельных аналитиков привлечь внимание к негативным социально-экономическим тенденциям тонули в потоке напористых восхвалений избранного курса. Экономический спад считался неизбежной платой за избавление от пороков прошлого. Данная точка зрения настойчиво внедрялась в литературу, освещавшую экономические трансформации. И даже сегодня в серьезных изданиях встречаются сюжеты, направленные на доказательство представлений, что реформационный спад в экономике России (в 1991-1998 гг.) был не только неизбежным, но и не является каким-то слишком большим. Например, в одной из статей в «Эксперте» на выдвинутый вопрос, «что же мы (Россия) потеряли в результате победы либерализма в экономике», авторами дается такой ответ: «С экономической точки зрения ровно столько, сколько и должны были потерять», потому что, мол, «большая часть советской экономики, которая досталась России в наследство, была нежизнеспособна». Для убедительности вывода делаются сравнения с экономическим спадом в ходе Великой депрессии 1929-1933 гг., который составил в США около 30 процентов. Россия же, указывается в статье, потеряла 40%: «больше, но не принципиально больше». Зато, считают авторы, радикализм экономической свободы вывел у нас на рынок капитала и труда тысячи суперквалифицированных людей, чего «не было ни в одной стране мира»1. Такие оценки, наверное, имеют право на существование в печати. Однако, сравнение результативности двух процессов: «Великой депрессии», этого стихийного бедствия в глазах правительства и общественности США тех времен, и сознательной политики реформ в нашей стране выглядит все-таки весьма экстравагантным. Если бы кто-то из политиков США заявил тогда, что великая депрессия – есть запланированная им реформационная акция, едва ли бы ему поздоровилось.

1 Эксперт, 2004, № 1, с. 16-17.

Идеологические императивы при размытости целей

Почему же своевременно не были внесены коррективы в экономическую политику? Во многом, как теперь ясно, из-за излишней веры правительства в автоматическое благотворное действие осуществляемых рыночных реформ, а это отношение определилось неадекватной квалификацией команды, взявшейся за управление страной.

В одном из интервью известный американский экономист Дж. Гэлбрейт высказался по поводу ситуации в России следующим образом. «Основной принцип управления экономикой: если дела идут плохо, то нужно менять курс, а если хорошо, принятую линию нужно развивать дальше. С этой точки зрения вся политика в России до августа 1998 г. была кошмарной. Аргументы в пользу возврата к прежней политике напоминают аргументы теологического свойства, т. е. нужно, мол, верить, что над головой есть небеса, а нас в конечном счете ждет рай. Но вопросы, связанные с раем, следовало бы оставить церкви, а экономисты должны заниматься каждодневным улучшением ситуации. Старая метафора, которую использовал еще Кейнс, – экономисты, как зубные врачи, должны быть полезны каждый день, а не заниматься спасением мира»1.

Впрочем, несправедливо было бы относить неудовлетворительный подход к запуску рыночных трансформаций на одно только правительство младореформаторов. Общая обстановка того времени в стране и вокруг нее базировалась на смеси реформационного романтизма с консервативным прессом того, что Дж. Сорос определил как «рыночный фундаментализм». Слепая вера в чудодейственность институциональных рыночных перемен завевала каким-то образом определяющее положение в мировозрении многих политиков, вышедших на арену политической жизни страны уже на этапе горбачевской «перестройки». И именно эта когорта политиков в альянсе с поверхностными публицистами заложила в наше общество ничем не выверенные идеологические императивы, определившие во многом ход реформ на долгое время. Критерий преобразований из области экономической результативности переместились в область лозунгов и идеологических штампов. Весьма типично, например, высказывание одного из политиков того времени (председателя Комиссии по вопросам социального и экономического развития союзных и автономных республик, авто­номных областей Совета Национальностей Верховного Совета СССР Э.Й Вилкаса при обсуждении проектов плана и бюджета на 1990 год): «прогрессивность любых экономических мер сегод­ня оценивается одним критерием: насколько это помогает утвер­диться рынку».

Академик Н.П.Федоренко в результате многостороннего анализа стартовых этапов экономических трансформаций в стране справедливо заметил: «Главный корень неудачи российских реформ зарыт в том, что в ответственный этап переходного периода Россия вошла без целевой программы этого перехода!»2

Отсутствие публичной программы трансформаций экономической системы с четко выраженными целями в самый начальный момент реформ можно объяснить дефицитом времени у тех, кто взялся за преобразования, и острой политической борьбой между сторонниками и противниками изменения экономической системы. Однако все последующие (после 1991 года) реформационные шаги проходили уже в условиях почти полной монополии на концептуальное содержание трансформаций. Эта монополия принадлежала тем, кто находился у власти. Значит, именно правительство тех лет и стоящие за ним силы должны считаться сполна ответственными как за выработку целей, так и за реализацию экономических реформ. В равной степени в итоге ответственность должно разделять и российское общество в целом, допустившее бесконтрольное развитие событий.

1 См.: Проблемы теории и практики управления. 1999. № 5. С.35.

2 Федоренко Н.П. Россия: уроки прошлого и лики будущего. М.:ЗАО «Издательство «Экономика». 2000. С. 369.

Человеческий компонент трансформаций

Обратим внимание на два принципиально важных вывода, сделанных международными экспертами на основе анализа практики рыночных трансформаций в большой группе стран. Оба эти наблюдения относятся к человеческому фактору трансформаций, а точнее – к социально-психологической стороне управления крупными изменениями в обществе1.

Во-первых, выигравшие от реформ должны непременно ставить задачу в максимальной степени компенсировать потери проигравшим. Вне такой мотивации инициаторов реформ преобразования не оказываются привлекательными для общества и в итоге либо заглохнут, либо приведут к жестоким социальным конфликтам.

Во-вторых, лидеры преобразований в стране становятся таковыми и завоевывают авторитет лишь на базе того, что они дают своим народам ощущение причастности к реформам, вселяют веру, что реформы не были навязаны извне. Они должны заботиться о поддержке механизма обратной связи, позволяющей своевременно корректировать содержание реформ. В этих целях обычно обеспечивается проведение широких обсуждений ключевых направлений и приоритетов политики. Должны приниматься все меры для создания атмосферы, когда люди получают возможность быть услышанными.

Приходится констатировать, что оба эти условия не были даже в минимальной степени выдержаны в ходе реформ в России. А если говорить о первом из названных пунктов, то надо признать, что задача социальных гарантий для слабых и «проигравших» не только не ставилась во главу угла, а многими идейными лидерами реформ просто высмеивалась. В результате такого отношения невероятно быстро разверзлась колоссальная дифференциация общества по имущественному достатку и социальному положению.

Это можно проследить по самым различным параметрам, характеризующим структуру нашего населения по уровню доходов, потребления, сбережений, по размерам собственности и др. Академик Львов Д.С. характеризует сегодня нашу Россию в двух ее образах – богатая и бедная. «В богатой России живет примерно 15% населения, которое аккумулирует в своих руках 85% всех сбережений банковской системы, 57% денежных доходов, 92% доходов от собственности и 96% расходов на покупку валюты. В России бедной проживает 85% населения. Оно имеет лишь 8% доходов от собственности и 15% всех сбережений.2

По индексу человеческого развития среди всех стран мира СССР в 1990 г., в наихудшие свои времена, занимал место под номером 33, а уже прошедшая реформы Россия в начале 2003 г. оказалась на 63 месте.

1 См.: Государство в меняющемся мире: Отчет о мировом развитии 1997./Пер. с англ. Всемирный банк: Агентство экономической информации «Прайм-ТАСС». 1997. С. 172-202.

2 Д.Львов. Пора ходить с козырей / Российская газета. 2003. 15 января. Приложение «Научная газета». № 1

Приватизация в структуре реформ

Институциональная сторона трансформаций была доминирующей в течение всего периода реформ, а в ней центральным пунктом стала приватизация объектов государственной собственности. Это по замыслу должно было бы приводить к появлению более эффективных собственников. На самом деле, вопрос эффективности в его общепринятом смысле при проведении приватизации вообще не стоял. У организаторов этого процесса доминировали два аспекта мотивации: 1) распределение (почти бесплатное) наиболее привлекательных кусков собственности между самыми активными фигурами реформ и 2) окончательные похороны общественной собственности как явления и социализма как системы хозяйствования.

Показательно признание А.Б.Чубайса, являвшегося на протяжении основных этапов российской приватизации ее главным менеджером, в одном из интервью в 2002 г. Характеризуя цели приватизации на этапе залоговых аукционов, он подчеркнул, что при этом «решалась одна задача: создание крупного капитала для недопущения возврата коммунизма в России. Задача на девяносто пять процентов политическая и только на пять процентов – экономическая». Да, к процедуре проведения этих операций, признал А.Б.Чубайс, «можно предъявлять справедливые претензии с точки зрения классической экономической теории. Но в стране была создана крупная частная собственность в сверхсжатые сроки».1

Как видим, экономическая результативность имела на деле минимальное значение в актах приватизации объектов государственной собственности. Но и политический акцент, выпячиваемый А.Б.Чубайсом в качестве доминанты приватизации, должен, наверное, расцениваться в более широком спектре мотивов, чем просто искоренение коммунизма. Скорее, за этим политическим лозунгом стоит весьма прагматичная мотивация того узкого слоя лиц, который получил в дар за короткое время огромную собственность, не допустить ее нового передела.

Что же касается интересов общества в целом, которые по определению должны защищаться государством, они в ходе приватизации – на фоне частных интересов сформировавшихся олигархов, а также мощных теневых фигур – были оттеснены на десятый план.

Вот лишь один аспект утрат, понесенных российским обществом (в лице государства) от искаженных ориентировок приватизации, который отмечается по прошествии времени И.И.Клебановым (тогда министром промышленности, науки и технологий РФ): «Я считаю большой ошибкой, что во время приватизации оборонных предприятий государство никак не оценило свою интеллектуальную собственность. По сути, оно перестало владеть правами на разработки, которые создавались на госсредства и всегда принадлежали государству. Оно просто вынуло из кармана и, сказав «на – бери», бесплатно отдало свою собственность. Это неправильно. …Мы вместе с Минимуществом и независимыми оценщиками провели исследование по ряду частных оборонных предприятий и выяснили, что весь их капитал, станки, недвижимость и прочее составляют всего лишь десять – пятнадцать процентов от той суммы, которую это предприятие стоило бы вместе с интеллектуальной собственностью. Получается, что оборонку продали по дешевке».2

В еще большей степени повлияли на обескровление национальной экономики поспешные шаги по устранению ведущей роли государства в таких сферах деятельности как производство и продажа виноводочной и табачной продукции. Известно, что доходы от этих сфер экономики почти всегда ранее были исключительно значимыми для государственной казны. Не случайно, проблема «водочной монополии» была однозначно решена государством в свою пользу еще в царские времена. Уступки в пользу частного бизнеса в области виноводочной продукции, сигаретно-табачных изделий, лекарственных препаратов и т.п. стали ключевыми просчетами государственной экономической политики. Они в полном смысле «зарезали курицу», несшую для государственного бюджета основные «золотые яйца». Нельзя не заметить, что решающее начало этим шагам было задано еще в рамках СССР, в период «перестройки».

Внешняя аморфность выдвижения целей экономических трансформаций в России имела свои причины. Отсутствие четко выраженных с позиций общества целей реформ отвечало прежде всего интересам теневых вдохновителей процессов ломки прежних порядков. В условиях размытости стратегических целей и при отсутствии институциональных ограничителей было легче добиваться перераспределения основных частей ранее общественного богатства, эффективных мощностей и природных ресурсов в четко обозначенных личных интересах новой «элиты», сомкнувшейся по ряду позиций с криминалитетом.

1 Интервью Чубайса А.Б. журналу «Эксперт» (2002. № 47. С. 33.

2 Эксперт. 2003. № 1. С. 48.

Цена экономических программ

Критика действий правительства реформаторов на страницах научной печати довольно часто и справедливо строится вокруг тезиса об отсутствии внятной программы трансформации и развития экономики. Официальные круги отвечают на это обычно ссылкой на существование целого ряда правительственных экономических программ, связанных с осуществлением рыночных реформ. Да, такие программы с охватом периодов от года до 4-5 лет были, есть и их продолжают по ходу дела принимать. Были разработаны и варианты долгосрочных социально-экономических программ (например, известная программа Г.О. Грефа). Однако ни одна из таких программ не имела масштабов и статуса национальной стратегии социально-экономического развития. А программа Г.Грефа (претендующая на стратегию) даже не была официально опубликована и так и осталась полупроектом. Невозможно назвать ни одного программного документа, где бы конечные цели экономических программ были представлены в виде обоснованных параметров, доступных общественной проверке, и были бы подкреплены балансовыми расчетами, позволяющими увязать эффекты и затраты во времени и пространстве.

Отсутствие четкой стратегии экономических трансформаций усугубилось тем, что не осуществлялся объективный мониторинг преобразований с позиций конечной результативности, и у правительства не было стремления самокритично оценивать свои реформационные программы и действия. Между тем, были многочисленные основания, чтобы это делать своевременно. Нужно было хотя бы анализировать оценки квалифицированных экспертов со стороны, если уж было недоверие к критикам внутри страны. Приведем некоторые из публичных оценок хода экономических реформ в России, сделанных в свое время зарубежными экспертами, чья репутация сомнений не вызывает.

Например, экономист с мировым именем, лауреат Нобелевской премии по экономике за 2001 год, Дж. Стиглиц в аналитическом докладе «Макро- и микроэкономические стратегии для России», подготовленном совместно с Д. Эллерманом, выдвигал весьма серьезные наблюдения критического характера1. В последующем Дж. Стиглиц развил данные наблюдения в статьях и в получившей мировой резонанс книге о противоречиях глобализации2.

Приведем ряд выдержек именно из упомянутого доклада, потому что они были сделаны в то время, когда имелась возможность многое исправить. «Опыт перехода России от коммунизма к рынку оказался гораздо более сложным, чем это представлялось десятилетие назад. Увеличение благосостояния, которое обещал рынок не материализовалось: более того ВВП упал более чем на 50%, а доля беднейшего населения увеличилась с 2% до 50%. Необходимо признать эти факты и наметить программу выхода страны из этого состояния. …Сегодня, спустя десять лет, — писали авторы доклада, — мы получили в наследство не только новый молодой развивающийся класс предпринимателей, но также растущую еще быстрее «мафию». Государство — как институт — вновь и вновь нарушает социальный контракт, оказывается не в состоянии выполнить свои обещания и превращается в инструмент для частной наживы за счет подавляющей части населения. При этом лишь немногие становятся фантастически богатыми, а большинство населения все больше скатывается в бездну нищеты, и цинизм в отношениях с государством и законом стал больше, чем десятилетие назад».

«Многие надеялись, что приватизация сама по себе, не зависимо от того, как она производилась, создаст спрос на такую институциональную инфраструктуру, которая будет соответствовать рыночной экономике и закону, когда всесильная рука государства-хапуги сменится невидимой рукой рынка. Однако не существует ни экономической теории, ни исторического прецедента, дающих основание для такого рода надежд. Только средний класс в процессе своего развития создает потребность в таких институтах, а в последнее десятилетие произошло уничтожение среднего класса в России и создание новой более концентрированной олигархии, которая не заинтересована в господстве закона, здоровой конкуренции, справедливого режима банкротств».

«Сосредоточение на перераспределении собственности отвлекло внимание от создания новых предприятий. Способ проведения приватизации не уделял должного внимания вопросам управления фирмами и не способствовал созданию новых предприятий».

Авторы критикуют господствующие взгляды на роль приоритета антиинфляционной политики. «Попытки укрепить механизм цен, подавляя инфляцию, — пишут они, — могут привести к противоположному результату. Кроме того, существует мнение, что если существуют барьеры для снижения зарплаты и цен, то умеренная инфляция даже желательна. Поскольку переходные экономики особенно нуждаются в (таком — В.К.) приспособлении, «оптимальный» уровень инфляции может быть больше, чем в других экономиках. Опыт развития стран Восточной и Центральной Европы показывает, что наиболее быстро развивались вовсе не страны с наиболее низкой инфляцией. … Повсюду, где из-за инфляционной паранойи макроэкономическая политика способствовала зажиму, она сыграла, по-видимому, значительную роль в экономическом спаде».

С некоторыми из приведенных оценок, например, с рассуждениями об инфляции, вероятно, можно в какой-то мере спорить. Но считать в целом многосторонний критический анализ упомянутого труда каким-то несущественным обстоятельством, допускающим его игнорирование, на наш взгляд, недопустимо. И я со своей стороны пытался с возможной настойчивостью довести данную позицию до российской общественности и правительства, однако, без должной реакции.3

К тому же в этом материале есть не только критика, а и дельные выводы конструктивного плана, рациональные предложения. Так, авторы считают, что на переживаемом этапе в России «необходимы следующие макроэкономические стратегии:

  1. Признание того, что страна нуждается в стратегии роста и не должна концентрироваться только на финансовой стабилизации;
  2. Признание того, что текущие широкомасштабные неплатежи налогов (а также других прямых и непрямых обязательств перед государством) создают уникальную возможность исправить некоторые ошибки прошедшего десятилетия;
  3. Признание необходимости перестройки экономики «сверху донизу» путем создания средних и мелких предприятий, возникающих заново или посредством отпочкования от крупных;
  4. Признание необходимости создания гибкой социальной демократии, которая способна возродить социальный капитал».

Николас Стерн, главный экономист Всемирного банка, также публиковал довольно критичные оценки ключевых этапов российских реформ. Вот выдержки из его статьи: «Реформаторы «раздарили» собственность и контроль над предприятиями «своим людям», инсайдерам – номенклатурным директорам, которые и были настоящими хозяевами предприятий. Им также удалось наладить отношения с новым классом олигархов, которые сколотили свое состояние либо в последние годы старого режима, либо в период инфляции, ставшей неотъемлемой чертой первых лет переходного периода. Олигархи прибрали к рукам самые прибыльные сектора российской экономики. Реформаторы зависели от поддержки со стороны олигархов и, применив крайне сомнительную схему залоговых аукционов, передали этим магнатам дополнительные государственные активы». Автор в конце статьи заметил, что важной задачей его организации (Всемирного Банка) «является оказание помощи России» и что «сегодня Россия имеет шанс начать все с начала»4.

1 Доклад переведен на русский язык и имеется на сайте в Интернете по адресу: www.ecaar-russia.org/stiglitz-ellerman_ru.htm.

2 Стиглиц Джозеф Ю. Глобализация: тревожные тенденции / Пер. с англ. и примеч. Г.Г.Пирогова. М.:Мысль. 2003.

3 См.: Экономист. 2001. № 8. С.3-10.

4 «Трансформация». 2000. № 5. С. 1-3.

Последефолтный сдвиг

Анализируя ход экономических трансформаций в России, нельзя не выделять произошедший после 1998 года перелом характера экономической динамики. С минусовых параметров изменения ВВП Россия, начиная с 1999 года, перешла на динамику экономического роста (см. табл. 4.2). Как ни удивительно, нашей экономике помог мобилизоваться дефолт августа 1998 года.

Таблица 4.2

Развитие экономики России в «последефолтный» период

(темпы прироста, %)

Показатели к предыдущему году 2003 г. к 1997г. 2003 г. к 1990г.
1999 2000 2001 2002 2003
ВВП 6,4 10,0 5,0 4,7 7,3 30,7 — 27
Инвестиции в основной капитал 5,3 17,4 8,7 2,6 12,5 37,7 — 67
Продукция промышленности 11,0 11,9 4,9 4,0 7,0 38,0 — 33
Электроэнергетика 1,0 2,0 2,0 -0,7 1,0 1,2 — 23
Топливная промышленность 2,0 5,0 6,0 7,8 9,3 28,8 — 12,6
Черная металлургия 17,0 16,0 -0,2 3,0 8,9 39,8 — 23,6
Цветная металлургия 10,0 15,0 5,0 6,0 6,2 43,5 — 19,7
Машиностроение и металлообработка 17,0 20,0 7,0 2,0 9,4 52,5 — 38,2
Легкая промышленность 12,0 21,0 5,0 -3,4 -2,3 21,4 — 85
Пищевая промышленность 4,0 14,0 8,0 6,5 5,1 45,1 — 33,4
Продукция сельского хозяйства 4,1 7,7 7,5 2,9 2,7 10,6 — 28
Реальные располагаемые денежные доходы населения -12,5 11,9 8,5 8,9 14,5 11,4 — 31
Оборот розничной торговли — 5,9 9,0 10,9 9,2 8,0 29,9 26,7

Особенно значительными были темпы экономического роста в 2000 г., что связано с резким падением курса рубля к доллару после дефолта и существенным улучшением внешнеэкономической конъюнктуры для российского экспорта на рынках сырьевых товаров, особенно нефти и газа, рядом других благоприятных обстоятельств. Экономический рост продолжился и в 2001-2004 годах.

Кроме собственно экономического роста наблюдались некоторые серьезные подвижки в сфере финансов, в улучшении предпринимательского климата и др. Если в декабре 1998 г. инфляция была зарегистрирована на уровне 84% и в 1999 г. она составляла 36%, то в 2000 и 2001 гг. индекс потребительских цен снизился до 20%. Наблюдался устойчивый рост золотовалютных резервов в Центральном банке РФ: если в 1999 г. они были на уровне 12,5 млрд. долл., к концу 2000 г. – 28 млрд. долл., то в начале 2003 г. – 50, а в середине 2004 г. – 85 млрд. долл.

Приведенная выше таблица содержит наряду с данными о макроэкономических показателях за благоприятные (1999-2003) годы также сведения, сравнивающие показатели 2003 года с тем, что было в дореформенном 1990 году (см. последнюю колонку таблицы). Как видим, показатели роста, достигнутые за последние пять лет далеки от компенсации тех спадов, которые были допущены за предыдущий период реформ. В 2003 году ВВП был (в сопоставимых ценах) ниже, чем в базовом 1990 году на 27%, продукция промышленности – на 33%, продукция сельского хозяйства – на 28%.

Особенно разрушительной ситуация оказалась в машиностроении (-38% от уровня 1990 г.) и в легкой промышленности (-85%). Но и топливно-энергетическим отраслям, некоторые менеджеры которых склонны преподносить свою деятельность в качестве «спасительной» для России, также особенно-то нечем гордиться, ибо спад в них составил значительную величину (-13%), но при этом произошел значительный рост промышленно-производственного персонала. Так, за первые десять лет реформ производство электроэнергии сократилось на одну четверть, а численность персонала в отрасли увеличилась в 1,5 раза. Объем нефтедобычи составил 60% от уровня 1990 г., тогда как численность работников выросла в 1,9 раза.

Нельзя не отметить, что инвестиции в основной капитал остаются на крайне низком уровне. Их объем был в 2001 г. ниже, чем в дореформенном 1990 г. в 3 раза.

Реальные располагаемые доходы населения были в 2003 г. почти на треть ниже, чем в предреформенном году. Причем по этому показателю приросты, достигнутые в 2000 и 2001 годах, не компенсировали утраты, понесенные в год дефолта. Доля населения с доходами ниже прожиточного минимума по состоянию на 2001 год превышала 30%.

Таким образом, экономические результаты всего истекшего периода, отождествляемого с радикальными реформами, даже на фоне достаточно благоприятных 1999-2003 годов не выглядят удовлетворительными. Поэтому сомнения в том, что сложивший экономический курс несет необходимый потенциал для выхода в ближайшее время на рубежи параметров благосостояния народа и развития производства, которые бы стали компенсаторами ранее понесенных утрат в экономике, более чем оправданы.

Высокие показатели 2000 года повторить или закрепить не удается, и темпы экономического роста в 2001 и 2002 годах были существенно меньшими. Дальнейшие тенденции в действительности определялись внешней конъюнктурой на рынках энергоносителей, что не является ни в какой степени устойчивым фактором роста.

Небезинтересны наблюдения Жака Сапира, профессора и директора Высшей школы экономики социальных наук в Париже: «Россия после финансового кризиса 1998 г. в течение трех последующих лет пережила значительный рост. …Этот рост явился настоящим сюрпризом для большинства западных наблюдателей. Русское правительство, порожденное кризисом 1998 г., не пользовалось симпатией у западных наблюдателей, которые были более снисходительны к предыдущим правительствам. Напомним, что в апреле 1999 г. МВФ предусматривал понижение ВВП до -7% на текущий год. Однако закончился год ростом на +5% Ошибка составила более чем 12 пунктов ВВП – разрыв нечастый и неожиданный для оценок известных профессионалов. Но нужно подчеркнуть, что эта ошибка произошла в момент, когда отношения между МВФ и русским правительством, возглавляемым Е.Примаковым, были плохими, и вероятные причины ошибки нужно искать в непонимании механизмов русской экономики».1

Ж.Сапир, как и другие серьезные эксперты указывает на отсутствие эффективной инвестиционной политики как причину кризисного состояния российской экономики. Он отмечает иллюзорность надежд некоторых членов правительства РФ на прямые иностранные инвестиции и в противовес этому указывает на важность активизации инвестиций в частном секторе. «Ресурсы, полученные как за счет внутреннего товарооборота, так и за счет экспорта, — пишет Сапир, — были лишь частично реинвестированы». Одновременно он констатирует, что российские олигархи с 1994 г. до финансового кризиса 1998 г. «вели игру по-крупному». Они «активно использовали свои финансовые средства, чтобы способствовать перевыборам Б.Ельцина, а потом на экспорте сырья разыграли карту девальвации рубля, когда мировые цены понизились в результате азиатского кризиса»1.

Сапир Ж. Экономика России в 2001 году: от удовлетворительного настоящего к неясному будущему / ЧиновникЪ. 2002. № 2. с. 67.

Там же, с. 69-70.

Баланс результатов и замыслов

Осмысливая результаты и ход трансформаций в России, анализируя оценки экспертов, приходится заключать, что процент негативных явлений в общем балансе результатов преобразований был непомерно велик. Россия как государство потеряла почти четверть своей территории с богатейшими запасами полезных ископаемых, половину населения и половину экономики, за границу РФ вывезено активов на сумму свыше 500 млрд. долл., наш военно-стратегический потенциал сокращен в десятки раз.

Основное разрушительное влияние проистекало из двух обстоятельств. Во-первых, из ошибочного выбора концептуальной базы экономических реформ и превращении ее почти что в религию. Во-вторых, из неспособности (неготовности) общества противостоять эгоистическому напору криминалитета, который все более сращивался с властями. Причем, эти обстоятельства вместе взятые были хорошо использованы внешними силами, заинтересованными в ослаблении былого политического конкурента.

В качестве концептуальной базы экономических реформ нашей «элитой», как известно, без колебаний были избраны некие рафинированные принципы свободного рынка, сведенные в форму универсальных рекомендаций «многоопытного» Запада для «новичков», вступающих в рыночный мир. Но все больше среди известных ученых экономистов мира формируется мнение, что стандартная реформационная политика, рекомендованная на определенном этапе со стороны международных экономико-финансовых институтов в качестве эталонной для развивающихся стран и стран с переходной экономикой, на самом деле оказалась довольно неэффективной и уже явно не соответствует реалиям и требованиям будущего. Этот тип экономической политики связывают с выработанным в начале 90-х годов сводом положений, получившим название «Вашингтонского консенсуса», и именно он остается базовым для существующих российских экономических программ.

Таблица 4.3

Структура производства продукции по основным отраслям промышленности

( в ценах 1999 г.; в процентах к итогу)

1990 1992 1995 1998 1999 2000 2001 2002 2003
Вся промышленность 100 100 100 100 100 100 100 100 100
в том числе:
электроэнергетика 6,6 8,2 10,5 11,2 10,1 9,2 8,8 8,5 8,1
топливная промышленность 12,5 14,0 16,9 18,1 16,9 15,8 15,9 16,4 16,9
черная металлургия 6,7 6,7 7,7 7,8 8,3 8,6 8,1 8,1 8,3
цветная металлургия 8,3 7,3 9,0 10,0 10,1 10,3 10,3 10,5 10,5
химическая и нефтехимическая промышленность 6,8 6,4 6,3 6,5 7,3 7,5 7,4 7,3 7,1
машиностроение и металлообработка 24,2 23,8 19,2 17,9 19,2 20,5 20,8 20,5 21,1
лесная, деревообрабатывающая и целлюлозно-бумажная промышленность 5,9 5,9 5,1 4,5 4,8 4,8 4,7 4,7 4,5
промышленность строительных материалов 4,4 4,4 3,8 2,9 2,9 2,9 2,9 2,9 2,9
легкая промышленность 6,4 5,2 2,3 1,6 1,7 1,8 1,8 1,7 1,5
пищевая промышленность 14,9 14,5 15,3 15,5 14,7 14,9 15,3 15,8 15,6

Резкая критика концепции «Вашингтонского консенсуса» исходит по сути дела теперь даже из кругов, непосредственно причастных к ее разработке. Привлекательная простота этой научной доктрины, утверждает уже упоминавшийся профессор Дж.Стиглиц (работавший до недавнего времени старшим вице-президентом и главным экономистом Всемирного банка), является на деле «использованием весьма упрощенной модели расчетов». Он отмечает, что в этих программах не предусматриваются: действенное финансовое регулирование, меры по стимулированию передачи технологий, поддержанию конкуренции и усилению «прозрачности» рынков.

Например, как видно из таблицы 4.3, структура промышленного производства в России за годы рыночных трансформаций претерпела явно негативный сдвиг в сторону уменьшения роли машиностроения и металлообрабоки и заметного возрастания удельных весов топливной промышленности, металлургии, химии и нефтехимии. Некоторый прогресс наблюдается в развитии пищевой промышленности, но он происходит на базе экспансии зарубежного капитала и часто идет с отставанием на несколько шагов от высшего мирового технологического уровня. Явная деградация наблюдается в секторе легкой промышленности.

Наиболее трагическим последствием ошибок экономического курса с начала реформ является закрепление тенденции к деградации производительных сил нашей страны, переход на экономическую динамику, опирающуюся на потребительское отношение к ресурсному потенциалу нации. Наглядными свидетельствами этого являются: усиление сырьевой ориентации экономики и резкое сворачивание обрабатывающего сектора и высокотехнологичных отраслей, отток капиталов из страны во много раз превышающий внешние инвестиции, деградация и разбазаривание научного потенциала, «утечка мозгов» да и вообще лучшего генетического фонда за границу, резкое ослабление контроля за экологией в угоду текущим экономическим интересам и др.

Таблица 4.4

Структура затрат на производство промышленной продукции в России в 1990-1992 гг. (в процентах)1

Годы

Все

затраты

в том числе
Материальные затраты на оплату труда отчисления на социальные нужды амортизация основных средств прочие затраты
1990 100 68,6 13,0 2,2 12,1 4,1
1991 100 70,9 13,1 4,4 3,0 8,6
1992 100 66,3 11,0 4,1 2,6 16,1
1993 100 63,1 13,3 4,8 0,9 17,9
1994 100 57,4 13,7 4,9 6,2 17,8
1995 100 63,8 10,6 4,0 6,4 15,2
1996 100 60,6 11,5 4,3 9,3 14,3
1997 100 61,4 12,1 4,5 7,8 14,2
1998 100 61,4 12,8 4,8 7,3 13,7
1999 100 64,7 11,8 4,4 4,5 14,6
2000 100 65,2 12,0 4,8 3,5 14,5
2001 100 65,4 13,6 4,7 3,6 12,7
2002 100 59,9 14,0 4,5 4,7 16,9

В качестве оправдания отсутствия со стартом экономических трансформаций сколь-нибудь активной инновационно-промышленной политики со стороны заинтересованных политиков и экспертов обычно делается ссылка на дефицит инвестиционных ресурсов. Но эта причина вторична. Главное же заключается в неудовлетворительной структуре мотиваций на предприятиях, в ориентировках поведения менеджмента в хозяйственных структурах и работников соответствующих госорганов. Из таблицы 4.4 видно, что в структуре затрат на производство промышленной продукции именно в период 1990-1993 гг. произошло серьезное уменьшение доли и объемов амортизационных отчислений, которые, как известно, являются важнейшим источником инвестиций в основной капитал. Таблица также показывает, сколь малое экономическое влияние на интересы предпринимателей и работников в реальном секторе оказывает у нас статья затрат на оплату труда. Если доля затрат на оплату труда в общих издержках 11-13%, а 2/3 в общей сумме затрат составляют материальные факторы, то творческие компоненты мотиваций, которые сосредоточены в трудовом потенциале предприятий, объективно не могут получить должного развития.

Весьма печальной предстает ситуация во многих отраслях промышленности, достигших в советское время по технологическому уровню и наукоемкости показателей, сопоставимых с лучшими мировыми. Вот лишь одно из (опубликованных в 2002 г.) свидетельств такого рода, касающееся отечественного авиапрома. «Российская авиация пребывает в тяжелейшем кризисе более десяти лет. Чтобы понять глубину этого кризиса, достаточно сказать, что до 1991 года у нас выпускалось более 80 магистральных самолетов в год, а последние пять-семь лет – два-три, производство сократилось в тридцать-сорок раз. И если в 1990 году СССР контролировал более 25% рынка гражданской авиационной техники, т.е. каждый четвертый самолет в мире производился в нашей стране, то с середины 90-х годов наша доля практически равна нулю. Крупнейшие мировые авиапроизводители в своих маркетинговых проработках уже много лет нас не то что не учитывают, а попросту не упоминают».2

Не имеющая еще тренинга в сложных рыночных переплетах российская рыночная экономика легко поддавалась на новые влекущие тенденции в мировом финансово-экономическом пространстве, в том числе связанные с выделением финансового оборота в самостоятельный, обособленный от реальной экономики сектор бизнеса, где динамизм и доходность операций казались наиболее высокими. Под влиянием этого обстоятельства формирование и развитие банков, одного из решающих компонентов нормальной рыночной экономики, пошло в России не по пути оказания инвестиционных и других услуг реальному сектору, а по пути участия в спекулятивных операциях. Большинство из них ограничилось выполнением функций финансовых контор. А в целом российская финансовая система (как и финансы многих других стран) оказалась подчиненной внешней валютно-финансовой системе, базирующейся на долларе США. Во внутреннем обращении ряда стран доллар захватил не просто отдельные плацдармы, а завоевал стратегическое господство. В России же накануне 1998 г. долларовая масса определяла около 68% национальной денежной базы.3

Во вступительном слове к читателю в связи с публикацией доклада экспертов по проблемам формирования институциональных основ рыночной экономики президент Всемирного банка Дж.Вульфенсон обращает внимание стран, осуществляющих программы рыночных трансформаций, на необходимость использовать творческий подход, а именно: «выбирать только те институты, которые работают, и отказываться от тех вариантов, которые не работают». Страны, замечает он далее, «должны обладать решимостью своевременно отказываться от неудачных экспериментов»4.

Как уже отмечалось, одной из главных причин недостаточной результативности рыночных реформ является слабое понимание большинством народа конечных целей преобразований, а это вытекает из отсутствия публично представленной и непротиворечивой стратегии социально-экономического развития страны на длительную перспективу. Со стороны российского правительства в период реформ не предпринималось необходимых усилий по созданию и поддержанию механизма обратной связи между объявленными программами, их результативностью в реализации и восприятием трансформаций народом. Между тем, только при наличии такой обратной связи можно своевременно и точно корректировать содержание политики и проводимых реформ с поддержанием заинтересованности в них всего общества.

Хотя об этом принципе регулирующих воздействий на общественные процессы давно известно из теории управления, в российской политической элите постановки такого рода стали появляться слишком поздно, да и то в основном со стороны оппозиции. Например, в обращении к Президенту страны группы депутатов Госдумы в январе 2003 г. содержалась такая констатация: «По нашему мнению, главным недостатком всей законотворческой деятельности является то, что на рассмотрение Государственной думы предлагаются законопроекты, которые, которые, по мнению правительства, выстраивают только схему рыночных отношений, но нет законопроектов, направленных на активное участие всего населения страны в этих отношениях».5

1 По данным: Российский статистический ежегодник. М.: Логос, 1996; Российский статистический ежегодник. М.: Логос, 2003.

2 Эксперт. 2002. № 16. С. 28.

3 Абдулгамидов Н., Губанов С. Двойные стандарты однополюсной глобализации // Экономист. 2002, № 12. С. 22.

4 Доклад о мировом развитии 2002 года. Создание институциональных основ рыночной экономики. /Пер. с англ. М:издательство «Весь Мир». 2002. С. IV.

5 Открытое письмо депутатов «Народ спасут дела, а не пожелания» Президенту РФ В.В.Путину // Советская Россия. 2003 25 января.

Анализировать, чтобы влиять

Приведенный нами набор оценок периода экономических трансформаций в России после 1991 года до наших дней, в котором преобладают критические мотивы, не должен восприниматься читателем как отрицание самой необходимости серьезных экономических и политических трансформаций в стране с использованием всех преимуществ и возможностей рыночных отношений и предпринимательского фактора. Акцентируя внимание на ошибках и просчетах, мы лишь преодолеваем их замалчивание (часто небескорыстное) и хотели бы способствовать установлению практики управления реформами по их социально-экономическим результатам, распространяемым на общество (народ) в целом.

Управление реформами и трансформациями по критерию достигаемых социально-экономических результатов должно способствовать преодолению влияния на экономическую политику идеологических крайностей. Опасность может представлять и обожествление идеалов рыночного либерализма западного типа с беспредельным самобичеванием отечественного прошлого, и гордыня в духе веры в собственную уникальность или в необъятность российских ресурсов.

Надо приучить себя прислушиваться и к таким пусть не очень приятным, но близким к истине оценкам, какую, например, сделал в 2002 г. Эрик Брюна, Европейский исполнительный директор Российско-европейского центра экономической политики, проректор Университета Савойи (Франция). «Несмотря на свой потенциал, Россия, — утверждает он, — по-прежнему остается страной с низкой производительностью труда и высокими трансакционными издержками».1 Это, действительно, коренные для трансформаций экономики России проблемы, и решать их невозможно, не обращаясь к изучению всего человеческого опыта и тенденций в мировой экономике.

Нельзя не согласиться с такой констатацией академика О.Т.Богомолова: «Не может экономика быть здоровой и эффективной, если потребительские цены, стоимость приобретения жилья неуклонно приближаются и даже сравниваются с уровнем стран Запада, а заработная плата в силу задаваемых государством стандартов и монопольного положения работодателей отстает порой в десятки раз. Как и в бывшем Советском Союзе, в России заработная плата подавляющего числа работающих остается недопустимо низкой не только по сравнению с другими странами с сопоставимым уровнем развития, но и по отношению к достигнутой производительности труда. По производительности труда Россия отстает от США в 5-6 раз, а по средней заработной плате в 15-20 раз»2.

По прошествии десяти с лишним лет реформаторских действий в правительственных кругах России была, слава Богу, преодолено первоначальное игнорирование круга проблем, связанных с влиянием трансформаций на темпы и качество экономического роста. И в послании Президента России В.В.Путина Федеральному собранию РФ от 16 мая 2003 г. выдвинута в качестве конкретного ориентира задача – добиться за предстоящие десять лет удвоения объема производства валового внутреннего продукта в стране. Эта постановка, однако, вызвала волну скептицизма среди значительной части экспертов и политиков. Поставленная задача действительно сложна, поскольку предполагает среднегодовые темпы прироста ВВП не менее 7,2%, тогда как за период пяти последних лет (за 1999-2003 гг.), когда статистикой после долгого спада зафиксирован экономический рост, среднегодовой прирост ВВП составил менее 6%, притом что базой расчета здесь является кризисный 1998-й год.

По нашему разумению, российским аналитикам и экспертам вряд ли пристало в данном случае тратить свои потенции на обоснования «невозможности» достижения высоких темпов экономического роста. Состояние экономики России таково, что ей, вообще-то, были бы крайне нужны гораздо большие, чем 7 или 8% в год темпы наращивания производства ВВП, если, конечно, они будут основываться не на экстенсивных, а преимущественно на интенсивных факторах. И основная задача заинтересованных в успехе страны аналитиков, наверное, в том, чтобы выявлять эти дополнительные возможности, подсказывая соответствующие пути. Нужно стараться полнее раскрывать ошибки и просчеты истекшего периода реформ, которые сохраняют свое негативное влияние на эволюцию экономики и по сей день. И в этом ключе важно все глубже исследовать общемировые тенденции, выявляя в них общее и особенное, закономерное и случайное.

1 Эксперт. 2002. № 16. С. 52.

2 Богомолов О. На что надеются избиратели / Российская Федерация сегодня. 2004. № 7. С. 3.