Посошков И. Т. — Книга о скудости и богатстве доношение Петру I. часть 3

А у крестьян писцы и переписчики ворота числят двором, хотя одна изба на дворе, хотя изб пять-шесть или десять, а пишут двором же. И то стал быть не разум, но самое безумство и всесовершенная неправда и убогим и маломочным обида и разорение.

По здравому рассуждению надлежит крестьянскому двору положить рассмотрение не по воротам, ни по дымам избным, но по владению земли и по засеву хлеба на том его владенье.

По моему мнению, если у коего крестьянина написать целый двор, то надобно ему земли дать мерою столько, чтобы ему можно было на всякий год высеять ржи четыре четверти, а ярового восемь четвертей, а сена накосить ему про себя двадцать копен.

А буде коему крестьянину отведено земли, что и четверти ржи на ней не высеет, то того двора и четвертью двора не надлежит написать, но разве шестою долею двора. И так всякому крестьянину числить двор по количеству земли надлежит.

А буде ж кой крестьянин могутен, а земли ему от помещика отведено малое число и он мочью своею наймет земли у иного помещика и на той наемной земле высеет хотя четвертей десять или больше, и той земли к дворовому числу не причитать и государевой подати никакой с той наемной земли не платить, потому что с той земли будет платить помещик, который тою землею владеет. Також де и помещику своему ничего ж с той пашни не платить же, а платить тому помещику по договору деньгами или снопами, у коего ту землю нанял.

А буде кой помещик, видя коего крестьянина семьяниста и лошадиста, даст ему земли со удовольствием, что высевать он будет четвертей по десяти на лето ржи, а ярового по двадцати, а сенокоса отведет ему на 50 копен, то с такова крестьянина можно брать как Его И. В., так и помещику как с двух с половиной дворов. И так все дворы расположить не по воротам, ни по дымам, но по владению земли и по засеву их на отведенной им земле.

И ежели так во всей России устроено будет, то ни богатому, ни убогому обиды ни малой не будет, но всякий по своей мочи как великому государю, так и помещику своему будет платить.

И ради охранения крестьянского от помещиков их, надлежит и в помещичьих поборах учинить по земле ж и чтоб больше положенного окладу отнюдь на крестьян своих не накладывали. И так как в государевых поборах, так и в помещичьих будет им сносно. И по такому расположению и помещикам дворов крестьян своих таить по-прежнему будет не для чего, потому, если кто дворы свои целые полдворами или четвертями или осьмушками напишет, то и сам помещик не может уже с них больше взять, ибо всякий крестьянин на чем будет жить и чем будет владеть, с того будет и платить как царю, так и помещикам своим.

И буде кой помещик напишет дворы целые полудворами или и меньше полудворов и царские поборы будет платить против письма, а себе станет с них взимать с целых дворов, и кто про то уведомится посторонний человек и донесет о такой его неправде судьям, то те дворы и со крестьянами отдать тому, кто известил. А буде и крестьяне, не желая лишнего помещикам своим платить и донесут судьям, то тому крестьянину, кой донесет, дать волю, да за донос пятьдесят рублей денег. А которые крестьяне ведали, что помещик их берет с них излишние поборы, а умолчат, то тех крестьян бить кнутом, сколько ударов уложено будет.

И если какой помещик на целый двор или на полдвора или и на четверть двора посадит дворового своего человека или делового или бобыля* или полоняника, то кто бы он ни был, а плату дворовую взимать с него по владению земли неизменно. И так как крестьянин, так и дворовые люди будут великому государю данники и платеж им тягостен не будет, потому что платеж их будет по владению земли, определенной при дворе.

И таким порядком интерес Его И. В. вельми будет множиться, и если во всей России так устроится, и поборы с дворового числа облегчаться будут. А по древнему порядку от поборов иные вконец разоряются, а иные даром живут.

По моему мнению, царю паче помещиков надлежит крестьянство беречь, понеже помещики владеют ими временно, а царю они всегда вековые и крестьянское богатство — богатство царственное, а нищета крестьянская — оскудение царственное. И того ради царю яко великородных и военных, так и купечество и крестьянство подобает блюсти, дабы никто во убожество не входил, но все бы по своей мерности изобильны были.

И если по вышеписанному крестьянские дворы управятся, то каково за сильными лицами будет крестьянам жить, таково и за самыми убогими быть, и по-прежнему бегать крестьянам будет уже не для чего, потому что везде равно будут жить.

И у коего крестьянина двор целый или меньше или больше двора, однако в селитьбе строили бы по два двора гнездами и меж ними по два огорода, яко же о том в восьмой главе изъявите я. И если тако устроены будут деревни, то во время огненного запаления никакая деревня вся не выгорит.

А буде кой помещик крестьян своих обременять и назначит сверх указного числа или излишнюю работу наложит, и если те крестьяне дойдут до суда, и у такова помещика тех крестьян отнять на государя и с землею, то, на то смотря, и самый ядовитый помещик сократит себя и крестьян разорять не станет.

А буде кой судья по доношению крестьянскому о виновности помещика сыскивать не станет и отошлет их к старому их помещику или и сыскивать не станет, да будет во всем помещику угождать, а на крестьян вину валить, и если те крестьяне дойдут до вышнего суда и вину на помещика своего изъявят и судейскую вину предложат, то тот судья не токмо своих пожитков, но и жизни своей лишится. И так злой зло погибнет, а праведный судья за праведный свой суд настоящих благ насладится и грядущих не лишится во веки веков. Аминь.

Глава восьмая О ЗЕМЛЯНЫХ ДЕЛАХ

Сие, мнится, не токмо неправильно, но и не безгрешно, что дворяне после умерших своих сродников земли жилые и пустые делят на дробные части, ибо одну пустошь разделяют на многие разные владения, и по такому разделу бывает у одной пустоши владельцев по десяти и гораздо больше.

И такая безделица бывает, что иному владельцу достанется десять четвертей, иным же четверти по две, по три, а иному по четверти, и по осьмине, и по четверику, и всякую пахотную полосу, худую и добрую, все пашут. И кто из них сам у себя, то тот всем своим жеребьем* владеет, а кто слабый, тот ничем владеть не может, и в тех дробных делах, кроме ссоры да беды, иного нет ничего, и за ссорами общие земли многие и пустеют, и дернеют, и лесом порастают. И в том запустении царский интерес умаляется, потому что с пуста никакого дохода не бывает.

А у кого земля собственная, то он ее расчищает и распахивает и навозом унаваживает и год от году и худая земля добреет, також де и сенные покосы раскашивают и от того царского величества интерес умножается.

И те дворяне не токмо пустые земли так делят, но и жилые села и деревни на многие доли делят. Есть в Новгородском уезде погост, именуемый Устрика, и в том селе дворов с двадцать, а помещиков владеют семеро разных фамилий, а во иных деревнях и больше того есть владельцев. И в таковых разновладельцах нельзя быть без вражды и другу от друга без обиды.

И, мне мнится, ради охранения от обид и после умерших лучше дробные доли отставить и делить земли пустые и жилые целыми пустошами и деревнями по урочищам.

А буде ради многих помещиков разделить целыми не можно, то те земли и деревни положить в цену, и буде кто из тех родственников деньги в дело положит, а землю жилую или и пустую возьмет всю за себя, то и добро так. А буде все сродники скудны, то продать ее и постороннему человеку и деньги по надлежащим жеребьям разделить, то не то что уголовщине быть, но и браниться будет не о чем, потому что на деньгах и малые дробинки разделят чисто.

А и сие весьма не право делается, что писцы и переписчики и дозорщики пустоши и жилые деревни, как какая слывет именно, пишут и сколько в коем урочище четвертной пашни и сенных покосов пишут же и, записывая, не то, чтоб ее смерить, но и глазами не видав, пишут все по крестьянским сказкам. И в иной пустоши напишут четвертей 50 в поле, а в двух по тому ж, а когда кто станет сеять, то и во всех трех полях столько не высеет.

А в иной пустоши, видел я, написано шесть четвертей, а высевается ржи в одном поле по 20 четвертей, а лесу будет больше трех верст. И в таком расположении токмо одна смута и всякой деревне и пустошам только мера да прозвание, а при каком признаке* та земля или с какою землею смежная, ничего того не пишут и разделения межам совершенного не чинят. И оттого многое множество ссор и убийств чинится, и иные, забыв страх Божий, взяв в руки святую икону, а на голову свою положа дернину, да отводят землю и в таковом отводе смертно грешат. И много и того случается, что отводя землю и неправедную межу полагая, и умирали на меже.

А по прямому рассуждению надлежит всем жилым землям и пустошам учинить межи недвижимые, буде с кем не разделила ни река, ни ручей, ни иной какой недвижимый признак, то присмотреть какой ни есть недвижимый признак, кой б нарушить нельзя было. А буде нет такового признака, то и на чистом месте можно сделать недвижимый признак, ибо выкопать яму глубиною аршина* в три или в четыре и шириною також де, и навозить ее полно камнем большим и наложить бугром, чтобы матерых земель выше было, и на те каменья насыпать земли аршина на два или больше и тот бугор вековым рубежом и будет.

И от того рубежа протянуть вервь* по меже прямо до поворота и под ту вервь подставить мореходный компас и куда укажет компасная стрелка северная, так именно и записать и мерить по верви, сколько от того рубежа до поворота сажень будет, то так и записать.

И буде у поворота признака никакого недвижимого нет, то выкопать яму глубиною аршина в полтора или в два и шириною також де аршина в два, и наложить в нее каменья или уголья, и насыпать над нею холм аршина в три, и, утоптав, обложить дерном и на том холме посадить молодых деревец пять-шесть, кои б были годков трех или четырех. И сколько около той земли ни будет холмов, на всех садить одного рода деревца, какие на первом холме, такие и на последнем.

А когда станут другую землю мерить, то по холмам другого рода и деревья садить, около коей земли сажены березки, то березы б тут и были, а около какой земли сосенки или елки, иль дубы, иль вязы, или и осины, то около той земли одни бы они и были.

А с коей землей та будет смежная и приткнется она к обмежеванной земле, а на той меже по холмам сажено не того рода деревья, то те готовые холмы именно и записать, сколько их к той земле пришло, и деревья кои на них сажены, так и записать, а другого рода к тем деревьям не присаживать.

И когда от тех смежных земель межа повернет назад, то, буде повернет от холма, то так и записать, а буде отворотит она меж холмов, то подле старой межи учинить холм не на самой меже, но сажень уступив от межи, чтоб старой меже повреждения не было и деревца посадить на нем такие, какие около всей той земли начали садить.

И буде какое дерево посаженное посохнет, то снова посадить такое ж, а когда деревца примутся, и года два-три или и пять-шесть подождав, вновь всякому межевщику межи свои все осмотреть, нет ли межам какова повреждения.

И буде где и мало осмотрит межа попорчена, то сыскать того, кто попортил и учинить ему наказание жестокое, как о том уложено будет. И деревья по холмам осмотреть, и какое из них принялось и быстро начало расти, то то дерево и оставить, а прочие подсечь. А буде на коем холме дерева два иль три быстро начали расти, то по рассмотрению оставить и два иль три деревца, только бы были одного рода, а излишние все подсечь и приказать накрепко, чтобы тех деревец оставленных берегли накрепко и ничем бы их не вредили. А буде на том же холме какое дерево иного рода собою взрастет, и таковое подсекать, и расти им не давать, чтоб они признаки не повредили.

А во время межевания в кою сторону от рубежа вервь натянется, то под ту вервь ставить вышеупомянутый компас. И по компасу смотря, писать именно, на какую сторону протянулась вервь, на восток или на полдень, или на запад, или на север, и какой четверти на который градус и сколько градусов поступило от востока к полудню или от полудня к востоку и прочее.

И межа от признака до признака или от поворота до поворота и сколько коей прямизны будет мерою сажен, писать именно, и в кою сторону она поворотила, направо или налево, и на сколько градусов она поворотилась, так именно и писать.

А буде где придет межа излучиною и буде сосед соседу не уступит, то протянуть вервь от холма на холм прямо и смерить по верви, сколько меры меж теми холмами будет, и от той верви смерить поперек, что той излучины будет, и записать именно ж. И где старая межа, по реке иль по ручью, и та старая межа и да будет. Однако вервь надлежит натянуть прямо и записать именно, сколько той прямизны от холма до холма и где старые межи излучинами, так им и быть. А куда вервь была ради сметки земли, сохою тут не проезжать*, но только то писать, на кой градус та вервь была протянута.

А кроме излучин, куда вервь ни протянется, с обеих сторон проехать сохою раза по два-три и отвалить к верви и ту межу вместе с землями, кои она делит, писать именно, чья она есть и как она нарицается. И буде чрез межу случится какая река иль ручей, или овражек, или суходол, или болото, все то писать именно, на коей верви случилось и в скольких саженях от коего холма. И буде и дорога чрез нее лежит, то откуда и куда лежит и при каком признаке та земля, при реке ли великой или при малой, или при озере великом или малом, или при болоте каком.

И всякую межу писать с подлинною очисткою, чтоб она во веки неподвижна была и ущерба бы ей ни малого не было. Хотя и с трудностью потрудится о сем, однако в роды родов бесспорно б было житие. И когда Бог сие благое дело совершит, то, мнится мне, не худо бы и напечатать их книг сотню-другую и по городам разослать. И если где и пожар учинится, то в другом месте она будет и межевальный труд не погибнет и смятения о земле нигде ни у кого не будет, но будет она будто в зеркале всем зрима.

И обмежевывать каждую землю таким образом: от рубежа до того-то рубежа пошла межа прямо на самый восток иль на полдень иль своротила направо иль налево, от коей четверти и много ль градусов вправо иль влево поступило, и от рубежа до первого холма земля того-то села иль деревни, или пустоши какой с правой стороны, а с левой стороны також де какая та именуемая земля. И со сколькими землями та пустошь, кою межуют, ни сошлась, писать именно, то уже той меже измениться не можно будет, ни в какие лета она не смешается, ибо по недвижимым признакам и по компасу и по мере от поворота до поворота и от холма до холма всякую межу разобрать будет можно.

И когда кое урочище все вкруг будет обмежевано и последняя вервь когда придет к рубежу, с коего рубежа начал межу вести, написать именно по компасу, на которую четверть и на которой градус той четверти к рубежу пришла.

А буде о коей меже спор будет, то те земли вымерять, вначале по писцовым книгам четвертную меру и сенокосные угодья, да також де и около той земли межу повести вышеписанным же порядком и межу положить около ее недвижимую ж.

И когда кою всю землю обмежуют, то посреди той земли вдоль протянуть вервь от письменного и недвижимого признака на недвижимый ж признак и измерять по ней, что той земли длины будет. Також де протянуть и поперек, взяв начало от коего холма, и тянуть вервь на призначный же холм или на недвижимый какой признак через длинную вервь и на перекрестье подложить квадрант* и куда по перекрестье покосилось, так именно и написать и как длинник, так и поперечник измерять, что его будет. И на том же перекрестье поставить компас, и куда того компаса северная стрелка укажет, так и записать и на чертеже стрелку означить.

И на целом листе сделать той обмежеванной земли чертеж по размеру, как межа ведена, так именно и написать. И по сколько от холма до холма и от поворота меры, також де и от иного признака до признака, цифирными словами всякую меру особливо подписать и около ее какие земли прилегли, все имена подписать и какою мерою какая земля приткнулась. И на средине того чертежа означить длинник и поперечник точками на те же признаки, на которые вервь была протянута, и подле точек написать меру длиннику и поперечнику, сколько сажень. И когда чертеж правильно написан будет, то по чертежу можно будет всякому человеку, кто в размере силу знает, и, не быв на земле, скажет, сколько в ней десятин и сколько четвертной пашни.

И того ради всякий межевщик, сколько каких земель не обмежует, писал бы именно, всякой земле особливые чертежи и всякая пустошь обмежеванная написана б была на особливом листе. И на тех же чертежах надобно написать, сколько по писцовым книгам написано в ней четвертей в поле и сколько сена копен. И когда какой межевщик свою долю всю обмежует, то те чертежи переплести в книгу и положить ее в Поместном приказе в сохранное место впредь для утверждения правды.

И если так вся российская земля размежуется, то упокоятся все земляные ссоры, нельзя будет ни сажени чужой земли кому присвоить, но всякий будет, хотя убог, и если кто и ябедник и нахальный, а будет своим владеть. И сильным слабых теснить по-прежнему будет не можно, разве отнять все, и то будет явно всем, что чужим завладел.

И буде кто и покусится межу заровнять или холм на чужую землю перенести, то всякий человек будет ведать, потому что одним днем того не сделать, а и делать не одному человеку, и того ради будет известно и явно. А буде бы кто и сделал, то и потом сыскать можно, разве чертежи и книги все пропадут, то тогда можно обиду чинить. И того ради книги надлежит сделать печатные, а и чертежей по два-три можно сделать и положить их одну книгу чертежную в Москве, а другую в Санкт-Петербурге, а третью в том городе, коему та земля подсудна.

И так надобно твердо заказать под великим штрафом, чтобы той межи хотя у кого в одном владенье будет, а тех меж отнюдь бы не перепахивали и ни межу, ни холма с места на место не переносили бы, но всякая межа была бы в роды родов на своем месте нерушима.

Айв степных местах також де надлежит учинить недвижимые ж межи, отмерив по даче*, вымерять десятинами, и, намерив всю чью дачу вышеписанным же образом, сделать рубеж и от рубежа протянуть вервь прямо, хотя и верста будет до поворота или и больше. И пока прямизна идет, по той считать лишь сажени, а на повороте сделать холм по вышеписанному ж и от того холма також де до другого поворота протянуть вервь прямо ж. И так всю землю до рубежа обмерить и по верви отъехать сохою по вышеписанному ж и повороты писать по компасу ж и чертежи делать по вышеписанному ж. И буде близко лес есть, то по вышеписанному ж садить на холмах деревца, а буде леса молодого добыть где не можно, то набрать дубовых желудей и по десятку на холме посадить, а на ином урочище наметать семян вязовых, а на ином березовых иль кленовых или и иных каких. Токмо такие семена, на коих холмах пометаны будут, так и в книги записать и, всю межу устроив по вышеписанному ж, протянуть вервь с угла на угол, потому что в степных местах будут многие земли межеваться четверо угольно и, кроме угловых, холмов не будет. И на чертеже на средине написать стрелку северную, и на том чертеже и меру как меже, так и средине счет написать.

И так всех господ великих и мелких дворян дачи отмерять подлинною правдивою мерою, а не по-прежнему глазомером, чтобы ни лишку, ни недомеру против дач не было. Вельми надлежит во всех межеваньях меру четвертной пашне полагать самую правдивую, да когда его и. в. повелит вместо плутовства подушных поборов брать с земли, по чему с четверти положено будет, то чтобы ни убогому, ни богатому обиды не было.

А в прежних глазомерных мерах у иного написано пять четвертей, а владеет на пятьдесят четвертей, а у иного написано четвертей 20, а четвертей и пяти не высеет. А когда мера правдивая будет во всех землях положена, то никому обиды не будет.

И межи учинив, так надлежит твердо блюсти, чтобы никакой обмежеванной земли, ни жилой, ни пустой пустоши не токмо по-прежнему на многие части, но и надвое не делить бы, но кому случится продать или заложить, или кому и отдать, то отдавать бы и продавать всю, какова коя земля есть по межеванью без разделу.

И таковое межеванье если и не скоро окончится, да уже прочно оно будет, и помещикам всем покой великий учинит. И того межеванья межи так надлежит хранить, чтоб не то что межу повредить, но и прозвания старого отнюдь бы не изменить, но как кое урочище исстари названо, так бы оно и слыло до скончания века. И буде чье владение случится по смерти или по иному какому в разделе или в раздачу по указу, то делить бы целыми пустошами и урочищами по межевым книгам, а сверх бы тех меж ни прибавляли, ни убавляли.

А буде кто не токмо межу испортит, но если и имя какой пустоши или урочищу каковому изменит, то обложить его штрафом.

А буде через какую землю лежит дорога, то проехать дорогу с обеих сторон сохою, також де как и пограничную межу. И учинить ее шириною, буде проселочная тележная, то пустить ее трех сажен, а буде проезжая дорога городовая, то пустить ее шести сажен, а буде дорога московская, то надлежит ее пустить двенадцати сажен или и больше.

И те дороги в десятины и в четвертное число не числить, но из настоящей меры и изо владения вычислить вон, понеже на чьей земле дорога ни бывает, слывет она государева, а не помещичья. Того ради той земли и в оклад никому не класть и хлеба на ней никакого не сеять.

И ежели великий наш император в сие дело всесовершенно вступит, а Бог свыше призрит и помощь свою святую ниспошлет на него, то можно всему сему делу состояться и совершиться не весьма многими летами.

И измерив поместные и вотчинные земли, обложить их платежом с земли, по чему он, великий наш государь, укажет взимать с четверти или с десятины на год со всех владетелей земли российской, которая останется за раздачею к крестьянским дворам под пашню их и под сенокос, в помещичьих полях и в пустошах, и в лесах, и в болотах, потому что с той земли, коя отделена будет к крестьянским дворам, с той земли будут платить крестьяне по дворовому своему окладу, яко же в седьмой главе речется, и того ради ту землю за помещиками и числить не надлежит.

И если положить меру десятине длиннику 80 сажен, а поперечнику 40 сажен, и с такой десятины, мнится мне, что можно с пахотной земли по восьми копеек взять на год, а с сенокосной по шести копеек, а с лесной по четыре копейки, а с болотной по две копейки.

И я чаю, что на каждый год денежного сбора тысяч по две-три сотни рублей будет приходить или и гораздо больше. И тот земляной сбор будет прочен, и никогда он не умалится, но токмо год от году прибывать будет.

Буде кто леса расчистит и пахотными полями устроит, то у того дачи прибудет. А буде кто, лес вырубив да хлеб сняв, снова запустит, и на ту землю прибавлять дачи не для чего, потому что она вновь под лесным угодьем будет.

А если кто и болото обсушит и устроит сенокос, то и там прибудет же сбор. И того ради земским комиссарам на всякий год надлежит осматривать, буде кто прибавит пашни или сенокоса, то и оклад на него надлежит прибавить.

И по такому расположению никто даром землею владеть не будет, но все будут плательщики.

А ныне есть много таковых, что за иным помещиком земли пустошей десятка два-три есть и по окладу в них четвертей тысяча будет, и те пустоши отдают под пахоту и под сенокос из найма, и на каждый год десятка по пяти-шести берут, а великому государю не даст он ни деньги. Кто есть я, а и за мною с полтораста четвертей есть, а платежа моего нет с них великому государю ни малого.

И если в Руси всю землю измерить прямо и исчислить десятинами, то я чаю, что десятин миллионов десятка два-три и больше будет. И если обложить кругом алтына по два с десятины, то тысяч сот пять-шесть будет того сбора, и того платежа никому потаить или в платеже похитрить будет невозможно, потому что ни единые десятины утаить будет невозможно.

Землю сотворил Бог недвижимую, и владение земли, хотя и переходит из рук в руки, однако она стоит недвижимо. Того ради и побор если с нее учинить, может он недвижим быть и состоятелен он будет.

И ежели Бог на него призрит и помощь свою ниспошлет, то может оно не весьма долгим временем состроиться. Трудно только первый год потрудиться, а когда навыкнут, как межевать по компасу и как меру полагать, и чертежи скоро навыкнут по размеру рисовать.

И первый год, хотя и по одному человеку смышленому послать, то дело управится в какой-то губернии, а на другой год можно и по десяти человек послать, а на третий год, хотя и по сто человек можно послать, потому что сложно сперва установить, как то межеванье отправлять, но и одним месяцем многим можно научиться. Ибо поспешность сего дела в руке суть царской, ежели он восхочет, то немногими летами может то дело управить.

И того земляного сбора, чаю, что будет со всякой губернии тысяч по сто. Только, чаю, сильные лица будут всячески сему делу препятствовать, понеже они привыкли по своей воле жить, и не так они любят дать, как любят себе взять.

Я чаю, что и дворовому расположению как ни есть, а будут препятствие чинить, а если великий государь не переломит их древнее упрямство, то, я чаю, что вполовину будут дворовые поборы. Ныне с двора сходит рублей по восьми иль малым чем меньше, а тогда, чаю, что и по четыре рубля не сойдет.

И если по земляному владению все крестьянские платежи, також де и с дворян по владению ж земляному уставятся, то тверже он подушного сбора будет и вельми он постоянен и прибылен будет.

Землю трудно токмо справить, чтобы ее всю по вышеписанному размежевать и, измерив в десятины, положить право, но потом всем оно любезно и покойно будет.

И так надлежит в земляном деле потрудиться, чтоб не токмо единую землю, пахотную и сенокосную, и лесные угодья измерить, но и болота бы все, великие и малые, измерить и описать их именно, в коих они урочищах и к чьим землям прилегли, и большим болотам чертежи нарисовать особливые и спросить смежных помещиков, кому кое болото во владение угодно, на нем его и записать.

А буде смежные помещики от болот откажутся, то отписать их за государем и отдавать их из приказа на оброк охочим людям. А кои болота малые в земле чьей случатся, и те болота писать за ними, в чьей земле прилучились.

И от коего болота помещики откажутся, то те болота подобием пустотным вкруг всего межою обвести и на поворотах ставить холмы и так же, как и вкруг пустошей, и вкруг всего болота объехать сохою и сделать вал, а где придут иных земель межи помещичьи, то так и записать именно. И кои люди от тех болот откажутся, то уже ни по какую потребу в них не ходили бы и скота бы своего не пускали, но владел бы тот, кому оно отдано или продано будет.

Також де и дворы бы все яко крестьянские, так и дворянские и всяких чинов у людей, и в городах у купецких людей, у прочих градских жителей, и у приказных канцеляристов, и у прочих служителей приказных, и у самих судей дворы измерять и платежом обложить, дабы на земле Его Ц. В. никто даром не жил.

Я чаю, под державою Его И. В. под всеми жителями, кроме диких полей и глухих лесов, которые ни к кому во владение не отданы, будет верст миллиона два-три и более и такое величество земли, что исчислить конец невозможно, а платежа с нее государю ее нейдет ни малого числа. Помещики, кои владеют участками своими, отдают внайм и берут за нее деньги многие, а великому государю не платят ни малого числа.

А во всякой круглой версте пятисотий будет сороковых десятин 78 с восьмою долею десятины.

И если кругом с пахотной и с сенокосной, и с болотной земли положить по грошу* с десятины взимать на год, то того поземельного недвижимого сбора будет миллион-другой во всякий год. И тот сбор никогда не оскудеет, но токмо мало-помалу от расчистки лесов будет полниться.

И если сие Бог состроит, что великий наш монарх установит со владения земли взимать платеж, то никто по нынешнему втуне* жителем не будет, но все будут платежники по количеству владения своего.

И дворам крестьянским надлежит положить меру подлинную и неизменную, а не глазомерную, если назван на коем крестьянине двор тяглый, то действительно бы уже и был двор.

И мнится мне, надлежит крестьянскому двору быть мерою в долготу и с гумном пятидесяти сажен или шестидесяти, а шириною целому двору быть 12 сажен, а полудвору 8 сажен, а четверть двору 6 сажен, а осьмушечному 4 сажен. А длина всем едино равная, чтобы овины у всех в дальности от дворового строения были.

И платеж, мнится мне, можно положить с целого крестьянского двора во все поборы в год рубля по три иль по четыре иль как удобнее будет по прямому правому рассмотрению, а с полудвора вполовину, а с четверть двора четвертую долю платежа и прочие платежи по мере дворов располагать, то никому будет не обидно и всем будет легко.

И на целый двор надлежит, по моему мнению, дать пахотной земли четыре четверти в поле, а в двух по тому ж, а на полдвора две четверти, а кто на четверти двора будет жить, тому одна четверть земли в поле, айв других полях по тому же числу, чтоб ему по все годы по целой четверти ржи высевать, а ярового по две четверти. И если кто будет жить на шестой доле двора или на восьмой, то по тому и земли им отводить неизменно. А буде кто похочет на себя тягла прибавить и сколько дворового тягла на себя прибавит, столько и земли ему под пашню, и сенокосу прибавить и по таковому расположению все чинить неизменно.

Також де и помещикам брать с них всякие свои поборы по тому же счислению, також де и в работе по земле ж счисление чинить, то всякая и работа будет им сносна. И сверх бы того расположения никакой помещик излишнего ничего б не накладывал, чтобы от излишних их поборов крестьянство во оскудение не приходило.

И если так расположено и устроено будет, то помещики плутовать не станут, чтобы по два иль по три двора вместе сваливать. И ради лучшего от неправды помещичьей удаления и ради от огненного запаления охранения надлежит во всех селах и деревнях дворы строить гнездами, а не сплошь по-прежнему, но токмо по две селитьбы крестьянские, яко же в седьмой главе обозначено, там же пространнее изъяснено с указанием длинника и поперечника.

И когда так устроено будет, то никаким образом по-прежнему свалить трех иль четырех дворов в один двор невозможно будет, да и не для чего так чинить.

И крестьянские дворы справив, надлежит и градские дворы измерять и також де обложить платежом с земли дворовой, сколько под кем есть.

Мнится мне, с дворовой земли яко с купецких, так и с приказных людей, и с беломестцев всякого звания, с сильных и бессильных лиц, у коих в городах и на посадах дворы есть, кроме духовного чина и причетников церковных, с долий сажени*, кажется, можно по полушке* на год взимать или по полуполушке.

А с огородной земли и с загородной, на которых землях овощи садят и сады загородные разведены, також де измерять в доли сажени и, мнится, о тех загородных огородах с десяти сажен долевых по копейке можно взимать.

И с тех огородных овощей на внутригородском торгу пошлину взимать, кажется, не надлежит. Токмо разве куда на иной город повезут, то отвозную пошлину надлежит взять, а когда состоится новая пошлина, то тогда так будет и управляться.

И ради такового великого земляного дела надлежит, чаю, особую канцелярию учинить, понеже во управлении сем дела много будет и сбор в ней будет миллионный и самый основательный. И сей земляной сбор трудно токмо его основать, а когда оснуется и утвердится, то он, как река, станет течь неизменно. Земля сотворена от Бога недвижима, так и сбор земляной, ежели Бог его совершит, то будет он неподвижен во веки. Аминь.

Глава девятая О ЦАРСКОМ ИНТЕРЕСЕ

В собрании царского сокровища надлежит прямо и здраво собирать, чтоб никаковой обиды ни на кого не навести, казну бы царскую собирать, а царства бы его не разорять.

Худой тот сбор, когда кто царю казну собирает, а людей разоряет, ибо если кто прямо государю своему тщится служить, то более собрания надлежит ему людей от разорения соблюдать, то оное собрание и споро, и прочно будет; к сему же и собранное надобно блюсти, дабы даром ничто нигде не гинуло. Хранение добрый товарищ собранию, ибо если охранения где не будет, трудно тут собирателю собирать.

Подобно тому, как утлого сосуда не можно наполнить, так и собрание казны, если собранного не будут блюсти, неспор тот сбор будет.

Я то в 710 году, будучи в Новгороде, видел: на гостином дворе две палаты наполнены были конской сбруей и иными полковыми припасами и что там ни было, все то сгнило и пропало и весь тот припас вырыли из палат лопатами и на сколько сот рублей того было, Бог весть.

И по такому небрежению чаю, что и во всех городах и во армиях от такова ж комиссарского недосмотра в припасах и в хлебных запасах казны много с сего света погибает.

На что сего ближе и страшнее, когда в Санкт-Петербург на корабельные дела готовят леса дубовые, а и тут пакости великие чинятся.

В прошлом 717 году ехал я Ладожским озером и видел: по берегам и по островам лежит дубовых лесов множество и в том числе есть такие брусья великие, что, чаю, иной брус рублей по сто стал и иной брус уже и замыло песком, иной чуть и виден из песка.

И чаю, что и по иным берегам и островам не без того те, и если оно и до ныне лежит, то много, чаю, и погнило. И по такому небрежению, Бог весть, сколько от такова небрежения казны погибает напрасно.

И то небрежение хотя видится и велико, однако не такое, как от лесных заготовителей убыток происходит, ибо лесные заготовители великую и неисчислимую гибель чинят кораблям, понеже леса готовят гнилые. И если и один брус в коем корабле в причинном месте окажется гнилой, то корабль весь погубит, а есть ли в коем корабле брусов десяток-другой гнилых случится, то такова корабля и почитать кораблем нельзя.

Корабль добрый и здоровый подобен городу, а из гнилостного леса состроенный хуже хворостинного плетня. Плетень, хотя собою и некрепок, однако когда военные люди будут в нем сидеть, то неприятель его даром не возьмет, а корабль, из дряблого дуба сделанный, и без бою от трясения водного пропадет и людей в себе и без неприятеля всех погубит.

На такое великое и нужное корабельное дело надобно бы выбирать лес самый добрый и здоровый зеленец. А кое дерево видится хотя и здорово, а от древности оно покраснело, и такова дерева отнюдь в корабельное строение не надлежит класть, того ради что и оно непрочно. А которое дерево начало уже рассыпаться, то такое, кроме дров, никуда негодно.

А видел я в Санкт-Петербурге такие леса, привезенные к корабельному делу, что и расколоть прямо нельзя, но ломятся куском, а и тесать станешь, то и щепы не отщепишь, чтоб ей не разломиться надвое или трое. И такова дерева ни близко к корабельному делу не потребно привозить.

И, по моему мнению, в корабельном деле более огня гнилостного дерева подобает бояться, потому что корабль со всем убором станет, чаю, тысяч в сто, а и от небольших гнилостных деревьев весь пропадет и коя казна в нем ни будет, вся погибнет, к тому ж еще и людей в себе множество погубит. В корабельное дело дуб надлежит выбирать самый добрый зеленец, за добрым свидетельством и видом бы он просинь, а не красен был. И если из такова дуба корабль будет сделан, то он уподобится железному, ибо и пуля фузейная не весьма его возьмет. Когда бо такой дуб засохнет, то пуля и полвершка не пробьет, а в красный дуб пуля далече уйдет, а гнилой и того глубже пробьет.

И того ради который корабль из такова здорового дуба сделан будет, то он гнилых лучше двадцати кораблей, понеже он, первое, что он пуль не весьма боится, второе, что от трясения волн не портится, третье, что он не гниет, но более от воды твердеет и может он жить лет пятьдесят или и больше. А из гнилого дерева сделанный корабль не переживет и пяти лет, и работа и казна вся, на него истраченная, даром пропадут.

И мне мнится, лучше корабли делать из здорового соснового леса, нежели из дряблого дуба. Дряблый дуб в сыром месте и пяти лет не переживет, но весь истлеет и пропадет.

Я, на денежном дворе будучи, ставил станы денежные, в коих деньги и монеты печатаются в больших стулах* дубовых. И были они только по половине стула вкопаны в землю, и те стулы в три года все пропали. И я две дубины здоровые соединил и станы в них поставил, то и доныне стоят не повреждены.

И вышеобъявленная в дубовых припасах делается пакость от недознания лесных управителей. А иноземцы хотя и видят, что лес худ, да они о том не пекутся, но токмо о том пекутся, чтобы им сделать мастерски да деньги взять за работу со удовольствием, а добрый человек не стал бы из худого леса и делать.

Они как художники, так и служивые, ничем же разнствуют и торговые, более заботятся о своеземцах, нежели о нас. Я чаю, что и все европейские жители не рады нашим кораблям, им то надобно, чтоб они одни славились и богатились, а мы б от них из рук глядели.

И о сем моем изъявлении, чаю, что будут на меня гневаться и, если уведают о мне, что не на похвалу им написал, всячески будут тщиться, како бы меня погубить.

Я их многократно видел, что они самолюбивы, а нам во всяком деле льстят да деньги выманивают, а нас всякими вымыслами пригоняют к скудости и бесславию.

Когда Ц. В. состоялся указ, чтобы делать круглые деньги медные, то никто ни из русских людей, ни из иноземцев не сыскался такой человек, чтобы те инструменты к таковому делу состроить, только иноземец Юрья Фробус брался добыть таковых мастеров из-за моря.

И я, видя в том деле промедление великое, вступил в то дикое дело и все то денежное дело установил. И я им, иноземцам, в том если и учинил пакость, однако мне вреда никакого не было, а ныне нельзя их не опасаться, понеже их множество, и за поносное на них слово не учинили бы мне какой пакости.

И о непотребном лесе, к корабельным делам привозимом, исправить невозможно, если нынешнего порядка в заготовлении лесном не изменить и штрафа на заготовителей и на отправителей не наложить.

И, по моему мнению, видится, надлежит учинить таким образом. Которые люди готовят тот припас в лесу, то повелеть бы секачам, войдя в лес, первое осмотреть дерево, на корню стоящее, здорово ли оно есть. И буде стоит оно весело и признака в нем к хворости никакой нет, то от земли саженях в двух или и выше вырубить иверень* и тот иверень, высуша, освидетельствовать. И буде дерево здорово и зелено и к рубки крепко и к тесанью вязко, то свалить его с корня и тесать по образцу. И, вытесав, осмотреть его, все ли оно здорово, и буде нет в нем ни зяблины*, ни иного никакого признака хворобного, то заклеймить его тому секачу. А кто у него примет, тому також де осмотреть его накрепко, нет ли в нем какова пороку, и будет по всему оно здорово, то и тому приемщику приложить на нем свое клеймо, а без клейма никакого дерева, ни доски к кораблям без клейма не отпускать.

А буде кое дерево с корня свалят и станут его тесать и тогда, если означится в нем зяблина или дряблина или к тесанию будет ломко, и такие дерева отдавать на бочки и на иные потребы, кроме корабельного дела, или те леса жечь на смолу. А буде на какую потребу такой выбранный лес и к корабельному украшению, кроме основательных дел, годен будет, то тот лес отпускать без клейма.

Подкрепление же об отправлении корабельных лесов учинить бы так: буде кое дерево корабельное великое или малое явится у корабельного дела в привозе нездоровое, и то дерево бросить не в чотку*, а чье на нем клеймо, тому такое ж дерево одно или два за одно к корабельному делу на своих проторях* поставить. А секачей, кои тесали и, заклеймив, отдали приемщику негодное, высечь батогами или кнутом, дабы впредь таких негодных дерев не рубили и не тесали.

И за таким штрафом впредь уже таких негодных дерев ни рубить, ни тесать не будут и к корабельным делам отпускать не станут.

А если зеленого дуба на корабельное дело набрать будет невозможно, то, мне мнится, не по что и тратить казны на дубовые леса, потому что плохой дуб ни малым чем не лучше сосны, а казны в них преизлишне идет много. Я чаю, что тою казною, сколько изойдет на корабль дубу, сосновых можно три иль и четыре сделать, а служить он лишь бы не лучше дубового стал. Дуб гнилой, когда напьется воды, то он подобен будет глине и на ходу вельми будет он тягостен, а сосновый и еловый гораздо будет легче, а и от трясения волн еловый лучше дряблого дуба устоит.

Я чаю, что многие люди будут о сем спорить, глаголя: «Никогда де сосне не быть крепостью против дуба». То и я того не спорю, что добрый и здоровый дуб зеленец в пятеро или в десятеро лучше сосны, а красный едва будет ли лучше, а который прогнивший, то тот хуже и ели.

Страшен мне сей глагол, что дерзнул о таком деле великом писать, но неистовая моя горячность понудила меня на сие дело. Бог мне свидетель, что не ради какова искания или прибытка желая себе, но токмо самой ради любви, которую имею к Его И. В. самодержавию, ибо я от юности своей был таков и лучше мне каковую пакость на себе понести, нежели, видя что неполезно, умолчать. И что во изъявлении моем покажется невероятным, то может свидетельством или пробою разрешиться во всех девяти главах, более же всех свидетельств правдолюбивое сердце да рассудит все.

Еще же будучи в Новгороде в 710 году видел я, к тем же кораблям вьют канаты и вьют их из такой скаредной пеньки, что коя уже никуда не годится, и, свив, смолою засмолят, возят в Санкт-Петербург и отдают на корабли, и в таковых канатах верная погибель, а не надежда.

И ради таковой пакости, мнится мне, лучше в Адмиралтейство принимать канаты несмоленые, того несмоленого осмотреть, какова в нем пенька и сколько в ней кострики* и здоровая ль она или гнилая, развив все, то можно познать, а в смоленом ничего того не узнать. И смолить бы их, уже освидетельствовав, то такие канаты будут надежны.

Канаты корабельные становые — дело великое и страшное, и делать их надлежит из самой доброй и здоровой пеньки потому, если канат надежен, то кораблю спасение, а если канат худ, то кораблю и людям в нем сущим явная погибель.

И буде и ныне канаты из такой же плохой пеньки делают, то не по что якорей и метать в воду, но лучше пускаться по ветру.

Еще же надлежит мне донести и о посошной работе. Которые присылаются с городов в Санкт-Петербург на трехмесячную работу, також де и во иные места придя, работают по три месяца, а работы их видеть невозможно и смотреть на ту их работу моркотно*, потому что гонят день к вечеру, а не работу к отделке.

А если бы и то исправить таковым порядком. Выбрать к тем делам правителей добрых, кои бы не алтынники* были, и приказать им осматривать разумно и сметить, сколько на коей работе трехмесячные работники в бытность свою сделали. И новопришедшим работникам ту работу объявить и некоторую часть к тому и приложить, по делу смотря, и сказать им так: «Если такое число сделаете хотя в один месяц, то и отпущены с трехмесячной работы будете». А сделав урок, хотя на государеву ж работу наймутся, хотя и по мирским работам будут наниматься, а буде не похотят наниматься, то шли бы в дома свои.

И тем управителем сказать указ за жестоким штрафом и с наказанием, чтобы если в один месяц ту трехмесячную работу отработают, то ничего бы с них не брали, и не волоча их ни дня, и отпуск бы им чинили. И когда так уставится, то крепко можно надеяться, что многие будут трехмесячную работу в один месяц отрабатывать.

И кои работники урок свой отработают, хотя скорее месяца, а отпуска давать им трехмесячные, потому что они трехмесячную работу сработали. А если во отпуске трехмесячные работы не написать, то откуда они посланы, станут на них данных им денег спрашивать назад.

И буде и не все коего города работники, но отберутся артелью трехмесячную указанную им работу отделают, то ту артель и отпустили бы без задержания, и, на то смотря, будут и другие работники поспешать. А кои не похотят уроками делать, и те пусть все три месяца работают. И когда так устроится, то всякие дела поспешнее будут отправляться.

И если впредь так устроить, то всем работникам охотнее будет на работу ходить и дела будут отправляться поспешнее, потому что, отделав свой урок, будут хотя на той же работе из найма работать.

И не токмо во одних черных работах надлежит учинить, но и в ремесленных делах как в русских, так и во иноземцах надобно також де учинить, чтобы всякую работу давать им уроками ж.

А месячное им жалованье надлежит отставить и давать по результатам труда каждого их, так всякие дела скорее будут делаться.

Видел я в Оружейной палате: при сиденье Алексея Александровича Курбатова иноземец принес фузею, к которой делал он деревянное ложе, гладкое, ни резей, ни костей в него не сажено, а делал он то ложе четыре месяца, а на всякий месяц шло тому иноземцу едва не выше ли десяти рублей.

А если бы отдать то ложе с договором, то взяли бы от него рубля полтора или бы и сорок алтын и сделали бы дня в два или в три, а не в четыре месяца. И Алексей Александрович вельми на него кричал и говорил: «Ложе де больше двух рублей не стоит, а вышло де оно близ шестидесяти рублей».

Иноземцы все не пекутся, чтоб им поскорее сделать, но паче о том пекутся, како бы им подоле протянуть; иноземцы все ни о чем так не пекутся, как о месячных деньгах.

Айв сборе царского интереса не весьма право делается, ибо покушаются с одного вола по две и по три кожи сдирать, а по истинной правде не могут ни единой кожи целой содрать и, как ни стараются, токмо лоскутья сдирают. И в том Ц. В. интересу повреждение чинится великое, понеже хотят излишнюю пошлину взять, да в том и истину всю истеряли.

Ибо по Торговому уставу в котором городе товар какой скупается, то велено с крестьян пошлины брать по пяти копеек с рубля, а кто скупает, то с тех велено явочных денег* по пяти денег с рубля да отвозных по пяти ж денег с рубля, итого станет по гривне с рубля. И куда тот товар отвезут и продадут, то вновь с продажи берут по пяти копеек с рубля, итого станет по пяти алтын с рубля.

И ныне вместо тех пяти алтын с иных товаров не по деньге с рубля не сойдет, потому что многие покупают у себя на дому, а иные покупают, отъехав, в деревнях. И так первые пять копеек, кои бы надлежало взять с крестьянина, и пропадают, а тот купец продаст кому тайно ж, и то, и другие пять копеек пропадут, и тот второй купец, привезши в свой город тайно, в свою лавку или и по иным разложит. И так в мелкой продаже он завершится, то и третьи пять копеек пропадут.

А буде кто какова товара не может так тайно продать, то он возьмет выпись* на свое имя, и кто у него купит, и тот по той чужой выписи и повезет. И буде удастся продать беспошлинно, то ту выпись назад отвезут и как ни есть с тем бурмистром сладятся, да и выпись оземь. И того ради многие отпускных выписей и в книги не записывают.

А буде кто тайно товара своего продать не может, то токмо одну пошлину заплатит по пяти копеек с продажи, а та другая пропала.

А буде кто и тайно продаст, а откуда тот товар привезен, нельзя платежной выписи не явить, то возьмет он платежную выпись, где в малом городе или в селе, где тот товар никогда не бывал, и цену напишет малую. И с той малой цены возьмут у него по договору с рубля по две копейки, и с правдивой продажи едва и по копейки с рубля возьмется ли.

И так вместо многих разных пошлин пятикопеечных ни половины одной пятикопеечной пошлины не возьмется, но вместо пяти алтын едва возьмется ли и по копейки с рубля. И того ради нельзя и быть сборам пошлинным великими, потому что вся пошлина обманом пропадет.

И ныне многие вымышленники, желая сборы пополнить, вымыслили поземельные, подушные, хомутные, прикольные с судов водяных, посаженные, мостовые, пчелиные, банные, кожные и с подводчиков десятые и называют то собрание мелочным сбором; однако не теми вредными сборами наполниться казна может, токмо людям беспокойство великое, мелочной сбор, мелок он есть.

Еще же к тем мелочным сборам приложили и иной сбор, который Ц. В. весьма неприличный. Такому великому монарху и на весь свет славному и великому императору собирают ему на нужные расходы со всякого сбора по деньге на рубль. И сей сбор более всех сборов моему мнению противен, понеже царь наш всесовершенный самодержец и не токмо от своих рабов, но и от иных своих соседей подвергнуться поношению быть не может. Он, наш государь, подобен Богу: что восхочет, может сотворить и казну свою может со излишеством наполнить, и никакая нужда денежная коснуться его не может.

По моему мнению, все вышепомянутые древнего Устава пошлинные многоплодные сборы и нововымышленные сборы мелочные отставить да уставить единый самый царственный праведный сбор, который до Христова воплощения уставленный, то есть десятинный, что взимать пошлины по гривне с рубля, а не по пяти алтын. И учинить бы тот сбор постоянный и недвижимый, никогда ненарушимый, чтоб со всякого товара взять пошлину единожды по гривне с рубля и уже бы с того товара в другой ряд или в третий отнюдь бы ничего нигде никогда не взимать.

Если какой товар того года и не продастся, но продастся в другой год или в третий, то бы уже с того товара другого платежа с той цены, с коей прежде заплачено, никогда бы ничего не взимать.

И если так Бог устроит, то людям будет покойно, а Ц. В. собрания пошлинного, не могу надежно сказать втрое, и вдвое гораздо настоящего сбора будет больше.

Ныне от таких многих сборов люди приходят во оскудение, потому что сколько разных сборов есть, столько и бурмистров и у всякого бурмистра целовальники и ходоки особливые и кои люди в службы выбраны, те уже от промыслов своих отбыли и кормятся теми ж государевыми сборными деньгами. И того ради никакие сборы и не споры, а люди все пропадают, те от множества служб, те ж за преступление крестного целования и чрез присягу делают неправду, деньги сборные крадут, тем себя и питают и ради клятвопреступления не спорится им.

А когда службу свою отслужат, то приказные люди станут их считать да щипать и в том отчете год иль два проволочат и тою волокитою и до конца разоряют их.

И, мне мнится, лучше всяким служителем учинить указное определение, чем им питаться, дабы им в клятву не впадать и питаться бы благословенным кусом*. Також де и приказным людям надлежит указ же учинить, по чему с какова служителя взимать, дабы всякий человек своим благословенным кусом питался.

Сие, по моему мнению, вельми дурно, что бурмистров и целовальников выбрав в службу, да ко кресту принуждают и клятвами великими заклинают, чтоб ни малого чего государева не коснулись, а выбирают в целовальники самых бедняков, то как ему по правде делать, что если ему не украсть, то и хлеба добыть ему негде. И так все в грех впадают, те служители от нужды касаются кражи, а другие ведают, что и первого дня без кражи не пробудут, а ко кресту принуждают.

А когда увидят, чье похищение, то пытают и кнутом бьют, и дома их разоряют, а за преступление клятвы и на том свете будут мучиться. По моему мнению, буде за всеми служителями смотреть и наказание чинить им, то лучше клятву отставить, а буде клятвы отставить не можно, то наказание отставить и отдать его на Божий суд.

И если крестного целования не отставить, то надлежит у крестного целования спросить его с запискою, чем он у того дела будучи, будет питаться, может ли своим кормом прокормиться. И буде скажет, что прокормиться ему нечем, то определить его кормом, чтоб ему было чем питаться. И буде кто за определенным питанием сборных денег коснется, то уже жестоко надлежит его наказать. И того ради весьма потребно крестное целование и всю клятву уставленную отставить и учинить как бурмистрам, так и целовальникам указное хлебопитание.

И по всему сему лучше, мнится, крестное целование и клятву всю отставить и учинить одно наказание, ибо полно ему и того, что за вину свою на сем свете отмучиться, а на том свете будет уже от тамошнего мучения свободен.

В пошлинах, видится, вельми пристойнее с продаваемого товара взимать единожды, ибо и с вола едина кожа сдирается, подобно и наказание человеку за вину надлежит учинить едино ж, либо человечье либо Божие.

А о соляной продаже, мнится, не вельми ж дельно учинено, чтобы быть ей в продаже Ц. В., но вельми пристойнее быть ей в свободном торге, а вместо продажной прибыли положить на всякий пуд, который пойдет в продажу, пошлины по гривне на пуд, а не с денег. И где в какую цену ни купить, хотя где за алтын или и за грош пуд, однако взимать с нее по гривне с пуда или больше или меньше, по сколько Его И. В. повелит взимать с пуда.

И брать бы ту пошлину на корню, откуда она в развозку пойдет, то со всякой ладьи сойдет пошлины по десяти тысяч рублей или и больше, також де и с бузуна*, и с поваренной. И где бы был ее пуд по копейке, а пошлину тем не менее взимать с пуда по определению установленному. И всякому купцу давать из таможни ярлыки свободные, чтоб ему не токмо в городах, но и в деревнях в русских и иноземских и зарубежных продавать свободно и пошлины с нее нигде никакой не взимать. То тот сбор будет всегда цел, ни вода его не потопит, ни огонь пакость тому сбору не учинит, и буде где соль потонет иль сгорит, а царской казне ни малого помешательства не учинит.

И если соли свободной торг будет, то многие тысячи людей будут от нее кормиться благословенным кусом, а не проклятым, понеже без кражи будут прямым своим трудом питаться. И если соль нынешнего и дешевле будет, однако многие люди и разбогатеют от нее и люди без соли страдать цингой и безвременно умирать не будут.

А ныне в деревнях такую нужду имеют, что многие и без соли едят и, заболев цингой, умирают. И от задержания соли во иных местах выше рубля пуд покупают, да и то не всегда есть, и от такого отсутствия соли напрасно люди помирают.

А если бы незапертая она была и был бы торг ей свободный, то нигде бы без соли не было, а в казну бы Его И. В. деньги бы шли чистые с тысячи пудов по сто рублей, а ни бурмистры, ни целовальники, ни надзиратели к той соли не надобны б были. Ни водяные суда, ни кладовые амбары, ни работники, ни проводники, ни канаты, ни якоря, ни иные какие припасы и подводы под нее не надобны б были, но одна бы таможня справила, и то токмо в тех городах, где ту соль купцы разнимать будут.

А где ее купцы вразвес продавать будут, то там ни малого сбора не надлежит с нее взимать и записки уже никакой ей не надобно, кроме той, откуда она добыта и в развоз повезена.

А наипаче там ее надлежит записывать на корню, где она сварена, там надлежит две записки иметь, едина выварная, а другая развозная, и о самосадке то ж чинить.

И торговые промышленники, купив ее, куда похотят, туда и повезут, и хотя где какая и потеря ей будет, то все их, а государев сбор всегда будет цел. А люди по-нынешнему от отсутствия соли болеть цингой и безвременно умирать не будут, потому что торговые люди по деревням сами возят и не токмо на деньги продают, но и на хлеб, и на скотину, и на всякую всячину меняют и в долг отдают.

А государевы купчины и бурмистры без денег ни на одну копейку не дадут, а то и не везде ее продают и кому купить ее, ехать верст сто и другое иль и больше. И того ради крестьяне, кои маломочны, все пропадают и ежели и многие от отсутствия соли помирают, да никто о том великому государю не доносит, а судьи хотя и ведают, да о том они не пекутся, чтоб люди все целы и здоровы были.

И в тех соляных сборах в бурмистрах и в целовальниках, и во управителях, и в работниках, и в надзирателях тысяч пять-шесть или и больше есть, а все они, будто черви, точат ту же соль и пищу себе приобретают от той ж соли.

А есть ли бы та соль в свободном торге была, то бы все те люди были промышленниками и питались бы от своих трудов.

И о сем можно и сосчитать, сколько от соляной продажи приходит прибыли и сколько на всякие расходы расходится и за всеми расходами сколько чистых денег останется и сколько пудов весом в год ее в продажу исходит. И если со всей продажи обложить по гривне с пуда взимать пошлины, то по исчислении пудов явно будет, сколько тех гривенных денег будет. Я чаю, что не меньше продажной прибыли будет, а волнений гораздо меньше будет, а люди сытнее будут.

И вышеявленный с соли пошлинный сбор и с прочих товаров по вышепредложенному порядку надлежит уставить уже неподвижным. Если бы брать пошлину всякую по вышеописанному на корню, то все те сборы справит одна таможня. И откуда какой товар кто бы ни станет привозить и по чему он будет тут на торгу куплен, или на дому у себя, или и в деревню отъехав, однако по-прежнему уже пошлины утаить нельзя будет, почему он ни купит, а пошлину даст полную, по гривне с рубля. И уже никаким образом отбыть от платежа невозможно будет, потому что без платежной выписи нельзя ему никуда того товара повести, того ради, что если без платежной выписи куда он ни поедет, то взят будет тот товар на великого государя бесповоротно. А буде кто и кроме таможенных бурмистров и целовальников, какой ни есть человек уведает, что везет кто товар какой без платежной выписи, и поймает его, то ему из того товара за поимку надлежит дать десятую долю.

И такова ради страхования никто, не объявив, своего товара никуда не повезет.

И когда кто товар будет ладить к отпуску, то где б он ни был куплен, то объявит его таможенному бурмистру. И бурмистру тот товар осмотреть лично и весь тот товар весом и счетом и с ценою написать в выпись подлинно, також де и у себя в закрепленную тетрадь записать подлинно ж, сколько коего товара и насколько ценою и сколько числом денег пошлинных с него взято. Також де и в выписи писать именно ж, сколько пошлинных денег взято, а по-прежнему отнюдь не писать, что взято по указу, но не токмо рубли и деньгу взятую писать именно, чтоб всякому взятию прямое известие было.

А если коему купцу в то время пошлины заплатить нечем, то в платеже взять поруку добрую и знатную и вместо записи руки поручителям прикладывать в закрепленной книге. И кто выпись возьмет под запискою, в той книге расписывались бы именами именно, а без записки и без расписки отнюдь бы не давали выписей.

И если какой купец при покупке своего товара пошлинных денег и не заплатит, однако в выписях того долга и доимок не писать, но писать, что пошлина взята только тем числом, а долги и доимки и поручителей в платеже писать у себя им в таможенных книгах или и заклад брать для того, чтоб по-прежнему пошлинных денег через обман не терять.

И отпуская товар, кой можно пятнать*, то весь тот товар перепятнать таможенным пятном. А буде кто соберет скота, быков иль коров, то на всякой скотине на правом бедре выжигать цифирными словами число рублям, сколько за какую скотину дано рублей, а сколько за рублями копеек лишку, то теми ж цифирными словами выжигать на правой лопатке. А коя скотина куплена ниже рубля, то пятнать копейками и выжигать також де на правой лопатке.

И у лошадей також де цену выжигать — рубли на правом бедре, а копейки на правой лопатке.

И за таким порядком нельзя будет ни единой скотины, ни лошади, не заплатив пошлины и не запятнав, ни продать, ни купить. И отпуская ту скотину, бурмистрам писать в книгу именно, сколько какой скотины и коей что цена, а лошадям и годы писать и приметы.

А если кто, накупив скота, погонит, не запятнав, то, хотя и с выписью погонит, взять всю ту скотину на государя. И где ту скотину запятнанную на городе или и в деревне продаст и что возьмет сверх покупной цены, и с того перекупа взять пошлину с рубля по гривне, а с покупной цены отнюдь не брать ничего. И буде кто и купит и, купив, продаст иному, хотя вскоре или года два-три и спустя, то брать пошлину с перекупа ж, а с первой плаченой цены отнюдь никогда не брать ничего.

И с тем товаром или со скотом в какой город приедут и платежную выпись объявят, и тем бурмистрам ту выпись и вписать в закрепленную книгу подлинником и товар против выписи осмотреть и, буде сходен, велеть продавать и, что возьмет сверх покупной цены лишку, и с того перекупа брать пошлины по гривне с рубля. А буде по той же цене продаст, то не брать с него ничего, токмо подьячему от записки дать копейку да от списка две деньги дать.

А буде явится с веса товара у ста пудов лишка пуда два-три, то с того излишнего товара взять пошлину по указу гривенную. Також де и в мере, буде у ста мер явится к примеру меры две иль три иль меньше и с того товара излишнего взять по гривне ж с рубля.

А буде же привесу иль примеру иль прочету явится больше трех мер, то взять на государя. А буде кто купит что тайным обычаем беспошлинно, то у купца товар, а у продавца деньги, кои он взял за неявленный товар, взять на государя да, скинув рубаху, бить их обоих батогами нещадно и вину их, за что биты, записать в книгу. И буде кто из них в другой ряд явится в такой же вине, то взять у купца товар, да штраф такое же число, сколько за товар дано, а у продавца деньги сугубо взять, да обоих кнутом бить по сколько ударов уложено будет.

А буде же продавец, продав беспошлинно, да принесет свою вину и объявит, что купец купил у него беспошлинный, ведая, то продавец свободен будет от вины, а у купца взять тот товар на великого государя со штрафом.

А буде же купец о том деле на продавца известит, то у продавца взять взятые деньги со штрафом, а купец свободен.

А буде ни купец, ни продавец не объявят, что у них торг сошелся тайно, а со стороны кто доведет* на них, то потому ж взять деньги и товар со штрафом, а доводчику дать из того товара десятую долю, а продавцу и купцу наказание чинить вышеявленное, да на них же взыскать те деньги, что доводчику даны будут.

А буде кто, купив товар, или и свой домашний повезет на продажу, не записав в таможне и выписи не взяв и пошлины не заплатив, или пошлину и заплатил и выпись взял, а товар не запятнан или и запятнан, да не весь, то запятнанный продавать, а незапятнанный взять весь на государя.

И где на городе или в селе таможенные целовальники спросят выписи, а у него выписи нет или и есть, да товар или скот не запятнан, то тот товар, кой не записан или не запятнан, взять на великого государя бесповоротно и сколько его будет, записав, продавать охочим людям, а деньги записать в таможенный сбор.

А буде кои бурмистры или целовальники, видя товар какой или и хлеб какой везет без выписи или незапятнанный, а он не возьмет того товара на государя, то на тех бурмистрах или на целовальниках взять штраф сугубый и наказание чинить сугубое ж.

А которые товары собираются к отпуску за море и в Китай и в иные зарубежные страны, то и с тех товаров також де пошлину брать по гривне ж с рубля на корню ж, откуда тому товару отпуск будет. И ту пошлину брать всю же сполна и выписи давать им платежные ж, чтоб и на порубежных торгах с той цены, с какой платил на корню, не брать бы ничего ж.

А когда кой товар сторгуют иноземцы во отвоз за море или и не за море, да за рубеж, то вместо всяких поборов взять пошлину отпускную с корабельных мачт по прежнему городскому окладу: по десяти рублей с дерева, с пеньки трепаной и со льна с берковца* по три рубля, со смолы и с сала по четыре рубля, с юфти берковца по пяти рублей или по чему можно положить, а с хлеба по рублю или по полтине с берковца ж. Також де и на прочие товары, что ни будет разных материалов, по рассмотрению наложить за всякие мелочные поборы особливую отпускную пошлину, кроме той, что при подъеме того товара на корню платили с покупной цены. А с железа связного*, кроме настоящей пошлины, накладные не накладывать.

И по чему с какова товара обложено будет накладных пошлин взимать, то надлежит всем купецким людям объявить, чтобы они про ту накладную пошлину ведали и, торгуясь со иноземцами, прикладывали б ту накладную пошлину к истинной своей цене, чтобы им в том пошлинном платеже изъяна не было. А буде кто продаст товар свой без приставки той накладной пошлины, то та пошлина взыскана будет на продавце сполна.

Також де кои товары прежде сего иноземцы покупали в городах или токмо о цене с тамошними жителями договорились и с тех товаров по уставу брать настоящую пошлину с рубля по гривне при отпуске на корню ж сполна.

А с отпуска за море и за прочие рубежи накладную пошлину брать со всех товаров сполна ж по окладу без уменьшения неизменно. А буде кто русский человек или и иноземец каким вымыслом привезет из русских городов какой-нибудь товар без платежной выписи, то тот товар без всякой отговорки взять на него, великого государя, бесповоротно и продать охочим людям. А на нем за вину взять протаможье*, такое ж число, чего тот товар стоит или как о том уложено будет.

А буде у кого от зарубежной продажи останется какова товара и похочет он тот товар продать русским людям, то взять с того товара токмо с перекупу, а накладные пошлины уже не брать. А буде, купив кто про себя, продаст иноземцам в отпуск за рубеж, то неотложно взять накладную пошлину по указу сполна сверх настоящей гривенной пошлины с продавца того, кой, купив про себя, продал за рубеж.

А буде кои и русские люди похотят какой-либо товар вести за рубеж сами, то и с тех товаров також де брать пошлину накладную неизменно сполна.

И питейной сбор, по моему мнению, весьма неисправно делается, и оттого царского интереса много тратится: первое, что бурмистры живут в тех службах непрочные, но на каждый год переменные, другое, что убор питейных покоев плох и питья держат самые плохие, третье, что цена питью одному обретается разная. Вину имя одно, а ценою продают разною, в том городе так, а в другом иначе и каждый город особливую цену имеет. Однако и та цена непостоянна, но на каждый год изменяют, а иное и дважды в год изменят, и это, стало быть, непостоянство.

Царь наш не купец, но самодержавный повелитель, как чему повелит быть, так и подобает тому быть неизменно и нимало ни направо, ни налево неподвижно. Яко Бог всем светом владеет, так и царь в своем владении имеет власть, и по его царской власти надлежит всякой вещи быть постоянной и похвальной и чтоб, как мера везде равная, и цене подобает быть равной и никогда неизменной как в хлебородном году, так и в недородном. И какова цена вину в бесхлебном месте, так подобает продавать и в самом хлебном месте, ни питья не изменять, ни меры, ни цены не нарушать, но иметь все ненарушимо.

А и бурмистры переменные весьма неправильно, потому, если коему бурмистру случится и не впервые на кабаке быть, то он буде и ведает, что ему надобно, однако справиться верно не может.

А кой бурмистр впервые сядет, то он везде потеряет, не знает, сколько чего ему надобно припасти, и купит все с передачей*, и где было найти, а он тут потеряет.

А если бы бурмистры были вековые, то бы нигде они не потеряли и лишку бы ни у какой покупки не передали, но всякие припасы покупали во время дешевизны. А мед кой год случится дешев, то мог бы он и на другой год или и на третий запасти. Також де и посуду, какая к тому делу потребна, припас бы ее во удобное время и ни у каких бы припасов лишку не передал бы, знал бы он, что куда ему надобно.

И для такова исправления надлежит в бурмистры выбирать людей не весьма богатых, но средней статьи, токмо разумных и правдолюбивых и в делах проворных и кои бы были не пьяницы и чтобы всем городом положить на них свидетельство, что они люди добрые и радетельные, и правдивые, и от управления их толк будет.

И, выбрав таковых людей, учинить им жалованье годовое и если сверх настоящего сбора неусыпным своим радением приберут излишнее, то за тот прибор дать ему сверх его оклада со всякого приборного рубля по гривне. И те деньги за излишний прибор по гривне с рубля вычитать им из своих сборов, и тот свой прибор именно записывали бы в книгу и что кому выйдет гривенных денег, записывали бы прямо. Також де буде и целовальник кой у отмерянного ему на продажу питья сверх продажной цены принесет излишнее, и из того лишнего числа давать им за их раденье половину. И те излишние примерные деньги в настоящей книге записывать подлинно и что из них дано целовальникам тут же под статьей записывать неотложно.

И бурмистрам настоящее свое жалованье, кому каково положено будет, брать бы им по все годы самим из своих сборов и записывать в расходную книгу именно.

А буде им за жалованьем своим ходить за судьями и за расходчиками по-нынешнему, то уже правде быть нельзя, для излишних расходов будут лгать.

И в таковом управлении вельми питейные сборы будут споры, потому что ни у чего передачи не будет и потери излишней никакой не будет же и ничего он непрочно делать не будет и что им в жалованье дастся, возвратится с лихвою. Я чаю, что из одного припену* выберут свое жалованье, а настоящие питейные деньги все будут целы и всякое дело будет у них споро и прочно.

Еще и от сего интереса Ц. В. гинет много, что помещики сбору казны Его И. В. не помогают, но еще и препятствие чинят. И в коих пристойных местах по Его И. В. указу велено кабаки построить и собирать бурмистрам и целовальникам питейную прибыль и где уже построены были, помещики их разорили и сборы остановили. Василий Дмитриевич Корчмин, хотя и добрый человек и великому государю верный слуга, однако и он в сем вельми погрешил, ибо в Волонецком погосте до его владения была питейная стойка построена и рублей по сто и больше на каждый год на ней собиралось, а ныне приказной его человек с питьем в ту стойку не пускает и в государевом погребе ставит свое питье и от того у великого государя рублей по сто и больше пропадает. А иные помещики и такие есть, что и целовальников бьют, и питье отнимают, и посуду разбивают, и по такому их озорству стали они быть государю своему противники, а не слуги. Чем было им государю своему радеть и в собрании казны чинить подмогу, а не остановку, то они бедные забыли, что самая истинная земля, коя и под ними самими, не его, но великого государя, а и сами они не свои, но его ж величества, а страха на себе ни малого не имеют. И такое препятствие чинится в мелких помещиках, а о сильных лицах и спрашивать нечего. Те и ногою ступить на ту землю, коя под его временным владением, с питьем государевым не пускают. И в больших своих вотчинах построены у них свои кабаки и называют их кваснями и под именем квасни продают явно пиво, а вино продают потаенно.

А питейная прибыль — самый древний интерес Ц. В., а не помещичий. И если всесовершенно у всех помещиков самовластно их отнять и во всех вотчинах по пристойным местам построить кабаки, то прибыли питейной тысяч по сотни или и больше в год прибудет.

А буде же по-прежнему Его И. В. указу вино дворянам курить запретить и клейменые кубы и котлы отставить, то чаю, что по двести или по триста тысяч рублей на каждой год прибудет у питейной продажи.

А если какой самый сильный человек будет просить, чтобы их квасни не разорять и торговать бы пивом им на себя, то повелеть года на два-три посадить за питьем верных целовальников или бурмистров и что они соберут, то впредь можно из наддачи и им на откуп отдать и брать с них откупные деньги по договору с торга, а чтобы по-прежнему самовольством им своим владеть отнюдь не давать, понеже под всеми ими земля вековая царева, а помещикам дается ради пропитания на время. Того ради царю и воля в ней большая и вековая, а им меньшая и временная и не токмо питейною продажею им самовольно владеть, но и землею без платы не можно им владеть. А буде кто похочет питьем владеть, тот да даст с питейной продажи откуп с вольного торга, понеже прибыль суть царского интереса, и того ради никому вступаться в нее не надлежит.

А дворяне и мелкие статьи многие, накурив вина, в деревнях своих продают, а иные, и в города привозя, продают и тем питейной сбор вельми повреждают. А если клейменье отставлено будет, то и продажи у дворян винной не будет.

А чаю, что не худо бы и таможенных бурмистров жалованных же учинить, то чаю, что и у них прибыльнее сборы будут. И всякое попечение положить уже на них, да на магистратов и на земских бурмистров, и чтоб земские бурмистры над всеми сборами надзирали и по окончании года они бы таможенных и питейных бурмистров и целовальников считали и расходы бы их все сличали, чтобы тем вековым бурмистрам по-нынешнему от приказных людей излишней турбации* не было.

А целовальников земские бурмистры ко всяким сборам выбирали б погодно. И буде кой целовальник радетельным явится и в деле своем проворен будет, то и целовальника того можно жалованьем определить.

И если года три-четыре в целовальниках ревностно послужит, то уже может он и бурмистрскую службу служить.

И как что тем бурмистрам управлять надлежит, дать им пункты с полным расположением и о ведомостях определение учинить им прямое, без чего быть не можно, писать в ведомостях надобно, сколько в коем месяце собрано казны какой и сколько в расходе и сколько налицо.

А сколько от месяца в месяц оставшегося питья и что тому оставшемуся питью истинная или продажная цена, то самая излишняя турбация бурмистрам и прямому делу помешательство. И ныне и от недели в неделю пишут остатки и от того иного ничего нет, токмо питью в перемерках трата и писцам лишняя плата, а все идет из государевой ж казны.

По моему мнению, в ведомостях надлежит писать месячные одни перечни камерирам, чтоб им известно было, сколько в коем определении казны собрано и сколько в расходе и сколько налицо. И таковыми ведомостями можно управиться на трех строках, а не на трех листах.

А камерирам надлежит те перечни собрав, отсылать ведение в Камер-коллегию и вместо ста ведомостей послать токмо одну ведомость на одном листе. И в таковых ведомостях яснее будет зриться, сколько где собрано и сколько в расходе и сколько налицо, то только три статьи нужно в ведомостях писать.

И в нынешних ведомостях бурмистры более сбора пекутся о ведомостях, да и нельзя им не так делать, потому что приказные люди с принуждением на них того спрашивают, чтобы в ведомостях писали именно, сколько в неделе какого питья продано и сколько какого питья в другую неделю осталось и на сколько ценою. А когда месяц пройдет, то вновь все водки сличают и в таковых ведомостях бурмистры же, оставив дело, да за ведомостями трудятся.

Такие ведомости надлежит писать годовые, ради подлинного известия и ради счета после года, а не понедельно. Надобно то писать, в чем ему, великому государю, прибыль бы умножалась же и собранная казна даром бы не тратилась.

А буде кой бурмистр не согласно с данной ему инструкцией что учинит, то учинить ему штрафование великое и с наказанием, и с запятнанием, как о том уложено будет.

А буде ж учинит похищение государевой казны, то хотя и не смерть, а по наказании положить ему на лице клеймо, чтобы быть ему при армии вечно в черной работе.

А и земским бурмистрам нельзя быть без штрафа, дабы впредь таковых не выбирали.

А кои люди в купечестве, тех бы богатые к сборам в бурмистры отнюдь не выбирали, но надлежит им торговать и с торгов своих пошлину платить.

А буде у коих людей есть промыслы большие, а деньгами не довольны, и ради расширения того своего промысла востребуют денег взять из прибыли, то, смотря по промыслу, давать сот по пяти, шести и по тысячи и больше, чтобы промыслы купецких людей расширялись и промышленники бы богатились.

И о таких дачах послать во все города указы, чтобы торговым людям, у коих заводы промышленные есть, земские бурмистры из ратуши своегородным людям на промысел давали бы деньги, по промыслу их смотря, сотни по две-три.

А если у коих людей заведены заводы большие суконные, или полотняные, или бумажные, или стеклянные, или залежные или и иные, подобные сим, то таковым, если они люди добрые, а не моты и промышленники честные, усердные, для расширения промыслов давать и по тысячи рублей и больше.

И в тех дачах крепостей у крепостных дел не писали б, но записывали бы в закрепленную книгу, чтоб никакого излишнего расходу заемщику не было, потому что он на деньги даст на всякой год процент по определению уставленному. И в тех деньгах заемщик бы расписался и под его рукою подписались бы поручители. А буде дадут без рассмотрения того заемщика и взятые деньги он изгубит, то гибель тех денег взыщется не токмо на поручителях, но и на всем городе.

И, мнится, с больших промыслов больше шести рублей со ста на год не надлежит взимать, потому что у большого промысла множество людей питаться будут и то станет быть пополнение царственное.

А буде кто похочет взять на перехватку для покупки товара на месяц иль на два или и на три, то надлежит взимать со ста рублей и по рублю на месяц.

И тех прибыльных денег никуда б не отсылать, только отсылать ведомости, в коем году, в котором городе, сколько тех денег собрано будет. И тех прибыльных денег без подлинного указа, из Камер-коллегии присланного, никуда не отпускать, но токмо отдавать их на перехватку на малые месяцы.

И если изволение Ц. В. произойдет, что бурмистрам быть жалованным, то надлежит выбирать их из средней статьи; богатому если дать на год и пятьсот рублей, то он так не услужит, как молодший и изо ста рублей.

Богатый когда и у сбора какого будет, то он больше попечение будет иметь о своих собственных промыслах. А у коего больших промыслов нет, то он весь тут будет и о ином не будет много мыслить, но токмо то у него и на уме будет, как бы справить врученное ему дело.

О снискании питейной прибыли мое мнение так лежит, чтобы во всех порядках заново учинить.

Подрядчикам велеть вино ставить во все города неизменно самое доброе, чтобы из трех золотников* выгорал целый золотник, а просто молвить, чтоб в отвесе третья доля выгорала, а две доли б в весе оставалось. А жечь одним запалом, из весовой чашки не выливая, и чтобы то вино было самое чистое, чтоб в хрустальном сосуде светлости не замутило и запаху б пригарного в нем не было.

А и винное ведро лучше поправить и сделать его пространнее, чтоб вина доброго входило в него тридцать фунтов. И когда подрядчики к отдаче вино привезут и коя бочка по пробе будет годна, то прикинуть ее на вес и после порожнюю бочку взвесить и за взвесом явно будет, сколько в коей бочке вина было. И в таковом порядке у отдачи не будет вину никакого расхода и принимать будет поспешно и нетрудно. Одним днем можно бочек сто принять, и отдатчику будет спорее, потому что ни чанов, ни ушатов, ни ковшей мазать вином не станет и никакого расхода не будет.

А и вину продажную цену положить бы не по подрядной цене смотря, но по самому изволению Ц. В. Древний обычай был вельми неправилен, что буде подрядчики дорого цену вину поставят, то дороже и продавали, а буде подрядчики возьмут дешевле, то дешевле и продавали. И по такому уставу стали уставщиками цены мужики, а не судьи, а по здравому рассуждению надлежит вину цену уставить царским указом, а не мужичьим уставом.

И ради такова порядка во всех городах цена несогласная и тот устав, по моему мнению, был вельми противен И. В. самовластию.

Вину надлежит в продаже быть цене единоравной и неизменной, чтоб она была во всех городах равная. И если во всех городах цена вину будет едина и вино везде будет равное, то и сбор питейный вельми будет прибылен, потому что из города в город вина по прежнему возить не станут, но куда приедет, тут и купит.

А по самодержавной власти его и. в. надлежит во всех российских городах, в селах и в деревнях, кроме Сибири, цену иметь продаже неизменную, какова в Санкт-Петербурге, такова и в Москве и во всех городах и урочищах. А если у черкас* цены поднять не можно, то надлежит укрепить накрепко, чтобы там никто не токмо из купецких людей, но и дворяне и офицеры отнюдь, купив у них вина и табака, без указу в великороссийские города, ни в села, ни в деревни не провозили. И буде кто повезет вина больше ведра с собою, то тех штрафовать великим штрафом и с наказанием.

А буде кой бурмистр или целовальник испортит продажное вино и учинит его ниже уставленной пробы или и у подрядчика ниже пробы примет, то оштрафовать его великим штрафом и жестоким наказанием.

И если так уставится и нерушимо будет стоять, то никто никуда вина возить с собою не будет, потому что везде будет вино равно и цена одна. И того ради и сборы питейные во всех городах вельми размножатся, а людям провозного расхода будет меньше.

А о продажной цене вину как воля его и. в. будет, тому никто неизвестен, а, мнится, простого вина ведру цену можно положить, чтобы в продаже быть ему по три рубля, а в розницу по четыре алтына фунт, и если где подряд будет и по полтине ведро, а в продаже отнюдь цены не сбавлять.

А для совершенной верности в вине, чтобы воды не примешивали, у самих бурмистров и у целовальников во всех городах, в селах и в деревнях во всех стойках учинить маленькие весочки на железных цепочках, чтоб можно было в них вина или водки, один золотник отвесив, выжечь. Да у них же бы были ямбурского дела хрустальные фунтовые или полуфунтовые скляночки самые чистые, одна с пробою за камерирской печатью, а другая такая же простая. И буде коему купцу покажется вино или водка плоха, то влить то спорное питье в порожную склянку и поставить их с тою запечатанною склянкою и к свету посмотреть, и буде с тою пробною склянкою будет сходна, то нет в ней примеси, а будет свет с пробною склянкою не сходен, то примесь есть. И буде та проба ненадежно купцу иль целовальнику покажется, то для совершенного вероятия в вышеупомянутые весочки влить того спорного питья весом против трех проб. И буде у вина выгорит одна проба, то нет примеси, а у водки буде выгорят две пробы, а от выгари останется одна проба, то в водке той примеси нет же, а буде вес так не придет, то есть в нем порча.

И то освидетельствованное вино иль водку, запечатав, отнести к камериру и за ту примесь чинить наказание жестокое, как о том уложено будет. И за таким порядком никаким образом ни в вино, ни в водку воды иль чего иного будет невозможно примесить.

И если так устроено будет, то, я чаю, что тысяч сто по два-три и больше в год при нынешних сборах излишней прибыли будет. И та прибыль и в первом году означится, а впредь, чаю я, что и гораздо больше будет, а люди трезвее будут.

Я не знаю, почему многие судьи стараются о том, чтоб питье было дешевле и чтоб пили больше, а того не рассудят, что у трезвых людей во всех чинах и во всяких делах всякого исправления больше, а у промышленных промыслы гораздо будут больше. А у пьяных людей и у приказных все неспоро, а у мастеровых людей и спрашивать нечего, токмо от питья люди, а наипаче от заморского, в великое оскудение приходят и царскому интересу препятствие немалое от излишнего питья чинится.

А что сделали дворяне, чтобы им котлы клеймить и пошлины с них брать с четырехведерного котла по рублю на год, и донесли Его Ц. В., будто от того прихода будет сбору пополнение казне, и тем они государя своего оболгали. Сие можно и всякому разуметь, что тут будет прибыли больше, есть ли им вина не курить и котлов винокурных не было бы у них и следа.

И тем клейменьем оные дворяне вместо прибыли сделали ему, великому государю, убытку тысяч по десятку в год и больше, а себе к свободному винному курению ворота отворили. Ибо кто из них заклеймит котел, даст с него в год рубль, а годом выкурит вина ведер сотни три или четыре и буде продаст, то возьмет за него четыреста рублей и тою продажею великому государю учинит за тот данный с котла рубль убытку в питейной продаже рублей сто иль больше в год.

И за тем клеймением свободно стало быть и не заклейменными котлами курить вино. В Устрицком стане дворян сотня, чаю, есть, а слышал я от устрицкого комиссара, что в ведомстве его клейменых только три котла, а вино все рядом курят по лесам да по долам, а иные и по домам за именем клейменых котлов курят, ничего не опасаясь. И от той свободы питейные сборы весьма стали быть плохи.

А если клейменье отставить и всякому воеводе послать из города подьячего с солдатами и расходчика с деньгами и велеть у всех дворян котлы и трубы взять на государя и по настоящей цене за медь деньги заплатить, а олово и свинец и всякую грязь на огне выжечь, чтобы великому государю в том изъяна напрасного не было.

И взять у всех дворян сказки с подкреплением, чтобы им впредь посуды винокурной у себя отнюдь не иметь и, созвав людей и крестьян, сказать им явно, что люди их и крестьяне все ведали. Если, однако, после изъятия у кого явится винокурный куб или труба, то та посуда взята будет на государя, да на нем же взыскан будет штраф двадцать пять рублей или что уложено будет, а на дворовых его людях, сколько в доме его ни есть, за не извет взято будет по 5 рублей на человеке, а на крестьянах по два рубля с полтиною на каждом человеке.

А буде коего дворянина дворовый человек или крестьянин, видя у помещика своего винокурную посуду или трубу винокурную, да, пойдя, известит, то дано ему будет — дворовому человеку пять рублей, а крестьянину 2 рубля 50 копеек да от помещика свобода.

А для нужд их дворянских надлежит им учинить указ, чтобы брать им вина ведра по два иль по три на год, смотря по пожиткам или по чинам по подрядной цене, а для утечки и усушки приложить на ведро к подрядной цене по гривне или по две или как о том уложено будет.

Ибо если у дворян вина своего не будет, то и пить будут меньше, и по городам и по корчмам развозить не станут и приказным людям или мастеровым за работу вином давать не станут.

Я не знаю, что в том благодати или что добра, что много пить или до пьяна и людей поить. По моему мнению, ради здравия телесного полно человеку чарки* по три иль по четыре на день пить, то он будет бодр и здоров, а буде ради веселья, то можно и еще такое ж число приложить.

А безмерное питье ничего доброго не приносит, но токмо приносит ума расстройство, здравия повреждение, пожитков лишение и безвременную смерть.

А если кто постоянно будет пить невоздержно, то и всего себя погубит. И того ради всячески надобно постараться, како бы пьянства из народа поубавить.

И если великого государя изволение будет, что дворянам городовым брать вино с кабаков по подрядной цене, то надлежит сделать им оклад, по сколько ведер коим чинам в год вина брать по подрядной цене, и тот оклад, написав, разослать по городам, описав именно, коего города в уезде кои дворяне живут. И в тех городах по тем окладным книгам вино бы им по все годы отпускали по подрядной цене, и буде кто похочет сверх того указного числа, то уже брать ему по продажной цене. И ради раздачи дворянам вина учинить во всех городах на больших кабаках бурмистрам особые записные книги и ту дачу записывать именно с распискою и со свидетельством других дворян. И те свидетели к той записке во свидетельстве руки б прикладывали того ради, чтобы один человек дважды не взял.

И по окончании года в конце той книги написать всех и прозвания по чину азбучному, чтоб всякого дворянина сыскать можно было без замедления, сколько кой дворянин вина взял и кто у него были свидетели.

И те подлинные книги отсылать в Камер-коллегию. И буде явится у коего дворянина сверх указного числа вино излишнее, то взять на нем штраф за всякое ведро излишнее по 25 рублей, а на свидетелях по 5 рублей на человеке или как о том уложено будет.

А буде кой дворянин или и офицер, взяв указное вино и нелишнее, да кому продаст, то взять с него штраф надлежащий, а кто купил, и на том таков же штраф брать неизменно.

А буде же кто, купив вино, да донесет высшему того дела комиссару, то взять штраф на продавце, а купивший от штрафа свободен и вино за доношение отдать ему.

А буде подрядчик винный дворянин или купецкий человек продаст кому вина, или и в почесть даст, хотя приказным людям, или и в займы ссудит кого или примет у кого хлеб, да высидит* ему вина, то за всякое ведро взять штрафу на нем по 25 рублей, да ему ж учинить наказание, как о том определено будет.

А водку продавать самую нижнею ценой по шести рублей ведро, а фунт по две гривны, а среднею по полуполтине фунт, а крепкую аптекарскую водку*, цефаликовую и апоплектиковую, коя строится в 20 проб, по полтине фунт, а с сахарною приправою по 20 алтын фунт, которая строится в 16 проб.

А малиновые меды и смородинные и прочие, кои строятся из ягод без вина, продавать ведро по 40 алтын, а фунт по 4 копейки.

А меды вареные, чистые, кои подобны рейнскому, продавать ведро по 30 алтын, а фунт по алтыну.

А кои с вином строены такие ж ягодные меды продавать ведро по 60 алтын, а фунт по два алтына.

А ставленых белых медов продавать ведро по 20 алтын, а фунт по 2 копейки.

А пива самого доброго и густого продавать ведро по 20 алтын, а фунт по грошу.

А расхожего пива ведро по 15 алтын, а фунт по 3 деньги.

А явку* пивную, медовую и бражную, думаю я, что можно ее всю отставить для того, что брать ее беспокойно, а варильщикам не без греха, потому что сварит кто четверть, а объявит только одну осьмину, а кто сварит осьмину, а явит пол-осьмины, и то, стало быть, неправда и грех. И всякий человек сколько не явит, а сварит вдвое или втрое, а явится разве половина, а иной и не знает, куда ему явить.

А в явочной записке только одним подьячим пожива, а великому государю вельми не велик доход.

А если явку отставить, то все чины пива варить и меды ставить будут беспечно, потому что вынимать у них того питья никто не станет, и сварив, не станут торопиться, чтоб скорее выпить, но будут прочнее держать. И ради своего здравия станут по малому числу пить и грех тот минется, что лгать будет уже не для чего и клятвы в неправде не будут чинить.

А вместо тех суматошных явок и питейных пошлин наложить пошлину на хмель, на пуд хмеля по 4 рубля, а на фунт по гривне, то уже ни богатый, ни убогий, ни самый сенатор не избудет того платежа: захочет пива, купит и хмеля.

И за таким повелением всякого звания люди будут великому государю плательщики и домашнего своего варения даром не будут пить.

И если так уставлено будет, то сторицей прибыток при явочных пошлинах будет, потому что хотя кто четверик сварит, а платеж по варению своему положит.

И во все города послать его и. в. указы, чтобы в городах, в селах и в деревнях бурмистры таможенные и целовальники указ Его В. ведали, буде кто везет хмель, хотя и боярский, без выписи, то тот взять на государя бесповоротно.

А буде кто привезет хмель к записке, то записать его в книгу, а именно, чей он есть, и буде продажный, то осмотреть его накрепко, нет ли в нем песка и иной какой примеси, потаенного или худого хмеля нет ли внутри и не сыр ли он. И буде есть какая виновность, то взять его на великого государя безденежно.

А буде пороку никакого в нем нет, то взять с него пошлину торговую с цены по гривне с рубля да накладных по 4 рубля с пуда. А буде не продажный, но везет его про обиход боярский, и с того хмеля взять токмо одну пошлину накладную по 4 рубля с пуда, а хмель, добр ли он или плох, не досматривать, но каков он есть, таков и отпустить. Токмо на вес привесить, сколько его будет, и, записав в книгу, дать ему для проезда выпись и в выписи написать именно, что тот хмель не продажный, а накладная пошлина взята сполна. И буде кой хмель у них за обиходом будет и похотят его продать, то тогда взять с него одну торговую пошлину с настоящей цены по гривне с рубля, кроме накладных пошлин.

И сколько у коего бурмистра тех накладных пошлин соберется, записывать особо статьею.

А который порочный хмель взят будет на государя, и то взятие записывать в закрепленную книгу именно и отдавать те хмели на кабаки по настоящей цене без накладных пошлин.

Також де и с меда продажного брать пошлину торговую с настоящей цены по гривне с рубля, да накладных пошлин по сорока алтын с пуда, а кто везет про себя или про боярский обиход, а не на продажу, и с того меда брать пошлину по 40 алтын с пуда и записывать також де в закрепленные книги, и ту книгу иметь от купецких особливую. И сколько с хмеля и с меда непродажного накладных пошлин у коего бурмистра ни соберется, писать особливо статьею, а что соберется тех же накладных пошлин с купечества, и те писать особливою ж статьею, чтоб было известно, сколько в год тех накладных пошлин с хмеля и с меда собирается. И весь тот сбор десятинный и накладной управлять будут одни таможенные бурмистры.

А буде кой господин не похочет накладных пошлин с хмеля или с меда платить, то тот хмель и мед брать на государя, а им из сборных денег тем же бурмистрам выдавать деньги по настоящей цене, по чему в записке у купечества, токмо вычитать из тех денег за торговую пошлину гривенную.

А буде кто подрядится под хмель или под мед, чтобы поставить ему про царский обиход на дворец или и на кабаки, то тем подрядчикам дворцовым брать указы из дворца, а кабацким от камериров.

И где что они купят, и тамошним бурмистрам осмотреть тот хмель, не сыр ли он и нет ли в нем подмеси какой или стеблей и листа. И буде нет никакого порока, то привесить его и с покупной цены взять торговую пошлину гривенную, а накладной пошлины не брать и дать ему выпись. Також де и мед осматривать, нет ли в нем худого подмесу или мерлины*, и буде добр, то потому же взять с цены по гривне с рубля, а накладной пошлины не брать же и, привесив, отпустить с выписью. А в выписях писать именно, что оное куплено не на продажу, но на обиход дворцовый или кабацкий.

А буде кой хмель или мед явится с подмесом, и тот хмель или мед брать на государя бесповоротно, да на нем же взыскать штраф такое ж число, чего тот товар стоит.

А буде кой хмель или мед в таможне был и бурмистр выпись дал, а после де осмотрят лавочники или кто ни есть, что есть подмес, то взять штраф на том, кто выпись давал, за то, что он продавцу тому помирволил*.

В России изначала при великих князях и при первом российском царе Иоанне Васильевиче были деланы деньги из самого чистого серебра, на кости плавленного, чему явное свидетельство той старые деньги, и ныне в мире обретающиеся.

А при царе Михайле Феодоровиче начали делать из ефимочного серебра, на кости не переплавляя.

А ныне иноземцы призывают, чтобы и в ефимочное серебро на дробные деньги прилагать меди большую часть.

А и я, хотя и самый мизерный человек, усмотрев то начинание, не мог утерпеть, чтоб не объявить о них, что в них пороку будет, в 718-м году написал доношение Его И. В. о тех ново начинающихся деньгах и изъявил, что такие деньги вельми к воровству способны и самое денежным ворам предводительство будет. И для подачи приходил я к господину Алексею Васильевичу Макарову и за жестокими караульщиками не получилось у меня то доношение его милости вручить. И поехал он к лекарственным водам, и так то доношение мое и осталось у меня, и я после того времени отдал курьеру Егору Сергееву, который в доме его, Алексея Васильевича, пребывает, и просил его, дабы по времени вручил ему. И вручил ли он то мое доношение ему, Алексею Васильевичу, или нет, про то не ведаю. И того ради в сей главе царского интереса умыслил изъявить и предъявил о той самой царской прибыли, которая ни из чего родится, токмо от изволения царского.

И о сем мнение мое так лежит, чтобы о денежном деле тщание великое приложить, отчего царские сокровища могут наполниться и народ пользу немалую воспримет.

И управлять им подобает твердым разумом, дабы пороку в них во веки не было и чтобы никто воровски сделать их не мог, и во установлении том ни малые б измены не чинить, но яко столпу быть неподвижно. И о сем не единым умом, но острыми и твердыми умами, а не ветреными, помыслить о них, како бы их устроить, дабы они прочны и непорочны и похвальны были.

И по моему мнению, зрится, лучше, чтобы серебряные деньги привести серебром в древнюю чистоту или и паче, чтоб денежного серебра ни в каковых вещах лучше не было.

Как у нас в России вера содержится христианская самая чистая, никакого примеса еретического неимущая, так треба и деньгам российским быть самым чистым без всякого примеса и чтобы им от всех иностранных превосходнее и от всех похвальнее быть, яко в мастерстве, так и в чистоте серебра.

И если великий наш монарх, всероссийский император, изволит против древних наших российских денег чистотою или и чище делать, то вновь в вечные роды будут они похвальны.

Иноземцы в своих иноземских деньгах сличают цену по положению в них материала, а не по власти королевской, они более почитают серебро и медь.

Мы же монарха своего почитаем как Бога и честь его строго храним и волю его все усердно исполняем. И того ради, когда же узрим имя Его Ц. В. назначено, то мы честно и храним. И под именем Его И. В. хотя медь, то и медь подобает полагать самую чистую без всякого примеса, буде же серебро, то и серебро самое ж чистое и беспорочное было б. Буде и золото, то золото бы уже оно и было самое чистое и честное, чтоб оно всех земель превозвышало. Мое желание к сему так лежит, чтоб так в червонцы* золото учредить, что выше султанских их поставить, дабы на весь свет, не токмо при жизни его, но и по смерти б монарха нашего имя славилось, то бы исправно во всех землях более султанских за них хватались, понеже червонцы нужны не ради торга или приобретения богатства, но ради самой сильной и прочной славы Его В.

Видел я, российские червонцы состроены манером и мастерством самые чистые, а существом уронены, ибо во иных золото плохо и в запарку* нейдет, а надобно, чтоб и в сусальное золото годны были без прожигания.

А и серебряные деньги хотя и не надлежит их во иные земли отпускать, однако лучше их делать из самого ж чистого серебра, чтоб они против цареивановских денежек чистотою были или бы и лучше, дабы в роды родов имя Его И. В. и меж поселян славилось чистотою серебра в деньгах.

И таковые деньги надлежит в торгах русских иметь, за рубеж же отнюдь их не отпускать, за рубеж одни токмо червонцы отпускать.

Подобно и медные деньги надлежит делать из чистой ж меди без примеси серебра и без закраски временной, чтобы ей снова являться яко серебряной, потом же, яко медной, но надобно их устроить, яко какая из дела выйдет, такова б и во веки веков была неизменна.

И делать бы их не по-иноземчески, по цене меди, но по изволению Его И. В. Мне мнится, что медные деньги можно делать гривенники весом по золотнику, а алтынники по полузолотника, а копейки по четверти золотника.

И если кто скажет мне: для чего в дробных копейках золотник меди пойдет по четыре копейки, а в алтынниках по шести копеек, а в гривенниках по десяти копеек?

Ответствую: мы не иноземцы, не меди цену исчисляем, но имя царя своего величаем, нам не медь дорога, но дорого его царское именование, того ради мы не вес в них числим, но исчисляем начертание на ней. Есть первого выхода денежки весом по полтора золотника, то она еще весом и тяжела, однако и за копейку никогда не пойдет, а на какой цате* золотниковой начертание будет гривенное, то она за гривну и ходить будет. И посему разумей, что у нас не вес имеет силу, но царская воля.

У иноземцев короли власти таковой не имеют, яко народ, и того ради короли их не могут по своей воле что сотворить, но самовластны у них подданные их, а более купецкие люди. И те купцы по купечеству своему товар в деньгах числят, а королевскую персону полагают на них вместо свидетеля, что та цата имеет в себе столько товара, за что она идет.

И по нашему простому разумению, то стало быть королю бесчестье, а не честь, что не по имени его деньги в себе силу имеют, но по купеческой цене.

И те иноземцы хотят то учинить, чтоб и у нас в Руси деньги были по цене в них положенного товара, и того ради призывают в медные деньги часть серебра, дабы стоила материалом своим того, за сколько ей ходить.

И мне мнится, тот их совет вельми нам непристоен, понеже у нас самый властительный и всецелый монарх, а не аристократ, и не демократ. И того ради мы не серебро почитаем и не медь ценим, но нам честно и сильно именование Его И. В.

У нас столь сильно его пресветлого в-ва слово, если б повелел на медной золотниковой цате положить рублевое начертание, то бы она за рубль и ходить в торгах стала во веки веков неизменно.

А в тех сумесных деньгах первый главный и несносный нам, верным Его И. В. рабам, порок, что по цене в деньгах товара снижает Его Ц. В. именование.

Другой в них будет порок, что вложенное в них серебро ни за что погибает.

Третий порок, что воровским деньгам будет великое предводительство, что уже и явилось.

В деньгах так надобно ухитрить, чтобы они не токмо Ц. В., но и всему б народу полезны были и чтоб никто воровски сделать их не мог.

Нам всем надобно вымышлять и стараться о том, как бы воровство и всякие неправды из народа истребить и правду насадить и всякий порок от российского народа отлучить.

И те вышеупомянутые деньги с примесом серебра не успели начаться, уж и воровские появились. И я, присмотрев их, в том же году две копейки да алтынник воровской увидел и, взяв их к себе, доношение о них написал, по два дня ходил я к господину Алексею Васильевичу Макарову и получить не мог, чтобы то доношение вручить ему, понеже в то время поход был Ц. В. в Заонежье к лекарственным водам. И я, видя то, съехал в Новгород, и за тем то доношение и замешкалось.

И если те с примесом серебра деньги не изменятся, то весьма воровства много в народе будет, а если от воровства убежать и прибыли в деньгах поискать, то можно делать из самой чистой меди деньги легкие.

И если Его И. В. изволение таковое будет, чтоб ради пополнения казны и ради всенародной пользы делать из золотника меди по 4 копейки, то из фунта будет их три рубля двадцать восемь алтын, а из пуда 153 рубля двадцать алтын, а алтынников по два из золотника делать, то из фунта будет их пять рублей двадцать пять алтын с копейкою, а из пуда выйдет их 230 рублей четыре гривны; а гривенников по одному из золотника, то из фунта будет их девять рублей двадцать алтын, а из пуда будет их 384 рубля.

И по тому развесу, если пуд меди переделать в копейки, то прибыли у пуда будет сто сорок рублей, а алтынников у пуда прибыли будет 220 рублей, а у пуда же гривенников прибыли будет 370 рублей. И в год если меди переделать 10.000 пудов и в том числе пять тысяч пудов переделать в копейки, то прибыли у них в год будет 700.000 рублей.

А в алтынники если переделать три тысячи пудов, то прибыли у них будет 660.000 рублей.

А в гривенники если переделать две тысячи пудов, то будет у них прибыли 370.000 рублей.

И всего у десяти тысяч пудов меди за всеми расходами будет прибыли 1.840.000 рублей.

И ради истребления воровства прежние медные деньги надлежит все переделать в такие же деньги, то сверх прежней прибыли будет и от них приплоду миллиона три-четыре или больше. А если старых не переделать, то воровства из них не искоренить, понеже много в них явилось отливных, и буде их не окончить, то и впредь отливать их будут, а сиих новых денег ни отлить, ни напечатать воровски будет невозможно.

К сему же если и серебряные все старые дробные копейки переплавить на костях насухо и переделать их в полтинные и рублевые монеты, то и у них прибыли будет немалое число.

И мое мнение лежит не об одних токмо деньгах, но и о всякой вещи, коя носит на себе царя нашего имя, то надлежит ей быть самой чистой и честной.

Того бо ради и о вине предъявил, чтобы держать и продавать на кружечных дворах самое чистое и честное вино, чтобы и в домах мало такого обреталось.

Також-де и прочие питья, кои под именем царским, были б самые добрые, несравненно с домовыми питьями вкусом и чистотою. И светлицы бы питейные были светлые и уборные и ни малой гнусности в них бы не было, потому что все питейные продажи носят на себе имя царское. И по такому именованию надлежит быть ему честным, а не бесчестным и людям упившимся было бы в них охранение, а ограбления при них ни малого б не было, а у нас все сие противно делается. И при кабаках и зернициков* отнюдь не надобно, кроме караульщиков и охранителей. И посуда бы была добрая и чистая, а буде кой офицер или солдат, выпив питье, да сосуд бросит о землю и разобьет, то таковых надлежит штрафовать с нескудным наказанием, чтоб такова дому питейному поругания и обиды не чинили.

Так надобно кабаки устроить, буде кто, путем идучи днем или ночью, что до кабака дошел, то уже бы беспечен был.

И если и товар случится какой царский, то и товару тому надлежит быть лучше прочих товаров. А если какой товар лучше простолюдинского не будет, то не надобно и нарицать его царским, но такие товары купецким людям держать, а не царю.

Царь судья и подобен он Богу. Того бо ради и всякой вещи за имя царское от мирских нельзя быть не отличной, ибо и в суде у царя, яко у Бога, нет лица ни богатому, ни убогому, ни сильному, ни маломочному, всем суд един, и то стал быть суд Божий. А когда денежное дело серебряных и медных денег обновится, к тому ж и таможенные сборы и питейная продажа изменится, то, я чаю, на самую малую меру миллиона по три и по четыре на год сверх нынешних настоящих сборов приходить будет.

Если все вышепоказанные дела исправятся и утвердятся, то я крепко на Божью милость надежен и его и. в. на каждый год миллионов по пяти-шести и больше сверх нынешних сборов приходить будет. И если его ц. в. изволение будет, чтобы все сие предложенное мое мнение в дело произвести так, как упомянул ранее о духовных делах и о воинских, о судейских и о купецких, о ремесленных и о истреблении разбойников и удержании беглых людей, о земляных делах, о крестьянстве и о нетрудном умножении и собрании Его Ц. В. казны, то я, за Божьей помощью, без сомнения могу сказать, что вся наша великая Россия обновится как в духовности, так и во гражданстве и не токмо одни царские сокровища наполнятся, но и все жители российские обогатятся и прославятся. А если и военное дело обновится, то не токмо единою славою прославится, но и страшна всем окрестным государствам будет. Аминь.

И сие мнения моего изъявительное писание о истреблении всякой великой и малой неправды и неисправностей и о насаждении прямой правды и справедливости, насколько меня Бог помощью своей ниспослал, все написал, без пристрастия. И предлагаю на рассуждение токмо единого высокопарного белого орла, явного правдолюбца, императора всероссийского, Петра Великого, истинного самодержца и столпа незыблемого. О сем же свидетель мне есть Бог, что я не себя ради сие писал, но токмо ревность моя понудила меня на сие дело.

И так пламень любви к Его Ц. В. воспалился во мне, что никакая нужда пресечь не могла, ибо хотя и не велика сия книжица, однако едва от многих сует своих в три лета ее совершил. Хотя и многократно переписывал ее, однако никому не зрима была, так как всячески скрывался, дабы в народ не произнеслось сие мое предложение.

И ныне все усердно твоего милосердия прошу, дабы имя мое сокровенно от сильных лиц было, более же от не любящих правду, понеже писал, не слагая им. Более же да будет воля Божия и твоя превысокая царская воля во мне. Аминь.

Яко если кто восхочет Богу угодить, тот не может мамоне* услужить.

Ничем же разнствует, если кто и царю верно потщится услужить, тот всему миру станет ненавистен.

Всенижайший и мизернейший раб, правды же всеусердный желатель, Иван Посошков, утаено от зрения людского трехлетним трудом написав, Твоему Царскому Величеству предлагаю. Аминь.

1724-го году, февраля 24.

Словарь

Алтын — 3 копейки.

Алтынник — скупец, скряга, взяточник.

Аптекарская водка — настойка на травах.

Аршин — мера длины, равная 71,12 см.

Астерия — гостиница, трактир, питейный дом.

Батоги — палка, прут, употреблявшиеся для телесного наказания.

Белец — священник.

Берковец — мера торгового веса, равная 10 пудам.

Бить — тонкая расплющенная золотая или серебряная проволока, употребляемая в золотошвейном производстве.

Благословенный кус — установленная часть.

Блат — грязь.

Блядословие — богохульство, пустословие.

Бобыль — безземельный, бестяглый крестьянин.

Брызгун — уклоняющийся от службы (от брызнуть — в значении разлететься в разные стороны, стремительно убежать).

Бузун — соль самосадочная, выпадающая в соленых озерах.

Бумазея — хлопчатобумажная теплая ткань с начесом.

Бытность — реальные условия жизни.

Валовой писец — межевщик.

Варя — варево, похлебка; количество, которое варится за один раз.

Вера (на кресте) — присяга, клятва, скрепляемая целованием креста.

Вервь — веревка.

Возгремети — загрохотать, загреметь.

Возгри- мокрота, сопли.

Вохра — желтая земляная краска.

Втуне — бесплодно, напрасно.

Выведать — узнать, получить сведения о чем-либо.

Выезжий — прибывший на службу из-за рубежа.

Выпись — таможенный документ об уплате пошлин.

Высидеть — приготовить посредством перегонки (вино), выкурить.

Вящий — большой по силе, величине.

Гарус — шерстяная пряжа и ткань из этой пряжи.

Голубец — голубая краска; бакан — красная краска.

Гривна (гривенник) — серебряная монета в 10

копеек.

Грош (грошевик) — медная монета достоинством в 4 деньги, или 2 копейки.

Гуляк — человек без постоянного места жительства, бродяга.

Гулять — проводить время в праздности, бездельничать.

Дача — земельный участок.

Деловой человек — категория зависимых людей, владеющих каким-либо ремеслом, не обрабатывающих землю или не имеющих своей земли.

Деньга/- монета в пол копейки.

Десть — размер бумаги, равный полулисту.

Длань — ладонь, рука.

Доводи/ть — доносить.

Дои/мка — задолженность.

Доку/ка — просьба, особенно настойчивая, повторная.

Дробный — подробный; дробь — подробность.

Жере/бей (жеребий) — доля, пай, участок земли.

Загове/нье — канун поста.

Законник — а) знаток религиозного вероучения; б) священнослужитель, монах.

Запа/рить — подвергнуть специальной обработке огнем (золото, серебро).

Заоцкие — расположенные к югу от Оки.

Зе/рнщик- игрок в кости.

Зернь — игра в кости.

Зловерие — вероотступничество, язычество; ересь.

Золотни/к — мера веса, равная первоначально весу золотой монеты, слитка; позднее 1/72, 1/96 части фунта, 4,267 г.

Зя/бли/на — растение, поврежденное морозом.

И/верень — щепа, ощенок, осколок.

Има/нцы- лица, берущие кредит.

Камка — шелковая цветная узорчатая ткань.

Камо/рдка — привозная из-за границы ткань.

Каразин (каразинная водка) — малиновая водка, названная по цвету.

Кармазинное сукно — тонкое ярко-красного цвета сукно.

Квадра/нт — инструмент, состоящий из разделенной на градусы четверти круга. Употреблялся в артиллерии для определения угла наклона орудийного ствола.

Киноварь — красная краска из сернистой ртути.

Китайчатый — сделанный из китайки (бумажной ткани, привозимой из Китая).

Клевре/т — тот, кто входит в круг лиц, составляющих чье-либо ближайшее окружение.

Козел (козлы/) — подставка на ножках в распорку различного назначения.

Корм — регулярное денежное (или натуральное) жалованье.

Ко/ртома — условленная плата за найм или аренду.

Костри/ка — жесткая кора льна и конопли.

Крутик- кубовая краска, индиго.

Куба/рь — детская игрушка наподобие волчка.

Лавра — кубовая краска высшего сорта.

Ло/коть — мера длины, определяемая расстоянием от конца вытянутого среднего пальца руки или сжатого кулака до локтевого сгиба. Размер локтя колебался от 38 до 46 см.

Луда/н (лаудан) — сорт шелковой ткани.

Мае/тность — дворянское имение; термин, употребляющийся на Украине.

Мамо/на — богатство.

Мерлина — мертвое насекомое.

Мизерный — незнатный, ничтожный.

Мирво/лить — попустительствовать.

Митка/ль — бумажная тонкая ткань.

Молодик — молодой человек.

Морко/тно — противно, тошно.

Навыкнуть — научиться, приобрести навык, постигнуть.

Неде/льный (день) — воскресный.

Не/топырь — летучая мышь.

Овин — а) строение для сушки хлеба в снопах; б) мера хлеба в снопах.

Оголоди/ть — сделать голодающим, бедным.

Ону/чи — обмотки для ног под сапоги или лапти.

Отнимать — брать, отделяя от чего-либо; отсекать, отрубать.

Пала/ш — холодное оружие с широким прямым клинком, поздняя разновидность меча.

Па/ростник — поросль, молодой лес на месте старого.

Па/че — больше, сильнее, более чем; кроме, помимо.

Передать — дать больше, чем следует.

Переимчивый — способный к усвоению чего-либо.

Пожиточный — прибыльный, приносящий богатство.

Полу/шка — мелкая монета (в XVI—XVII вв. -серебряная, с 1700 г. — медная), достоинством 1/4 копейки.

По не/же — так как, потому что; пока, после того как; следовательно; ведь, хотя.

Понизовые (места) — в широком смысле -места, расположенные в нижнем течении реки; в узком — на Дону.

Похулка — от похулить: осудить, признать негодным, высказать презрение.

Пра/зелень — бледно-зеленая краска.

Пресви/тер — священник.

Признак-знак, клеймо.

Припе/к- прибыль.

Приче/тники — церковнослужители (чтецы, певцы, дьячки, пономарь и пр.)

Проести — расходы, издержки, связанные с ведением судебного дела, тяжбы.

Проехать сохою — перепахать.

Прота/можье — пеня за провоз товара без пошлины.

Пульмент — состав под позолоту.

Про/тори — убытки, издержки.

Пыха — спесь, гордость.

Пятно/- клеймо.

Ра/товище — древко копья.

Регу/ла — правило, установление.

Рубком- ткань.

Са/же/нь — мера длины, равная 3 аршинам, при Петре I составляла 213,36 см.

Связка — форма упаковки и счета.

Семенов день — 1 сентября (по старому стилю).

Синкли/т — высшее духовное или светское правительство.

Сказка — запись официального показания в чем-нибудь.

Слинять, отлинять, отлынять — уклоняться, отбывать отдел.

Снето/к- небольшая рыбка.

Старощелье — волость, село, посад и т. п. под управлением старосты (выборного из местных жителей человека).

Страх морской — страхование морских судов на случай крушения.

Стул (стуло) — чурбан, стоячая колода для прочной подставы подо что-либо.

Сугу/бо- вдвойне, вдвое больше.

Тать — вор.

Товарищ — помощник, заместитель.

То/нкостный — острый, проницательный, ловкий, хитрый.

Трип — ткань шерстяная на льняной основе, с ворсом.

Турба/ция — беспорядок, беспокойство.

Укла/д — металл, среднее между железом и сталью, употреблялся взамен стали в различных изделиях.

Укол -тягло, пай, уплата сполна или вперед.

Фузея/- кремневое ружье со штыком.

Хоже/ное (хожапые деньги) — плата с ответчика в пользу пристава (должностного лица,обеспечивавшего явку сторон в суд).

Цата — монета.

Чарка — 1/100 ведра, около 120 г.

Червонец — золотая монета.

Черкасы — название жителей Украины.

Черлень (червлень, черледь) — ярко-красная вохра.

Черне/ц — монах.

Четверик — мера сыпучих тел, равная 1/8 четверти.

Че/тверть — мера длины (четвертая часть аршина), равная 17,77 см; мера сыпучих тел, равная 2 осьминам, или 8 пудам зерна ржи.

Четвертчик — правитель округи, области (от четверти — область, округа).

Чотка — игрушка из дерева.

Ши/ш(ж)голь — желтая краска из отвара березовой листвы.

Шмо/нить — шляться, бить баклуши, отбывать от дела.

Штофы — шелковые ткани.

Я/бедник- наемный ходатай, адвокат.

Я/вка — заявка, оповещение в целях уплаты пошлин.

Явочные деньги — деньги, представляемые в таможне, на покупку товаров.

Яре/нка — сукно.

Ярь — зеленая краска.

Яры/жка, яры/га — работник, батрак.