Посошков И. Т. — Книга о скудости и богатстве доношение Петру I. часть 2

И ежели таковых указов напечатать множество и разослать не то что по городам только, но и по селам и по всем погостам и велеть дьячкам в недельные дни после литургии дня по три иль по четыре прочитать всем вслух, чтобы все тот его и. в. указ ведали и лежебоков бы не таили, то одним годом всех кроющихся дворян и детей их явных выявили бы.

И есть ли бы Господь Бог помощь свою ниспослал к нам, чтобы из судей и из фискалов и из прочих правителей древнюю страсть неправды искоренить, то всякое бы дело не токмо царское, но и мирское споро бы было.

И о сем я мню, ежели и самые жесточайшие казни высшим и низшим судьям чинить, а древнего уложения не изменить и всем делам нового регула* не учинить, то не можно и правде в приказных делах состоять.

Видим мы все, как великий наш монарх о сем трудится, да ничего не успевает, потому что пособников по его желанию не много, он на гору хотя и вдесятеро тянет, а под гору миллионы тянут, то како дело его споро будет? И ежели кого он и жестоко накажет, ажно на то место сто готово, и того ради, не изменив древних порядков, сколько ни бившись, с места не сдвинешь.

Не токмо суда весьма застарелого, не рассыпав его и подробно не рассмотрев, не исправить, но и хоромины ветхие, не рассыпав все и не рассмотрев всякого бревна, всей гнилости из нее не очистить. А судебное дело не токмо одному человеку, но и множество умных голов надобно созвать, дабы всякую древнюю гнилость и малейшую кривость исправить, тяжка бо есть судебная статья.

Ибо и сам Господь Бог, Ветхого Завета не отставив, Нового не насадил, но когда Ветхий отставил, тогда Новый водрузил, и тако он укоренился, что и адова врата одолеть не могут. Тако и правосудия никто разрушить уже не может, ежели древние неправды все отсечены не будут вконец.

Се бо ныне сколько новых статей издано, а немного в них действа, ибо всех их древностная неправда одолевает. И того ради по-старому, кто кого может, тот того и обижает, а суда по-старому на сильного сыскать не можно.

На что нынешний жесток указ, что сочинен о беглых крестьянах, а немного и в нем исправления будет, понеже тот указ токмо на одних маломочных людей, а сильным людям он ничтожен есть, старых не отдадут, а вновь кто к ним придет, принимать будут. Се бо и у меня человек пять-шесть сбежало, однако и за тем указом место себе сыскали. И се уже другой год, сбежали прошлого 722-го года июля 9-го числа, а и поныне живут, а ежели бы указу боялись, то бы никто их не принял. О беглых людях так надлежит учинить, чтоб как маломочные, так и сильные близко к себе не припускали и, можно ль, не можно ль, тако укрепить, как ниже явится. А в вышепомянутой статье господа удумали смеху достойно, уместное ль то дело, что простым людям уложили, чтобы беглых крестьян отвозить к помещикам их на подводах и денег за все годы, сколько у него крестьянин жил, по двадцати рублей на год с ними же отвозить и отдавать прежним их помещикам. А о своих уложили легохонько, буде жили за кем беглые люди по приему приказчиков их или старост, а буде приняли без письменного их господского повеления, то высечь того приказчика или старосту кнутом, а пожилых на тех владельцах не взыскивать ничего. И то явное прикрытие для них, господ, у которых населены беглыми крестьянами в понизовых местах* и в окраинных все целые села великие, что есть в них дворов ста по два и по три и больше. И то не самая ли их выдумка, чтоб такое множество населить без ведома господина своего. И мне то кажется, с таковых сильняков надлежит пред убогими вдвое взять. И в тех их селах живут, никого не боясь, хотя кой помещик и узнает, то разве из-под руки на них посмотрит, а взять и помыслить нельзя. И воеводы в такие вотчины и посыльщиков посылать не смеют, а приказчик и староста, кои принимали, давно умерли и кнутом бить некого.

И сего ради сей указ вельми сделан прямой правде противен.

То бы указ справедливый был, ежели бы написан был как богатому, так и убогому единоравен, и написан бы он был с подлинным расположением и с явным изъявлением, за какую вину брать пожилые деньги по сто рублей и за какую вину брать по двадцати рублей и за какую вину и не надо брать пожилые деньги. И по нашему простолюдинскому мнению, ежели не изменится тот указ, то великие пакости людям сочинятся.

Многие бо дворяне маломочные и купецкие люди весьма разорятся, понеже ежели кто и не на вековое житье кого примет, но наймет поработать на неделю или на месяц за деньги или в деревне в пастухи, не ведая, что он беглый, наймут токмо на лето, а не в вечное усвоение, то помещик его возьмет сто рублей зажилых, да на нем же будет унесенных пожитков искать, сколько хочет. И от такова расположения многие и без вины разоряются.

Мне же мнится, сию статью надлежит расположить тако: ежели кто беглого человека примет на житье к себе в пользу в крестьянство или в дворовые люди или в бобыли, и принял хотя сам помещик, хотя приказчик его, хотя староста, тем не менее зажилые деньги брать на помещике том, в чьей деревне жил, потому, чья земля, того и беда. А приказчик иль староста невинен, потому что он не к себе его принял, но господину своему, того ради и беда господину, а не приказчику его. Невозможное дело, чтоб приказчику иль старосте без воли помещика своего принять кого на житье.

Подобно и купецкий человек, ежели примет кого в вековое житье, а не на время, то всячески надлежит на таковых править по сто рублей, ежели и недели у него не жил.

А буде кто станет насильно владеть чьим человеком, дворовым или крестьянином, то, мне мнится, таковых и тяжелее беглых людей штрафовать.

А если же кто наймет работать на год, а записи у крепостных дел не возьмет, то довольно и двадцать рублей с него взять, потому что он не в вечное владение его принял, но на время и за плату денежную.

А буде же кто наймет на день или на неделю в доме или где в другом месте поработать, то на таковых наемщиков поручных записей не брать. И таковые ни малому платежу неприличны, потому что они наняты на малое время.

А ежели за наемщиков поденных и недельных, и месячных брать зажилые деньги, то всенародное разорение будет. Токмо то надлежит учинить, чтоб крестьяне всякого звания по-прежнему просто не токмо на год, но и на неделю никуда бы ни в подводы от жилищ своих просто не ходили, но все бы государевых властей и властелинских, и монастырских у сотских своих брали бы отпуска за их печатями. Також де и помещичьи крестьяне без письменных отпусков никуда бы не исходили, а с письмом таковым кто у кого ни наймется из денежной заплаты, то нанявший от всякого платежа свободен.

Мне же мнится, ради самой правды надлежит о беглых крестьянах так учинить, чтобы как богатым и сильным, так и убогим, и маломочным безобидно было. И я правее сего не могу предложить, чтобы написать тако.

Всякого звания сильные и бессильные послали бы во все свои вотчины, кои в близости и кои в дальности и в понизовые новые и старые свои вотчины, и во окраинные займища к приказчикам своим и старостам указы, чтобы без отлагательства новых и старых пришлых людей выслали за проводниками, кои лет и по пятьдесят или больше жили за ними, и отдали б с подпискою с женами и с детьми, и со внучатами их старым помещикам, чьи они были. И не то что по сто рублей на год, но и по сто копеек не надобно, только б со всем их имением движимым отпустили бы, то и тому старые помещики вельми будут рады.

И во исправлении той отдачи дать хотя годовой срок или больше, чтобы все сильные и бессильные совсем исправились в отдаче. И ежели так состоится его пресветлого и. в. указ, то все помещики рады будут и без зажилых денег будут благодарны, и так бы все господа вотчины свои очистили, чтоб ни одной души не оставили у себя пришлых людей ни мужского, ни женского пола.

А буде кто за тою отдачею оставит у себя, хотя малых ребят, не то что многое число, но хотя одного, а после отдачи обнаружится, то с господина взять за женскую голову сто рублей, а за мужскую двести рублей, а приказчику да старосте по пятидесяти ударов кнутом, а крестьянам всем по десяти ударов за ту утайку, чтоб и впредь государев указ помнили, и чего спросят, не таили бы.

И за таковым указом, чаю я, что и высокие персоны не станут старых беглецов держать, а вновь, чаю, поопасутся не то что сами господа, и приказчики и крестьяне все будут исправны.

А буде кто, не желая отвозить пришлых людей, да в воде потопит или и иначе каким случаем умертвит, то за всякую голову по десяти человек повешено будет. А кто пожитков их коснется, то на нем взыскано будет вдесятеро и отдано будет тому, чьи те крестьяне были.

И таковым образом, чаю, что все беглые крестьяне возвращены будут и во всей России пустоту всю населят, а в иных местах и с обилием наполнились бы теми пришлыми.

И сильным персонам и то будет тяжело, что хотя и без зажилых денег, но токмо с женами и с детьми, и со внучатами их, и с пожитками их крестьянскими отдать их, то ведаю, что и о том будут охать. А тут им было легко приговорить, что в прежнем указе написано, чтоб мелким помещикам отвозить с женами и с детьми и с зажилыми деньгами, а самим, ведаю, что и подвод будет жаль дать. И того ради, чаю, что будут всячески сию статью спорить, чтобы таковому указу не быть, любят они на чужой спине ехать.

А буде не так сделать о возвращении беглых крестьян, то не чаю я концу быть, чтобы беглых всех возвратить на старые места и пустоту б наполнить. Ежели ныне высоким персонам послабить в отдаче беглых крестьян, то они старых всех у себя заживут, а и вновь принимать будут, и правосудие прямое за такою их силою в России у нас не состоится. Сия статья видится и не вельми тяжка, что чужое отдать без наддачи, а высоким персонам покажется за великую беду.

И ежели таковой Его И. В. указ состоится, что всем, как низким, так и высоким персонам, всех пришлых людей вывести с женами и с детьми, и со внучатами, то я чаю, что одним годом вся пустота во всех деревнях наполнится, и чаю, что иные и порожние пустоши будут населять. И когда пустота вся наполнится людьми, то интерес царского величества умножится, и когда жилее будет земля, то и купеческие промыслы расширятся.

Только разве останутся те беглецы, кои бежали за рубежи, а и тех, если Его И. В. указ состоится, что послать и за рубежи к тамошним жителям, то и они, чаю, что ослушны Его В-ву не будут, вышлют всех, у кого сколько их есть. А буде кои на королевское имя записались, то и наипаче короли и курфюрсты тамошние с царским величеством в тех беглых пришлецах ссориться не будут и сколько у кого есть, чаю, что поскорее наших вельмож вышлют, а из черкасских маетностей* можно, чаю, и посылкою взять.

В старом Уложении напечатано: буде кто, желая кого ввести в убыток, побьет челом напрасно, и когда сыщется, что бил челом он напрасно, то взять на том проести и волокиты по гривне на день. И кто и в прямом деле побьет челом, проести та же гривна на день, хотя в рубле, хотя во ста рублей, хотя в тысяче иль в десяти тысячах рублей, то числится та же гривна на день. И в том древнем расположении какая правда? А если прямо рассудить, то надобно всему размер положить, по скольку проести числить на день в рублевом деле и по скольку в десятирублевом, також де и во ста рублях и в тысяче, и более тысячи надлежит расположить именно, по скольку проестей брать на день с какова иску, и то чинить по записям и по иным случаям в прямых исках.

А буде кто нападет нагло, желая кого ввести в убыток, и когда допряма сыщется, что напал он напрасно, то чего он искал, без всякого милосердия взыскать на нем то же число, чего он искал, и отдать тому, на кого он бил челом. А и проесть, по величеству иску расположив, взыскать на нем же и отдать ему же, ответчику, да на нем же взыскать пошлину вдвое, дабы впредь было ему и иным так делать неповадно.

Еще, когда кого обвинят в десяти тысячах, то указано стоять на правеже сто месяцев, и того времени будет девять годов и два месяца. А когда выстоит те лета на правеже, то тот виноватый принесет челобитную, чтоб ему те деньги собирать в рассрочку и в той рассрочке велено дать срок на столько ж лет, и истец, волочась, да и иску своему не рад будет. И то стала самая явная ворам и ябедникам потачка.

Мне же думается, те статьи старого Уложения обе надлежит отставить и сделать так, чтоб каков иск ни был мал или велик и когда кого обвинят иском, то допросить его, чтобы он дал сказку, когда он деньги принесет. И буде на сколько времени позволит ему истец дать для исправления срок, то истец волен, хотя на год даст срок. А приказным порядком больше недели на сто рублей дать не можно, а в тысяче рублях на десять недель, а больше того иль меньше, то давать срок по размеру платежа.

А буде скажет, что платить нечем, то послать все его пожитки, движимые и недвижимые, описать и, оценив, велеть продавать с наддачею. А ценовщикам велеть ценить прямою настоящую ценою, а буде ценовщики половинною ценою оценят, то за такую неправую оценку бить их кнутом. А буде выше настоящей цены оценят, то отдать им, ценовщикам, а у них деньги принять, и сколько тех денег соберется, отдавать истцу.

А нынешний указ о нищих учинен не весьма здраво, потому велено штрафовать тех, кои милостыню подают.57 И тем никогда не унять, да и невозможно унять, и то положение и Богу не без противности, Бог положил предел, что давать милостыню, а судьи наши за то штрафуют. А им штрафовать давальцев не надлежало, но надлежало по тому указу его царского в. нищих всех перехватать и допросить, чьи они крестьяне иль посадские, иль какие иные люди. И чьи они скажутся, то надлежало их рассылать на те места, откуда они пришли, а они, то отставив, давальцев штрафуют.

И сию статью правильнее б так учинить: кои хворы и увечны, и престарелые, тем бы учинить покой, а кои ходят здоровые крестьяне и крестьянки и дети их, и тех, если велено будет, всякого чина людям хватать хотя в городе, хотя в деревне. Какой человек ни увидит нищего здорового, то, ухватив бы его, привел в приказную палату, и записать, где его взял, и, записав, отдавали бы их из приказа тому, кто его привел, а буде он не возьмет, то кто его востребует, отдавать бы вовсе, чей бы он ни был. А буде никто не возьмет, то отсылать бы их к каковым делам государевым. То дворяне лишь заслышат, часу не будут мешкать, всех заберут к себе и по миру ходить уже не будут пускать. И таким способом одним годом или меньше нищие бродить не будут и по улицам ходить не станут.

Есть много таких помещиков, летом крестьян своих и людей держат у себя на работе, а зимою посылают в мир и велят по улицам бродить и милостыни просить. И скитаючись по миру, ежели у кого наймется поработать и за работу свою деньги возьмет, а те помещики, уведав то, что, нанявшись, пожил месяц иль другой, то они скажут, что он будто сбежал и, записав поимку, будут бить челом на того, у кого он из найму работал, о зажилых по указу. И тем не токмо купецким людям, но и дворянам чинят убытки великие.

А иные посадские такие люди есть лежебоки, что живут своими домами, а не хотят ни торговать, ни работать, ходя по миру, милостыню собирают. А иные, сковавшись, ходят будто тюремные сидельцы и, набрав милостыни, да дома лежа едят. А иные сами и промышляют, а детей своих посылают милостыни просить. И таковым нищим, освидетельствовав, надлежит и наказание дать суровое, чтобы даром хлеба не ели; буде кто промыслом своим прокормить себя не может, то шел бы на поденную работу или пошел бы в люди жить, а детей бы своих роздал мастеровым людям в научение, и, научась мастерства, могли бы и отца своего кормить. А скитаючись по миру, иного ничего не научатся, только что воровать и тунеядцами быть. И таковые люди уподобились червю, что ничего не делают, а хлеб со света губят даром.

Також де и по тюрьмам насажано у судей множество людей, и те люди, тюремные сидельцы, ничего же не делают, только лежат да хлеб едят, яко черви ж. И сии дела яко нищих, тако и тюремщиков не надобно судьям в презрение полагать, но вельми надобно заботиться и не токмо одним судьям, но и подьячим, чтоб дней своих никакие люди даром не теряли и хлеба бы даром не ели. Бог не на то хлеб нам дал, чтоб нам его яко червю съев, да в тлю претворить.

Но надобно, хлеб едя, делать прибыток Богу и царю своему, и своей братье, и себе, дабы не уподобиться непотребному червю, который токмо в тлю все претворяет, а пользы ни малой людям, кроме пакости, не делает.

В России во всех городах и в селах и деревнях нищих и тюремных сидельцев, чаю, что наберется тысяч десятка два-три или больше, и на каждый год хлеба они съедят на худой конец, что тысяч пятьдесят четвертей или шестьдесят. И если положить на человека с хлебом и с харчем и с одеждою их на самый малый оклад по шести рублей на год каждому человеку, то такими тунеядцами казны на каждый год в тлю претворится близ двухсот тысяч рублей. И такая великая гибель чинится вся от нерадения судейского, в поборах за гривну хотят из человека душу вытянуть, а где многие тысячи погибают напрасно, того ни мало не смотрят и не внимают тому, как бы в чем прок сделать к пополнению царственного богатства, но только то считают, что налицо принимают, то и в прибыль почитают. А что тем собиранием своим бед наделают людям, паче же самому великому государю наделает убытков множество, то ничего того не смотрят и не радеют о том.

Самое основание собранию то радетельное, когда Его И. В. кто позаботится казну собирать, а людей не разорить. А сего всем правителем паче собрания смотреть, чтобы ничто нигде даром не пропадало и никакие б люди хлеба даром не ели, но все бы трудились и плод приносили.

Все бо судьи и правители нарицаются Ц. В-ву радетели и слугами верными нарицают себя. А если здравым оком посмотреть на них, то все их радения вопреки явятся прямому радетелю, не то, что чего собранного беречь, но и несобранного смотреть крепко, чтобы ничто нигде не тратилось и дней бы своих никто даром не терял.

И всякие собранные вещи не токмо в царских сокровищах, но и во всем мире за богатыми и за убогими прилежно смотреть, чтобы нигде ничто их даром не пропадало и излишнего ничего б нигде не тратили, то такой человек прямой будет царственному богатству собиратель.

И всякому правителю во своей провинции или канцелярии, если кто восхочет государю своему порадеть, то не надобно ему много пить и прохладно жить и по лесам зайцев ловить, но о том все свое попечение иметь, как бы скорее дела вершить и чтоб в приказе и в тюрьме лишних дней не сидели и хлеба бы напрасно без работы не ели, но все были бы у дел своих. Кои по вине своей достойны смерти, то тех не для чего долго и томить и даром хлеб в них тратить, но надлежит их казнить.

А по кабакам надобно смотреть, чтобы ярыжки* голые без работы не жили тут. А буде кои для работы годны, то брать на них крепости, чтобы им никаким дурным не промышлять и зернью* не играть и пристанища никаким лишним людям не держать, чтобы без работы никакой человек не был.

А коим людям следует какое наказание, то таковых не надлежит и дня единого в тюрьме иль в приказе держать, чтобы он дней своих даром не терял. А коих надлежит сослать на рудокопные дела и на иные черные работы, то и тех долго держать не для чего ж, но, запятнав вечным или временным пятном, отсылать их, кои куда надлежат, не мешкав, чтобы они даром хлеба не ели.

А кроме приказа всякому командиру во своей команде смотреть накрепко, чтобы никто нигде даром не шатался и ребята молодые, кроме праздничных дней, отнюдь бы по улицам ни деньгами, ни кубарями*, ни иными какими играми не играли, айв мужестве сущие никакие вещи напрасно не тратили и яйцами б не бились. И ни какова чина люди и дворяне без письменного указа хлеба бы в вино не переводили и за крестьянами своими сами бы смотрели и приказчикам, и старостам накрепко бы заказали, чтобы никакой крестьянин гуляком* не был ни летом, ни зимою. Не токмо большие, но и малые ребята даром не шатались бы, но одни учились бы грамоте, а иные рукоделью, каковое водится во крестьянах, учились бы. Буде кои топором еще и не смогут владеть, то бы прясть учились и, научась, шли бы на полотняные дворы и там бы зимою из найма или из хлеба работали, а летом полевую б работу работали. И ежели в юности навыкнет работать, то и под старость гуляком не будет.

А сие и не без греха есть, что за самые малые вины да в тюрьму сажают, а иных и безвинно сажают, иного посадят и на час да забудут, то он в забвении просидит и год. И ради памятования надобно всякому судье безотложно всякий день колодников своих всех пересматривать и всех их ставить перед собой налицо, тогда нельзя будет подьячему иль приставу посадить за хоженое* свое. И смотря колодников, всех бы новоприводных сам допрашивал, кто в каком деле приведен. И буде дело до кого малое, то того бы часа и решение ему учинил, чтобы он промышлял, а, в приказе б сидя, дней своих не терял.

И если все судьи тако будут управлять, колодников повседневно пересматривать и решение им чинить немедленное, то и тюремные дворы не надобны будут. От не управления судейского вельми много в мире пакостей и разорения чинится и погибают многие напрасно, ибо многие, в заключении сидя, от голода и от всякой нужды умирают безвременною смертью.

И о колодничем сиденье, мнится, надлежит предел учинить таковой: буде кто взят в розыскном деле, то решить его в неделю и большее что в две, а в истцовых делах держать больше суток отнюдь не надобно. А буде за сутки будет кой судья в истцовом деле держать, то кормить того колодника судье своим хлебом, и если учинено будет тако, то по нынешнему держать долго не будут. А сие весьма надлежит отставить, чтобы впредь по улицам перекованным колодникам, ходя, милостыню не собирать. Ныне, истинно, стыдное дело, что в нищих да в колодниках пройти невозможно.

В старом управлении судебных дел было уставлено, буде в каком займе или иманье из казны денег поручатся поручики в тысяче рублях человек десять или двадцать, а писали в записях, взять те деньги на заемщике и на поручиках, кто из них налицо будет. И по такому обыкновению, если заемщик не исправится, то высмотрев из поручиков, который посытнее, да буде не умеет за себя стать, то на одном на нем и взыщут и совсем его разорят. А иной заимодавец немилостивый, как срок придет платежа, а заемщик не исправится, то не даст срок ни на неделю, всех поручиков захватит в приказ, и когда обвинят их, то всех их разорит до основания. Буде денег не принесут вскоре, то пожитки у всех заберут бессрочно и оценят дешевле половины и все распродадут за бесценок. И тако всех поручиков и разорят, и меж дворов пустят, и от такова порядка многое множество народа в нищие пошло и то, стало быть, самое царству разорение.

А если сделать так, чтобы во всякие поруки ручались поручики по своей мочи, хотя и в великом займе тысячном или многотысячном станут ручаться, то всякий поручик ручался б по своей силе. Буде кой может тысячу рублей заплатить, то бы в том и ручался и рукой своей именно бы и описал, что он ручается в тысяче рублях, а кто в тысячи рублей не сможет, то всякий бы по своему достатку, кто во ста рублях, кто больше иль меньше. И буде кто больше десяти рублей заплатить долю свою не сможет, то в десяти рублях и подписался бы, и когда заемщик платежом не исправится, то больше десяти рублей с него бы не было взятия. И тако всякий поручик, что рукой своей написал, то и заплатит и по такому регулу никогда бы поручики от поручения своего не разорялись и ручаться бы стали охотнее.

В старом Уложении напечатано, чтобы сажать в некоторых делах за вину в тюрьму года на три и на четыре и больше, и та статья мне показалась весьма непристойна. Но чем посадить в тюрьму да морить лет пять иль шесть, то лучше приложить ему наказания или иного какова штрафования, а дней жития человеческого терять не надобно. Человек, на воле будучи, иной подле себя и посторонних человек пять-шесть или больше может прокормить, а в тюрьме сидя, и себя прокормить не может, но вместо червя будет хлеб есть и в тлю претворять без прибытка.

В Новгороде в прошлом 718 году пойман Ямбурских стеклянных заводов стеклянного дела ученик Иван Семенов в том, что он сам себе паспорт написал своею рукою. И дважды он разыскиван в том, что не писывал ли кому иному паспортов или иных каких писем. И, кроме того, своего паспорта не явилось, и видя, что иной вины никакой нет, то бросили его в тюрьму. И сидел в тюрьме при Иване Мякинине три года, а решить он его не мог, знатное дело, что дать тому ученику было нечего, а он, Мякинин, любил деньги, а даром он никому ничего не делал. И буде кто больше принесет, тот и прав будет его судейским рассуждением; он, будучи в судействе, не смотрел на правду, но смотрел на деньги.

И таким судейским гнил осуждением пять лет без одного месяца просидел в тюрьме, и все те пять лет погибли. А если бы он, Мякинин, не вымогал, да, по указу учинив б ему наказание, освободил, то бы он сотни две-три прибыли в царстве сделал бы, а, сидя в тюрьме, хлеб ел лежа, и тот хлеб пропал даром.

И ради совершенного таковых дел исправления надобно у Бога всещедрого милости попросить, чтобы он, человеколюбивый Бог, на дело сие милостиво призрел. И положась на его Божию волю, надлежит для установления самой правды прежде состроить судебную книгу с тонкостным расположением на великие и малые дела, как кои дела решить. И так надобно его устроить, чтоб ни какова дела наизусть не вершить, но всяким бы делам решение наказания и милости ясно означено было, за что какая суровость и за что какая милость, чтобы по тому расположению и маломысленной судья мог прямо всякие дела рассуждать.

И купечества в ничтожность повергать не надобно, понеже без купечества никакое, не токмо великое, но и малое царство стоять не может. Купечество и воинству товарищ, воинство воюет, а купечество помогает и всякие потребности им уготовляет.

И того ради и о них попечение неукоснительное надлежит иметь. Ибо как душа без тела не может быть, так и воинство без купечества пробыть не может; не можно так ни воинству без купечества быть, ни купечеству без воинства жить.

И царство воинством расширяется, а купечеством украшается, и того ради и от обидчиков вельми надлежит их охранять, дабы ни малой обиды им от служивых людей не чинилось. Есть многие несмысленные люди, купечество ни во что ставят и гнушаются ими, и обижают их напрасно. Нет на свете такова чина, коему бы купецкий человек не потребен был.

И так купечество подобает блюсти, чтоб не токмо от обидчиков посторонних, но и они между собою друг бы друга не обидели и в купечество их иночинные люди отнюдь бы не вступали и помешательства ни малого им не чинили, но дать им торг свободный, дабы от торгов своих сами полнились и его и. в. интерес умножали.

Когда бо торг дан будет русскому купечеству свободный, чтоб не токмо иночинцы, но и иноземцы в торге русским людям помешательства ни малого б не чинили, то и пошлинный сбор будет не в том счислении. Я так мыслю, что при нынешнем сборе пошлины будет собираться вдвое или втрое, а ныне от разночинных промышленников пропадает ее большая половина.

Буде кто, коего чина ни будь, хотя от синклита, или от офицеров, или от дворянства, или из приказных людей, или церковные причетники, или крестьяне похотят торговать, то надлежит им прежний свой чин отставить и записаться в купечество и промышлять уже прямым лицом, а не пролазом и всякие торги вести купеческие с платежом пошлин и иных каких поборов с купечества равно со всем главным купечеством. И без согласия купеческого командира утайкою по-прежнему, воровски, ничего не делать и пошлинного платежа ни малого числа не таить.

Надобно всякому чину прямо себя вести, чтобы пред Богом не погрешить и пред царем в вине не быть. И как жить, так надлежит и слыть, если воин, то воин и да будет, и если иного звания человек, то всяк свое звание и да хранит цело.

Сам Господь Бог рек, глаголя, яко един раб не может двум господам служить (Матф., глава 6, стих 24). Тако и воину и иного чина человеку всякому свой чин подлинно вести, а в другой предел не вступать, если кому к купечеству прилипнуть, то в военном деле обман будет. Сам же Спаситель наш рек, глаголя, яко где же сокровище ваше, тут и сердце ваше будет. А Святой Павел апостол глаголет, что никакой воин, опутанный куплями, не угоден будет воеводе. А и по простонародному речению есть слово приличное сему, как говорится: одно взять, либо воевать, либо торговать.

И посему воину и всякому иночинцу отнюдь купечествовать не подобает, но буде у кого желание к купечеству припадет, то уже в тот чин и вписаться надлежит.

И сего ради, если не учинить о сем предела, чтобы посторонних торговцев из господ и из прочих приказных, и военных людей, и из крестьян не унять, то весьма обогатиться купечеству невозможно и собранию пошлинной казны умножаться не от чего будет.

А если Господь Бог у нас в Российском царстве устроит так, что судьи и все правители будут каждый управлять свое дело с прилежанием, а в купечество не вступать, но токмо их от обидчиков защищать, також де и военным людям, ни офицерам, ни солдатам, в купечество не вступать же и ничем их не обижать, токмо печься о своем деле военном. Також де и приказные люди пеклись бы о своих приказных делах, а в купечество отнюдь бы не вступали ж, а мастеровые люди питались бы своим рукоделием, а в купечество и те не вступали ж бы, також де и крестьяне знали бы свою крестьянскую работу, а в купецкое дело ни мало не прикасались бы. А буде кой крестьянин может рублей на сто торговать, то тот бы, чей ни был крестьянин, государев ли или царицы, или митрополичий, или монастырский, или сенатский, или дворянский или какова звания ни был, а торг на сто рублей имеет, тот бы записался в купечество. И если и там велено будет им жить на старине, а уже пахоты ему не пахать и крестьянином не слыть, но слыть купеческим человеком и надлежит уже быть под ведением магистратским и с торга своего пошлину платить в мелочные сборы или по окладу со всего торга уколом*, то так тому и платить неизменно.

А дворяне ради себя пасли бы своих крестьян не оплошно и приказчикам своим и старостам наказали б накрепко, чтоб крестьяне его ни мало к торгу не прикасались бы и никогда бы даром ни летом, ни зимою не гуляли, но всегда б были в работе, а к купечеству ни малым торгом отнюдь не касались бы, також де и сами дворяне ни к каковому торгу не касались бы.

И буде кой крестьянин и богат, то бы он пустоши нанимал да хлебом бы насевал и тот излишний хлеб продавал бы, а сам у иных крестьян ни малого числа для прибытка своего не покупал бы. А буде купит хотя одну осьмину, а кто свой брат крестьянин или тот, кто продал, придя в таможню, известит, то у того торгаша взят будет штраф сто осьмин, а кто о том донесет, дать десять осьмин. А буде кто купит для продажи десять четвертей*, то взят будет на нем штраф тысяча четвертей, а кто донесет, тому сто четвертей.

А буде коему крестьянину припадет охота к купечеству, чей бы он ни был, явился б в магистрат и сказал, что могу я торговать на сто рублей, или на двести, или больше, то указом его и. в. взят будет в купечество.

И если сие Бог устроит, чтобы всякого звания человек будет печься о своем деле, то всякие дела будут споры, а купечество так обогатится, что не в пример нынешнему богатству. А пошлины будет с них собираться не то что вдвое, но, чаю, что нынешнего сбора и втрое больше будет или более.

Потому что ныне торгуют бояре, дворяне и люди их, и офицеры, и солдаты, и крестьяне, то все те торгуют беспошлинно, а и купецкие люди под их видом множество провозят беспошлинно же. И я не чаю, чтобы ныне и половина действительно пошлин собиралась, да и собрать ее не можно, если не отставить вовсе торга от господ и от служивых людей, потому что прикоснулись торга лица сильные, а кои и несильны, то магистрату неподсудны.

Я и о сем всесовершенно знаю, что в одном Новгородском уезде крестьян, кои торгуют, будет сотня-другая, а пошлин ни по деньге не дают. И если кой сборщик, увидев их, похочет пошлину взять, то дворяне за них вступятся и чуть живых оставят, и на то смотря, никакие целовальники и прикоснуться к ним не смеют. А есть такие богачи, что сот по пяти-шести имеют у себя торг, а великому государю не платят ни по деньге.

И если все сие устроится, то яко от сна купечество пробудится.

А сей древний купецких людей обычай вельми есть не прав, что и между собою друг другу не честно чинят, ибо друг друга обманывают, товары как иноземцы, так и русские на лицо являют добрые, а внутрь положены или соделаны плохие. А иные товары и самые плохие да, закрасив добрыми, продают за добрые и цену берут неправедную и неискусных людей тем обманом вельми убыточат и в весах обвешивают, и в мерах обмеривают, и в цене обманывают. И той неправды и в грех себе не поставляют, и от такова неправого порядка незнающим людям великие пакости чинятся.

А кои и обманывают, потом за неправду свою и сами все пропадают и во убожество еще большее приходят, и так всё сокрушают.

А если бы в купечестве самая христианская правда уставилась, чтобы добрые товары за добрые бы и продавали, а средние за средние, а плохие за плохие и цену б брали по достоинству товара прямую настоящую, по чему коему товару цена положена, а излишние б цены ни у какова товара не то что взять, но и не припрашивали б, и ни стара, ни мала, ни несмысленного не обманывали бы, но во всем поступали б самою правдою, то благодать бы Божья воссияла на купечестве и Божие благословение почило бы на них и торг бы их святой был.

И ради неподвижной в купечестве правды надлежит во всех рядах устроить сотских, пятидесятских и десятских. И в коей лавке сидит сотский, то над дверьми лавочными прибить дощечку округленную, покрытую белилами, дабы всем она знатна была, и на такой дощице написать так: сотский. Також де над лавкою и пятидесятского и десятского, чтобы покупатели, купив какой товар, знали, где тот товар показать, прямо ли отвесил или отмерил и товар добрый или плохой и настоящую ль цену взял.

И буде взял цену против настоящей цены излишнюю, то за всякую излишнюю копейку взять на нем штраф по гривне или по две и высечь батогами или плетьми, чтоб впредь так не делал. А буде в другой ряд так же учинит, то взыскать штраф сугубо и наказание учинить сугубое ж.

А буде кто не право отвесит или не право отмерит, или не такой товар даст, какой купец требовал, или вместо доброго худой продаст, то таковому более жестокое чинить наказание, а штраф против товарной цены взять десятерично.

А буде в том обмане мирволит продавцу сотский или пятидесятский, или десятский, то взять штраф на десятском в десять мер, а на пятидесятском в пятьдесят мер, а на сотском во сто мер, и наказание чинить им кнутом по скольку ударов уложено будет.

И дать тем сотским и пятидесятским инструкции с великим подкреплением, чтобы они за своими десятскими смотрели не оплошно, дабы они никакому десятскому поблажки ни малой не чинили и плохо б сего не клали, но боялись бы яко огня, дабы не дошло до великих лиц. И чтобы те десятские и по лавкам досматривали, чтобы никакого товара худого добрым не закрашивали, но каков кой есть, таков бы и продавали, добрый за добрый, а средний за средний, а плохой за плохой и весили бы и мерили самою правдою и излишней цены ни у какова товара не прибавляли бы и не припрашивали бы, но чего стоит, того бы и просили.

А заморские б товары, сукна и камки, и прочие парчи мерили бы и продавали с первого конца, а не с заднего. И каков купец ни пришел, богат или убог, если разумен или ничего не смыслит, всем бы едино правдою продавали и ни у рубля, ни у десяти рублей единой копейки не брали и не припрашивали бы.

Старик, нельзя одной цены уставить, ведь товару имя одно, да доброта не одна. Ину пору уж и ты врешь!

И самой ради беспорочной правды не худо бы всяким товарам весовым и локотным* положить цену уставленную, чтоб она какова в первой лавке, такова была и в последней.

А что с кого надлежит за какую вину взять штраф, и тот бы штраф собирали сотские, не отлагая до иного дня, но когда кто провинится, тогда бы и платил и, приняв штраф, записывали бы в закрепленную книгу и помесячно относили бы их в контору надлежащую.

А со иноземцами приезжими на ярмарках без воли главного купеческого правления командира ни великого, ни малого торга не чинили бы. А буде кто хотя на один рубль дерзнет приезжим иноземцам продать какого-нибудь товара без воли высшего своего командира, то взять на нем штраф сторицей, за всякий рубль по сто рублей, и наказанье учинить кнутом, сколько уложено будет ударов дать, дабы помнил и впредь так не делал.

И с воли командира своего и по согласию купечества, поставив цену товару своему, отпускали бы за море и за прочие рубежи русские товары как богатые, так и убогие с воли командира своего по общему согласию компании, чтобы никому обиды не было.

И когда иноземец сторгует какова товара русского многое число или малое, то всем русским людям, как богатым, так и убогим, каждому из своих товаров поверстаться по количеству товаров своих, чтоб ни богатому, ни убогому обиды не было. А буде кто не похочет товара своего для малой продажи раскупорить, то как кто похочет, в том волю можно дать.

И так творя, между всеми купецкими людьми будет мирно и согласно и цены никому уронить будет нельзя. И по чему какому товару цену с общего совета наложат, то уже иноземцы по той цене и нехотя возьмут.

А буде иноземцы похотят нашим товарам цену снизить и товаров по наложенной цене брать не станут, то надлежит у маломочных товары все богатым на себя взять.

И если купецкие люди за недостатком денежным не смогут, то выдать бы им деньги из ратуши и отпустить их восвояси, и впредь до указа таковых товаров не возили бы, хотя года два-три или больше, покуда со иноземцами торга не будет, промышляли бы иным каковым промыслом. И пока иноземцы по наложенной цене товаров наших принимать не будут, до тех времен отнюдь ни малого числа таких товаров на иноземческие торги не возили бы.

И буде иноземцы восхотят наших купцов принудить к своему умыслу, чтобы наших русских товаров ценою не возвысить, а своих не снизить, оставив торг, поедут за море без наших товаров, то и свои они товары, с коими приехали, повезли бы все с собою назад. А в амбары с кораблей, не сторговавшись, отнюдь класть им не попускать бы, хотя за амбары вдвое или втрое наемные деньги давать станут, или где в дома похотят сложить, отнюдь того им не попускать. Но когда наших товаров им не брать, то и своих товаров оставлять им не для чего, как привезли, так пусть и назад повезут.

А в другой год буде приедут, то надлежит нам на свои русские товары к уставленной прошлогодней цене приложить на рубль по гривне иль по четыре алтына или как о том указ великого государя состоится, како бы купечеству пригодно было и деньги бы в том товаре даром не прогуляли.

А буде два года иноземцы с торгом не будут, то на прежнюю цену наложить еще столько же, сколько на первый год наложено. И так сколько годов ни проволочат они упрямством своим, то на каждый год по такой же накладке на всякий рубль налагать, не уступая ни малым чем, чтобы в купечестве деньги в тех залежалых товарах не даром лежали, но процент бы на всякий год умножался.

И если в тех процентах товар наш возвысится, что коему прежняя цена была рубль, а во упорстве иноземском возвысится в два рубля, то такую цену уже и впредь за упрямство их держать, не уступая ни малым чем.

И если иноземцы упрямство свое и отложат, и станут товары свои возить к нам по-прежнему, и наших товаров себе востребуют, а уже цены на русские товары прибавленной отнюдь бы не убавлять и в предбудущие годы по той же наложенной цене продавать, на какую из-за упорства их иноземского возвысилась.

И буде двойные цены за наши товары не похотят нам дать, то и их товары перед ними, мы за Божьим благословением можем и без их товаров пробыть.

Однако же я думаю, хотя они и хитры в купечестве и во иных гражданских расправах, а если уведают нашего купечества твердое положение о возвышении цены, то не допустят до двойной цены, будут торг иметь повсегодно. Видя то наше твердое постоянство, всячески упрямство свое прежнее и гордость свою всю и нехотя отложат, нужда пригоняет и к поганой луже. Для нас хотя вовсе они товаров своих к нам возить не будут, мы можем прожить и без их товаров, а они без наших товаров и десяти лет прожить не могут. И того ради подобает нам над ними господствовать, а им раболепствовать пред нами и во всем упадки пред нами держать, а не гордость.

Сие странное дело, что к нам приехав со своими безделками, да нашим материальным товарам цену устанавливают низкую, а своим цену ставят двойную, а иным товарам и выше двойной цены.

И не только это, но и деньги нашего великого царя ценят, до чего им ни малого дела нет, им надлежит деньги ценить своих государей, потому что они власть имеют над своими владельцами. А наш великий император сам собою владеет и в своем государстве если и копейку повелит за гривну брать, то так и может правиться. Мы в своем царстве с воли монарха своего вольны на привезенные их товары цену налагать, а буде им нелюбо, то на ту цену не отдавай, волен он и отдать и не отдать, нам силою у него не отнять. А в том мы можем стоять, что несторгованному и негодному на сухом берегу места не дать: либо назад повези либо в корабле держи.

Время было уже им прежнюю свою гордость и отложить, легко им было над нами ломаться тогда, когда сами наши монархи в купеческие дела не вступали, но управляли бояре. И приехав, они, иноземцы, да сунут сильным персонам подарок рублей в сотню-другую, то за сто рублей сделают они, иноземцы, прибыли себе по миллиону, потому что бояре не ставили купечества ни в яичную скорлупу, бывало, на грош все купечество променяют.

А ныне, слава Богу, монарх наш всё сие рассмотрел и подлезть им уже никак, чтобы им по-прежнему своему хотению уставить и на своем поставить.

И если они, иноземцы, от упрямства своего года два-три или и пять-шесть торговаться с нами не будут, то купечеству нашему великая и неисчислимая прибыль будет, потому которые товары покупались у нас в Руси по рублю, то будут уже в покупке по полтине или меньше. А иноземцам меньше уставленной цены за иноземческое упорство сбавить отнюдь не можно, потому что такая цена уставилась за их непокорство.

Они на свои товары без всякой причины наложили цену высокую и тем нас вельми притеснили, а им стеснение не от нас, но от своего им упрямства. Они причиной объявили русские наши деньги, до чего им ни малого дела нет. Деньги наши когда в их землю придут, хоть они нашу копейку и за деньгу не возьмут, то в том они вольны: их земля, их и воля. А в нашей земле нет им ни малой власти, но волен наш монарх, а по его монаршей воле и мы имеем некую часть воли. А они, придя в нашу землю, оценивая наши деньги, да всяким своим товарам цену возвысили.

Червонные были без гривны по сорока алтын, а ныне по два рубля, ефимки были по восемнадцати алтын, а ныне и по восьми гривен. Меди пуд был по три рубля, а ныне по семи и по восьми рублей, олово было не с большим по три рубля, а ныне выше шести рублей, горючая сера была по полтине пуд, а ныне втрое выше продают. Бумага писчая, коя была стопа по восьми гривен, ту ныне продают по два рубля. Оконочных стекол ящик покупали по три рубля, а ныне продают по десяти рублей. И сколько ни есть заморских товаров, на все наложили они цену двойную да тройную и тем они хотят Российское царство пригнать к оскудению. И издеваясь над нами, вместо материальных товаров возят к нам разные питья, да хвалят их: «То питье честное и весьма похвальное», дабы слыша их такую похвалу, больше б у них покупали и денег бы им больше давали. А нам бы то их питье выпить да выссать, а иное и выблевать. Да привозят к нам стеклянную посуду, чтоб нам, купив, разбить да бросить. А нам если заводов пять-шесть построить, то мы все их государства стеклянною посудою наполнить можем.

И того ради вельми надлежит нам себя осмотреть, их немецких рассказов нам не переслушать, они какую безделицу ни привезут, то, надседаясь, хвалят, чтоб мы больше у них купили. И уже чего не затеют, и пиво, наварив да налив в бутылки, привозят да продают бутылку по десяти алтын, а нам можно на ту бутылку истратить алтын или две копейки.

И если нашим товарам высокая цена уставится или не уставится, то в воли монарха нашего, как он повелит, так и будет неизменно.

А их заморские товары весьма надлежит принимать купечеству нашему по рассмотрению и по согласию общему и с воли командира своего, а не по-прежнему, самовольно. И выбирали бы, кои товары прочны и самые б были добрые, а плохих отнюдь бы не принимали. И те принятые товары також де делили бы между собою полюбовно по количеству своих товаров с общего же совета, чтобы никому и малой обиды не было.

А буде же иноземцы на тот отборный товар еще сверх настоящей цены наложат цену излишнюю, то и того отборного товара с наложением прибавочной их цены не брать бы у них ничего, но брать по настоящей цене, какова до того отбирания уставилась.

А буде заупрямятся и отдавать тех товаров по настоящей цене не похотят, то отказать им, пусть весь свой товар повезут назад. А плохих и непотребных товаров и на полцены отнюдь бы не принимать ни малого числа для того, чтобы они дураками нас не называли и в товарах наших над нами не издевались бы.

А наипаче таких товаров не принимать, которые, купив, выпить да выссать или, приняв, разбить и бросить. Стеклянную посуду можно нам к ним возить, а не им к нам, и всякие товары, кои непрочны и портятся скоро, яко же обшивные их иноземческие пуговицы, принимать их и на полцены не надобно, понеже пока человек кафтан носит, то обшивных пуговиц двое или трое переменит. И того ради следует принимать пуговицы медные плотные, кои паяны не оловом или кои и без пайки, да насажаны на деревянные болванки, или оловянные серебром посеребрены на жестяных чашках. Також де кои вместо стальных привозят висмутовые пуговицы, то и таких принимать не надобно ж, для того что и они непрочны ж, а принимать самые прочные, с коими бы можно было кафтана два-три износить, буде и стеклянные черные, да сделаны на железных самых плотных ушках, то таковые можно брать, потому что они вельми потребны, платья не дерут, а к носке прочны, а цена им не высокая. Буде станут ушки делать у них гораздо плотны, то они штанов пять-шесть переносят.

А во всяких товарах смотреть то накрепко, чтобы был прочен. И парчи всякие, кои бывают к носке прочны, те и брать, а кои на клею камки и атласы и штофы*, хотя кои и цветные, таковых и на полцены принимать не надобно и из такой парчи и платья делать надлежит запретить, потому что в них деньгам перевод.

И не токмо шелковых, но и гарусных* товаров, кои неплотные и к носке непрочны, чулки и парчовые вещи, кои скоро пропадают, таковых никогда ж принимать не надобно. Також де и лент, кои весьма тонки и плохи, хотя самою малою ценою не доведется же брать, но брать те ленты, кои весьма плотны, хотя и ценою выше, только б к носке были прочны. А с мишурною битью* и никаких лент не принимать, потому что в них никакого проку нет, токмо денежная напрасная трата.

Також де и платков шелковых немецких и персидских не надлежит же покупать нам, потому что и в них токмо одна денежная трата, а самой потребы ни мало необходимой нет. Дать за него рубль или полтора рубля и годом платка два-три израсходует, а на другой год столько же надобно, и лет в десяток иной щеголь платков пятьдесят потратит, и хотя по рублю положить платок, то пятьдесят рублей истратит. И на всякий год и в той безделице из царства тысяч десятка по два-три пропадает.

А на утирание носа и на утирание на лице пота гораздо потребнее платки льняные, нежели шелковые, а в шелковых токмо одна похвальба да иноземцев обогащение.

И если запрет о шелковых платках будет, то никто их не востребует, и будут по-прежнему полотняными платками утираться.

Немцы никогда нас не поучат на то, чтоб мы бережно жили и ничего б напрасно не тратили, только то выхваляют, отчего бы пожиток какой им припал, а не нам. Они не токмо себя, но и прочую свою братию всякими вымыслами богатят, а нас больше к скудости пригоняют.

И того ради надобно нам разумея разуметь о всяких их делах как о купецких, так и о военных, и о ремесленных делах. Не тут-то у них правда, что на словах спорят, надобно смотреть их на делах, а не на словах и смотреть пронзительным оком.

А кои у нас в Руси обретаются вещи, яко же соль, железо, иглы, стеклянная посуда, зеркала, очки, оконочные стекла, шляпы, скипидар, ребячьи игрушки, вохра*, черлень*, празелень*, пульмент*, то всем тем надобно управляться нам своим, а у иноземцев отнюдь бы никаких тех вещей и на полцены не покупать.

А сукон солдатских, мнится мне, у иноземцев покупать не надобно ж, потому что наши русские сукна, хотя и дороже заморских станут, однако те деньги из царства вон не выдут. Того ради и сукнами нам потребно пробиваться своими ж, чтоб те деньги у нас в Руси были.

И управителем не токмо одним купецких дел, но и гражданским надлежит смотреть то накрепко, чтобы непотребного и непрочного ничего из-за моря и из-за рубежей в Русь не покупали, но покупали б такие вещи, кои прочны и коих в Руси у нас не обретается или без коих пробыть не можно.

Нам надобно не парчой себя украшать, но надлежит добрым нравом и школьным учением и христианскою правдою и меж собой истинною любовью и неколеблемым постоянством яко в благочестивой христианской вере, так и во всяких делах. И за таковое украшение не токмо на земле, но и на небе будем славны.

А сие в купецких людях делается вельми неправильно, что если который человек, проча себе и детям своим, построит палаты и если он построит их и одолжась, а соседи и клевреты его все (вместо того, чтобы его за то более первого любить и благодарить, что сделал от побочного огня преграду и царственную учинил красу) вознегодуют на него и налягут на него тяжелыми податями и службами. И то, стало быть, диавольская ненависть: за что надлежало ему дать льготы, потому, что он, строя палаты, потратился, а они вместо льгот нападут на него с разорением.

А мне мнится, не худо бы и царским указом сие подтвердить, чтобы лет на пять-шесть или больше построившим палаты в царских поборах давать льготы. И в те льготные лета в службы никакие не выбирать бы, дабы он оправился и, на то смотря, стали бы и иные тщится палаты строить.

Все же и сие, мнится, не весьма верно, что посадские люди многие украшают себя более меры своей, а жен своих и детей и наипаче того со излишеством украшений и в том украшении излишнем себя истощают.

Еще и сие мнится, не худо бы расположить, чтобы всякий чин свое бы определение имел, посадские люди и все купечество собственное свое платье носили, чтобы оно ничем ни военному, ни приказному согласно не было.

А ныне никаким образом не можно по платью познать, кто какова чина есть, посадский ли или приказной, или дворянин, или холоп чей. И не токмо с военными людьми, но и с царедворцами распознать не можно.

А мнится, было бы то самое прямое дело, чтоб не то что от царедворцев или от солдат, но и между собою надлежит им различие иметь.

Первая статья купеческого чина, кои выше тысячи рублей, даже до десяти тысяч пожитков у себя имеют, те бы носили верхние кафтаны из сукна кармазинного*, кой продаётся выше двух рублей, а камзолы луданные* и штофные, и прочей шелковой парчи, кои без золота и без разнообразия разных цветов, а разноцветной парчи купечество и на малых своих детей не надевало бы. Пуговицы носили бы серебряные позолоченные, а позументов и шнурков золотых и серебряных, ни пуговиц обшивных отнюдь бы не было и на малых их детях. А покроем надлежит, мнится, всему купечеству иметь верхние кафтаны, были б ниже подвязки, чтоб оно было служивого платья длиннее, а церковного чина покороче, а штаны бы имели суконные и триповые*, а камчатых и парчовых отнюдь бы не было у них, а на ногах имели бы сапоги, а башмаков тот чин отнюдь не носил же бы. А на головах бы летом носили шляпы и носили бы их хотя и пуховые, а поля по служивому манеру не заворачивали, а зимою носили бы шапки с околышами лисьими и с росомашьими, а собольих бы отнюдь не носили.

Собольи шапки носили бы гости да гостиные сотни, кои выше десяти тысяч имеют у себя пожитков.

А средней статьи, кои имеют у себя пожитков от ста рублей, даже до тысячи, то те бы носили сукна английские, кои около рубля покупаются аршин, а камзолы китайчатые* и суконные носить, а пуговицы серебряные белые и медные, паяные медью и серебром посеребренные. А на головах летом носили бы шляпы без заломов, а зимою шапки лисьи и бобровые, а покроем особым от первостатейного купечества, а на ногах сапоги.

А нижняя статья, кои от десяти рублей имеют пожитков токмо до ста рублей, те бы носили сукна русские крашеные лазоревые и иными цветами, хотя валяные, хотя неваляные, только бы были крашеные, а некрашеные носили бы работные люди и крестьяне.

И о одежном расположении, хотя иным покажется дело невеликое, мне же мнится, велико оно. Первое, что чин от чина явен будет и всяк свою мерность будет знать, другое, что у всякого чина денежной траты излишней не будет, третье, что царству наполнение будет немалое.

И платяного расположения, я чаю, что иноземцы будут вельми спорить того ради, что расхода парчи их будет гораздо меньше. И о сем всем как воля Его И. В. случится, так и будет, и расположить бы все статьи особливо, не токмо материальными статьями, но и покроями, и утвердить бы накрепко, чтоб впредь уже неподвижно быть. И того ради штрафом подтвердить и страх предложить, дабы никто не дерзал на изменение предела сего.

У кого пожитков на тысячу рублей есть, тот бы себя не ругал, но благодаря Бога носил бы достойное платье по достоинству своему.

А ныне таковых много есть, что тысячи две-три имеют, а ходят в сером кафтане, а у иного и ста рублей нет, а он носит платье против тысячника. А по прямому, у кого имущества большого нет, тот бы не тщеславился, но всяк бы свою мерность знал.

И если у кого пожитки выше тысячи рублей, а он платья по своему достоинству против своего окружения носить не будет, и кто, ведая его пожиток, донесет о нем, то все его пожитки переписать. И если явится тысячи на две иль на три, то оставить ему сотни две или три, потому что он сам того себе возжелал, а излишнее все, хотя и выше того будет, взять на великого государя, а доносителю из взятых пожиток выдать десятую доля.

А буде у кого по смете явится немногим более тысячи рублей, тому в пеню не ставить, если сотня, другая или третья явится излишняя, и кто и доносил, нет ему ничего. А буде сотен пять излишек будет, то излишних пятьсот иль больше взять на государя, а ему оставить тысячу рублей или сотен пять-шесть.

А кто выше своей меры платье себе сделает, по доношению то платье снять с него и отдать тому, кто о том непристойном платье обличит его. И учинить ему наказание, чтобы впредь так он и иные не делали и себя бы не убытчили.

И хотя сие дело и не великое, а царственному обогащению будет великая подмога, никто излишнего тратить не будет.

И если воля великого нашего монарха на сие дело произойдет, то надлежит закрепить штрафом великим и страхом немалым, дабы не токмо во градах, но и в путях ездили бы в определенном своем платье.

А буде кто оденется не своего чина одеждою, то наказание чинить ему жестокое, а по людям смотря, надлежит и разыскать. А наипаче, если крестьяне да уберутся, людьми боярскими или самыми дворянами, или солдатами, то уже явно, что хотят идти на легкую работу, на разбой.

Во одеждах так бы хорошо устроить, что не то, чтоб по верхнему платью иль по исподнему, но и по рубашкам все бы были знатные, кто какова звания есть.

И по такому расположению все чины будут явны и никто проникнуть во иной чин не сможет и, мне видится, от такова порядка и озорства убудет. Ныне бо многие, нарядившись по-солдатски, ходя по улицам, чинят, что хотят, а никто пристать к ним не смеет, считают их истинными солдатами, особенно же которые одеваются подобно Преображенским или семеновским солдатам и, так творя, навлекают слово на настоящих солдат недоброе. А есть ли бы все чины были расположены, то если бы кто и поозорничал, то положил бы он порок на свой чин, а и сыскать бы скоро можно было, кто озорничает.

И не худо бы расположить какими знаками и полки все как солдатские, так и драгунские, чтобы всякий солдат и драгун знатен был, коего он полку.

И если все чины расположить окажется трудно, то хотя б то учинить, чтобы можно было знать, кто идет иль едет, господин ли или раб. Однако о всем сем како воля Божья и Его И. В. произойдет, так и может быть.

А сие вельми потребно, ежели бы то учинить, чтобы никто выше меры своей одежды и всяких украшений не строили.

А особенно монахам шелковые одежды носить неприлично, а это и весьма непристойно, что они носят рясы луданные, атласные и штофные. Они бо уже мира сего отреклись и, хотя еще живы, и миру подобает от них отречься, они живые мертвецы, они токмо Богу живы, а миру мертвы суть. И того ради ни малого украшения не подобает им не токмо во одеждах иметь, но и во всяких вещах украшать себя светскими украшениями не надлежит, но подобает им украшать себя святым житием и всякими добродетелями, более же смирением, и из монастырей не выходом. Им по чину своему подобает носить самое простое одеяние, из шерстяной пряжи, а и покрою рясам их надлежит быть мешковатым, чтобы и в том украшения никакого не было.

А исподы носили бы смиренные овечьи, а собольих и куньих, лисьих и беличьих отнюдь бы не носили, ибо на худой конец, что они во всей России на всякий год тысяч десятка по два-три в том украшении истратят. И та трата самая непотребная, ни она царству украшение, ни она миру увеселение, но токмо тщеславие и к блудницам приобщение и иного ничего в том украшении нет, кроме греха.

И я не знаю, как у иных на сие рассуждение будет, а мое мнение так лежит, что отнюдь им не то что одежды, но и опушки шелковой не подобает иметь: чернец* — мертвец. И от пьянственного питья подобает им весьма удаляться и между мирскими людьми не шататься и в деревнях монастырских управителями не подобает им быть.

Но токмо знать им монастыри свои да святую Церковь и келий своих никаким украшением не украшать, и не худо, чтоб и стен не тесать и в кельях своих не токмо хлопцев молодых при себе держать, но и родных своих детей отнюдь при себе не надлежит иметь.

У инока иначе всякому делу подобает быть. У инока ни отца, ни матери, ни детей, ни сродников нет, кроме единого Бога. Им и пищу услащенную и сдобренную и маслом гораздо смазанную не весьма подобает есть. А когда случится торжественный день, то и тогда только ради разрешения маслица положить самую малую часть, дабы не весьма еду усладило, також де и питье разрешить самую же малую часть, чтоб пьянства в себе не почуять.

Чернецу подобает непрестанно быть в молитве да в труде и в непрестанном богомыслии. Им так надобно жить, чтобы он весь был в Боге и Бог бы был в нем не исходно, и не токмо ему сладостную пищу есть или по лютеранскому мяса коснуться, но и рыбы, кроме разрешенных дней, не подобает вкушать. Все то в миру, а не в монастыре и когда рыбу разрешено есть, то и рыбу не весьма смазывать маслом и иными приправами, но варить ее просто и, кроме соли, никакой приправы в нее класть не весьма потребно. В монастыре токмо труд и алкание, а не роскошь какая и того ради называется равно ангельское житие их, потому что непрестанно в церковном пении и в келейном правиле и в посте и в молитве пребывают и в богомыслии.

И в монастырях каков труд и воздержание всей братии, таков и архимандриту, и пища какова всем соборным и работным инокам, такова и самому архимандриту, и в таковом бытии самое будет братство. Також де и одежда у всех бы была равная, не украшенная и ничем одежда от одежды не отменная. И так бы они в монастыре трудились, чтобы никто посторонний человек познать не мог, кто какова чина есть.

Христос, давая нам образ, будучи на земле, платья украшенного и переменного не имел и яко Сам одну ризу имел, так и прочим ученикам своим повелел единоризным быть.

А и пищу Христос требовал простую без приправы (Лука, глава 1, зачало 54)64, когда ибо пришел в селение посетить Лазаревых сестер и Мария села при ноге Иисусовой, слушая словес его, а Марфа начала припасать для Христа еду со учреждением, Господь же похвалил Марию, коя о пище не пеклась, но сидя слушала словес его Господних, а Марфе рёк: «Марфо, печешься о многом, едино же есть на потребу». Что же это, когда едино на потребу? Ясно, что повелел ей припасти то, чем можно человеку сыту быть. Так и инокам токмо то припасать, чем можно человеку сыту быть, и есть надобно не чрез сытость, чтобы не отяготить себя и имения иноку никакого не подобает иметь.

И в таковом житии могут они слыть евангеликами, понеже они никакой утехи себе, кроме Бога, не имеют, всегда пребывают в посте и в молитве и мяса не вкушают и никакими сладостями не услаждают себя и яко Христос жил, так и они живут. И живут житие без жен, а многие в них обретаются и девственницы, и того ради весьма им надлежит слыть евангеликами.

А лютеране, я не знаю, с коего разума называются евангеликами. Они живут скотски, а не евангельски, мясо едят как бессловесный скот или как безграмотная мордва. Им не то что таким высоким названием себя нарицать, но и человеками не весьма пристойно им нарицать себя, токмо прилично и свойственно нарицать себя свиньею и житие свое нарицать свинским, а не евангельским.

И ради всенародного охранения надлежит не одних иноков, но и купечество от излишнего пьянства и от роскошного жития воздержать, а наипаче надлежит закрепить от заморских питей, чтобы сами не пили и в гостинцы никому не носили. А чаю не худо бы и приказным людям, и служивым, и прочим всякого чина людям запретить, чтобы они заморских питей не касались и денег бы напрасно не теряли. Буде кто похочет прохладиться, то может и русскими питьями забавиться и не то, чтоб покупая пить, но и приносимого никакого заморского питья не поваживались бы пить. И буде кто учинит и пиршество, если и про высокие персоны, а заморских питей и духу бы не было, кроме табака (а и табак не худо бы в Руси ж завести сеять и строить его по-заморски, как у них водится, чтобы и на табаке деньги из Руси напрасно не тратились), но чем Бог нашу страну наполнил, тем надлежит и чествовать.

Иноземцам то прилично питье свое заморское в домах своих держать и кого ни похотят поить им безденежно, хотя рейнским иль алканом, хотя венгерским. А на деньги буде продаст много или мало, брать штраф сторицей, за копейку по рублю, а за рубль по сто рублей, а остальное питье, сколько у него не сыщется, взять на великого государя.

А буде кто и иноземцев позовет к себе в гости, то потчевали бы своими питьями, а на заморские питья отнюдь ни малого числа денег не тратили бы. Но токмо заморские питья покупали бы одни сенаторы, да из царского синклита, кои самые богатые люди, однако с рассуждением же, чтобы деньгам не весьма трата была.

Разве к кому случится пришествие царского величества, то уже тут нет предела, где же царское пришествие, тут и закон изменяется.

Нам от заморских питей кроме тщеты и богатству нашему российскому препятствия и здравию повреждения иного нет ничего. И дадим мы из российского царства за него червонные да ефимки и иные потребности, без коих им пробыть не можно, и отчего они богатство себе приобретают, а от них, иноземцев, примем мы то, что выпить да выссать и на землю вылить, а иное и выблевать и здравие свое повредить, а и веку своему пресечение учинить.

А нас, россиян, благословляя, благословил Бог хлебом и медом и всяких питей довольством. Водок у нас такое довольство, что и числа им нет, пива у нас предорогие и меды у нас преславные вареные самые чистые, что ничем не хуже рейнского, а плохого рейнского и гораздо лучше. Есть же у нас и красные питья, каразин* и меды красные ж вишневые, малиновые, смородинные, костяничные и яблочные.

И если заморские питья отставить, а повелеть строить меды разных видов, различных вкусов и продавать их из астерии*, то так их настроят, что больше заморских питей их будет.

А если и табачные заводы завести в Руси и ради доброго в них управления, чтобы они были ничем не хуже заморских, добыть мастера доброго, чтобы научил строить по-заморски, то так нам можно табак напасти, что и кораблями за море можно нам его отпускать. Нам если в Руси его заводить, то выше копейки фунт его не станет, а заморского выше десяти алтын фунт покупают. А сеять его места у нас много, нам так можно его размножить, что миллионная от него прибыль будет. А на каких землях он родится, таких земель у нас премножество, можно нам его сеять во всех понизовых городах, и наипаче в Симбирске, на Самаре, на Пензе, на Инзере, на Ломове, во Мценске и на Саратове, на Царицыне и в Астрахани, и на Воронеже, и во всей Киевской стране. И в тех городах можно на каждый год по тысяче тысяч пудов наплодить его.

И когда он в Руси заведется и размножится, то те все деньги, кои за него ныне за море идут, все останутся у нас в Руси, а если за море будем отпускать, то будут деньги и к нам от них возвращаться.

И ежели и табак в Руси заведется, то кто сколько каких питей русских и табака ни выпьет, все те деньги из царства вон не выйдут, а заморские питья покупать ничем не лучше того, что деньги в воду метать.

Хотя, по моему мнению, лучше в воду деньги метать, нежели за море за питье их отдавать. Из воды сколько ни есть либо кто и добудет, а из-за моря данные деньги за питье никогда к нам не возвратятся, но те деньги из царства уже погибли.

А самого ради лучшего царственного пополнения надлежит и прочие заморские товары с рассмотрением покупать, ибо те только надлежит товары покупать, без которых нам пробыть неможно. А иные их немецкие затейки и прихоти их можно и отставить, дабы напрасно из Руси богатства не тащили. На их мягкие и льстивые басни и на всякие их хвастни нам смотреть не для чего.

Нам надлежит свой ум держать, и что нам к пополнению царственному потребно и прибыльно, то надлежит у них покупать, а кои вещи нам не к прибыли или кои и непрочны, то тех отнюдь у них не покупать.

И если можно так учинить, чтобы в Санкт-Петербурге и в Риге, и в Нарве, и у Архангельского города приезжие иноземцы товары свои продавали с кораблей, хотя большими стаями, хотя и малыми, однако с кораблей бы продавали, а в амбары и на дворы, не сторговавшись и пошлины не заплатив, не выгружали. А кои товары их за непотребность или за высоту цены не проданы будут, то те товары, не вынимая из кораблей, назад к себе за море повезли бы, а у нас бы отнюдь не оставляли их.

И ежели так состоится, то иноземцы будут к нам ласковее, а прежнюю свою гордость всю отложат. Нам о том вельми крепко надобно стоять, чтобы прежнюю их пыху* в конец нам сломить и привести бы их во смирение и чтобы они за нами гонялись.

И если в том мы можем устоять, чтобы им товаров своих непроданных в амбары наши не складывать, то станут они гораздо охотнее те свои товары продавать, а и пошлина уже будет со всего товара взята сполна, а из-за промедления по-прежнему уже терять не станут.

И хорошо бы в купечестве и то учинить, чтобы все друг другу помогали и до нищеты никого не допускали. Ежели своими деньгами не могут торговлю совершать, то из царской бы сборной казны из ратуши давали им из процента на промысел, смотря по промыслу его, дабы никто промышленный человек во убожество великое от какова своего упадка не входил.

И если в купечестве так будет строиться, то никогда оно не оскудеет, но год от года в промыслах своих будет расширяться, и Бог его за такое братолюбие, благословляя, благословит и во всем ему подаст изобилие и душевное спасение.

Глава пятая О ХУДОЖЕСТВЕ

В художниках если не будет доброго надзирателя и надлежащего им управления, то им никаким образом обогатиться невозможно, тем более славы себе доброй получить, но до скончания века будут жить в скудости и в бесславии.

А если бы учинен был о них гражданский указ, чтобы им из самого начала учиться постоянно жить, давшись к мастеру в научение, жить до установленного срока, а не дожив не то что года, но и недели не дожив, прочь не отходить, и не взяв отпускного письма, и после срока с двора не сходить, то бы все мастера не в том бездельном порядке были, но совершенными добрыми мастерами бы были.

А прежний такой порядок в них был, что, отдавшись в научение лет на пять или на шесть и год иль другой пожив, да мало поучась, и прочь отойдет, да и станет делать собою, да и цену спустит и мастера своего оголодит*, а себя не накормит, да так и век свой протянет, ни он мастер, ни он работник.

А сказывают про иноземцев, что у них учинен о сем гражданский указ такой твердый, что буде кто не дожив до срока хотя единого дня, да прочь отойдет, то уже тот человек не будет добрым человеком никогда. А буде и доживет до срока, а письма от мастера своего не возьмет отпускного, то никто де его не примет ни в наймиты, ни в ученики, никто де его не возьмет и того ради у них и мастера добры и похвальны.

А у нас такового гражданского запрещения нет, чтобы, не дожив до срока и совершенно не научась, от мастеров ученики не отходили и того ради и быть мастером добрым у нас невозможно.

Також, ежели кто что вымыслит вновь от своего разума или научась от кого, да начнет делать, а прежде того ни от кого такова мастерства не бывало, то таковому по иноземческим уставам надлежит и владеть тем мастерством до смерти своей, кто его вымыслил, а иным не попускают того мастерства делать до смерти его.

И если так устроено будет у нас в Руси, то так же, как и у иноземцев, много будет вымышленников. Многие бы острые люди и нарочно стали стараться, как бы что новое вымыслить, отчего бы ему поживиться.

А ныне у нас из-за неустроения гражданства пропадает добра много. Истинно надлежит сему гражданский устав учинить, чтобы за вымысел нового какова мастерства или промысла отнюдь иным не попускать вступать, покуда жив тот вымышленник.

То, на такой устав глядя, много охотников будет, а ныне многие не смеют вымыслов своих объявить, так как вымышляя и делая пробу, терпит убытки, а когда достигнет и лишь начнет делать, а другие, увидят у него, да и почнут делать то ж дело и цену спустят ниже и так сами не найдут, а у вымышленника корм отнимут.

Кто есть я, а и у меня вымыслов пять-шесть было пожиточных, а покормиться мне не дали, и все мои вымыслы пропали ни за что. То весьма подобает о вымышленниках определение учинить гражданское твердое, тогда многие вымышленники явятся.

Також де и о художественных делах гражданский же устав надлежит учинить, и чтобы над всеми мастерами устроить надзирателей, а особенно над иконописцами. И над всеми ими главного правителя приставить и за всеми мастерами и надзирателями прилежно ему смотреть и место ему дать, где те дела ему управлять, дабы все мастера дела свои делали самым тщательным художеством беспорочно.

И во учении их устав положить недвижимый, если кто пойдет к мастеру мастерству какому учиться, и хотя и добро научится, а без отпуска от мастера своего отойдет, то, учинив ему наказанье, отдать в солдаты. А буде кто из офицеров или из иных лиц властью своею и письмо отпускное у мастера возьмет, а мастер, пойдя к командиру своему, объявит, и то письмо по обличению будет отставлено, а покровителя по указу оштрафовать, каков о таких людях указ состоится.

А буде кой ученик и совершенно мастерства надлежащего научится, а без отпуска отойдет, то никому его не принимать ни к каковым делам, но отослать его в солдатство.

И за таковым укреплением, не дожив до срока и не взяв у мастера отпускного письма, отходить не будут и мастерству уже учиться будут прилежнее, а и мастера будут учить их охотнее. И за таковым уставом и поневоле будут учиться добро и, совершенно выучась и взяв от мастера отпуск, высшему художественных дел командиру покажет свое мастерство и отпуск, то как ему тот командир определит, еще ль ему доучиваться, или у иных мастеровых из найма работать, или уже и самому ему можно быть мастером, то так тому и быть.

И если тот ученик уже совершенно научился и в разуме уже совершенном, то освидетельствовав командиру с товарищами и с мастерами, и если мастерство его чисто и честно и порока никакого не имеет, то дать ему указ полный, чтобы ему делать было свободно и дом мастерской иметь, и учеников учить.

И какие мастера будут именитые и домами мастерскими владеть будут, то всем им, каждому иметь у себя клеймо свое особливое, а и надзиратели також имели бы свои особливые же клейма.

И когда кой мастер сделает своего мастерства какую вещь, то мастер положил бы на той вещи свое мастерское клеймо. И если какое мастерство будет представлено для свидетельств пред надзирателем и если оно добро, то бы на той вещи заклеймил и он своим надзирательским клеймом.

И те бы именитые мастера за учениками своими и за наймитами смотрели накрепко, чтобы на мастерство его похулки* какой не навели, потому что те дела будут за его клеймом, и если какая вина в той вещи в материи или в мастерстве явится, то оштрафован будет тот мастер, чье клеймо на нем будет.

А штраф брать, кроме оружейных дел, десятеричный, в десять цен проданной вещи. А буде кой мастер оружейный сделает какую-либо пищаль из ломкого железа или из мягкого, да худо проварит и в стрельбе ее разорвет, то на том мастере, чье клеймо, взять штраф во сто цен той пищали да ему же учинить наказание. А ежели пищаль тверда и мастерством добра, а к стрельбе не цельна, то взять штраф десятеричный, за рубль десять рублей. А если кто сделает замок пищальный плох и не огнист или шпагу или палаш* или копье или какое ни есть ружье рукобитное без укладу*, или железо положит ломкое, то взять на нем штраф двадцатикратный, за гривну два рубля.

А за прочие всякие железные изделия, кои делаются в домовое строение, если что сделано будет из ломкого железа, то за те дела брать штраф десятеричный, за гривну по рублю.

А буде лавочник купит на продажу, не рассмотрев порока, и будет продавать за доброе, то он заплатит штраф, надлежащий купеческого устава, каков положен будет за продажу худых товаров.

И если мастеровым людям без свидетельства и без гражданского управления не велено будет своевольно делать, то все художники добрые обогатятся и прославятся, яко же иноземцы. Иноземцы такие же люди, что и мы, да они гражданским уставом тверды и в мастерстве добры, а когда и у нас гражданский устав будет тверд, то могут наши художники и превзойти их.

И так подобает учинить, чтобы без ведома художественных правителей и пришлый никакой мастер русский или иноземец никакого рукоделия не делал бы, но когда его освидетельствуют командиры с товарищами и как ему определят, так и быть.

А буде кто иноземец приедет в Русь художник добрый мастерства именитого и у нас в Руси небывалого, и таковому надлежит дать дом и отдать ему в научение человек десяток или больше и учинить с ним договор крепкий, чтобы он тех учеников учил прилежно и нескрытно.

И буде станет учить с прилежанием, и буде выучит против себя, то надлежит ему плату договорную дать и с награждением за то, что он нескрытно учил и скоро выучил, и отпустить его за море с честью, чтобы на то воздаяние смотря и иные мастеровые люди приезжали и всякие бы мастерства в Руси размножали.

А буде кой иноземец, по древнему своему обыкновению иноземческому, будет шмонить*, а о ученье учеников не радеть, но чтобы, деньги выманив, за море уехать, и то его лукавство и обман можно и в полгода познать, то с чем он приехал, с тем и назад выслать его нечестно и чтобы он в Руси у нас не шатался, дабы, на то смотря, впредь для обману в Русь к нам не приезжали.

И кои ученики будут переимчивы* и мастерства какового совершенно научатся, чтобы против заморского делать, то учинить таковых мастерами, и корм* им учинить довольный, чтобы мог он обогатиться.

В российских наших правителях есть рассуждение на сие дело самое не здравое, ибо русского человека ни во что ставят, и накормить его не хотят, чтобы он доволен был без нужды. И тем стеснением принуждают их к краже и ко всякой неправде и о мастерстве к нерадению, но токмо учинят ему корм, чтобы он токмо душу свою пропитал, дадут ему на день по пяти копеек. И таковым кормом и себя одного не прокормить, а жену и детей, чем ему кормить, только что по миру ходить, за неволю научат воровать и в мастерстве своем неправду делать.

И таким своим рассуждением великому государю делают они великий убыток, а не прибыток. Они думают тем учинить великому государю прибыль, что мастеровых людей не кормят, а они тем великий убыток делают. А и во всяких делах правители наши за кроху умирают, а где тысячи рублей пропадают, то ни во что поставляют, и не дачей полного кормления у русских людей охоту и к мастерству прилежание тем пресекают и размножиться доброму художеству не допускают.

А кои ученики не весьма научились, тех бы отдавать тому, кто всесовершенно научился, доучиваться, дабы и те навыкли* добрым мастерством дела свои делать. А еще более всех художеств научиться надобно иконописцам иконного мастерства, чтобы им всесовершенную меру знать всякого возраста человеческого и чин надлежащий.

И надзирателем над ними надлежит быть самым умным и искусным людям, и смотреть накрепко, чтобы не был в них ни един человек не умеющий. И какие иконописатели не весьма искусны, то работали бы они на мастеров и что им повелят писать, то бы и писали, а когда навыкнут, тогда и они могут мастерами быть.

И думается мне, что надлежит и с великим запрещением запретить, чтобы не свидетельствованные иконники и не имеющие повелительного у себя указа, чтобы писать ему святые иконы, отнюдь бы не писали.

Святое Писание глаголет, яко проклят всяк, творящий дело Божие с небрежением. А иконописное дело тому принадлежащее, поскольку строится оно ради Божией чести и та честь восходит на самого Бога. А так небрежно их пишут, что иные иконы страшно и видеть, ибо иные образы от не дознания своего пишут так, что если бы таковым измерением был кто живой человек, то бы он был страшилищем. В начертании образа Богоматери пишут нос долгий и весьма тонкий, и шею тонкую и долгую, у рук персты долгие и весьма тонкие а концы у перстов острые, каких ни у какова человека не видано и ни в коем члене не встретишь, чтобы было прямо против сущего человечества. И таковое начертание стало быть образу святому поругание.

Хотя, кто издревле и писал от неведения своего, не разумея меры человеческой, тот не погрешил и Бог на нем того не взыщет. И хотя бо кой образ написан по размеру или не по размеру, не тем он свят, что добро написан или и недобро, но всякий образ святится именем Господним. Однако нам надлежит с великим опасением святые иконы писать, дабы в чем не погрешить. И если святого коего либо образ написать, то надлежит на нем и Спасителя образ написать, дабы от имени Христова тот образ свят был.

И хотя у нас и многие люди знают измерение человеческое, однако надлежит сделать азбуку русскую и написать ее русским манером, а не немецким, чтобы она всякому человеку понятна была. И написать ее надлежит таковым манером: на первом листе написать человека в совершенном возрасте, стоящим прямо, руки распростерты прямо же, длани* и персты прямо, наго. И от пяты положить линию до темени, другую линию или, сказать, черту положить в ширину от правой руки от среднего перста до среднего же перста левой руки. И на тех чертах размер положить вершками иль по мере головы человеческой или как надлежит. А на прочих листах начать азбуку, на первом листе написать младенца новорожденного, на втором -однолетнего, на третьем — двулетнего. И так погодно написать до двадцати лет, а от двадцати до тридцатого года прибавлять по два года, а от тридцати до девяноста лет прибавлять по пяти лет, и всю ту азбуку написать нагими телесами. А потом другую азбуку написать в платье, стоящих и сидящих, и всякими разными видами. И создав ее, вырезать на медных досках и напечатать их тысячу и во все города разослать и повелеть всем иконникам писать против той азбуки, а сделать ее во всю десть*.

А деревенским мужикам и безграмотным с великим запрещением надлежит запретить дабы от нынешнего времени не токмо деревенские, но и градские, не взяв о себе повелительного письма, отнюдь бы не писали икон. У нас в Руси в деревнях такие мастера есть, что в алтын и в грош, и в копейку иконы продают и так плохо пишут, что ни рук, ни ног, только стан да голова, а где надлежало глаза да уста написать, то тут одни точечки наткнуты, да то и образ стал. И сего ради более иных художеств надлежит над ними твердое смотрение учинить.

О сем же всячески надлежит постараться, чтобы завести в Руси делать те изделия, кои делаются изо льна и из пеньки, то есть трипы*, бумазеи*, рубки*, миткали*, камордки* и парусные полотна и прочие дела, кои из русских материалов делаются. Ибо то весьма нужно, чтобы кои материалы, где родятся, там бы они и в дело происходили.

Если бы лен и пеньку, за море не возя, делать тут, где что родилось, то те полотна заморские вдвое или втрое дешевле ставиться станут, а люди бы российские богатились.

И ради размножения таковых дел учинить бы указ, чтоб нищих, по улицам скитающихся, молодых и средних лет хватать и, записав в приказе, брать к тем делам. И молодых ребят мужского пола и женского научить прясть, а подросших — ткать, а иных — белить и лощить, то бы они, научась, были бы мастерами. Я чаю, что можно тех гуляков набрать тысяч десяток, другой и, построив дома мастерские, научив тех гуляков тунеядцев, можно ими много дел справить. И чем к нам возить полотна из наших материалов сделанных, то лучше нам к ним возить готовые полотна.

И если первые годы окажется оно и неприбыльно и заморских хотя и дороже ставиться будут, и того страшиться не для чего, но поступать в дело далее. И если лет в пять-шесть совершенно не навыкнут делать, то и о том сомневаться не надобно, потому что, когда всех тех дел совершенно научатся, то годом другим окупятся.

За морем хлеб нашего дороже, а харч и тем более дороже, а лен и пеньку от нас покупают ценою высокою да страх морской* платят, да двойную пошлину и провозы многие дают, однако не ленятся, делают из того льна и пеньки, хотя и высокою ценою тот лен и пеньку покупают. И пищу себе от того своего рукоделия приобретают, ибо, сделав полотна, снова к нам их привозят и продают ценою высокою: за трипы берут по двадцати алтын и больше за аршин, рубки продают алтын по сороку и по полтора рубля, а камордку по 20 алтын и по рублю аршин.

А у нас в Руси, я чаю, что рубок и в двадцать алтынов не станет, а и камордки аршин, чаю, что выше десяти алтын не станет. И всякие дела, кои делаются изо льна и из пеньки, ниже половинной цены ставиться будут, потому что хлеб и харч у нас тамошнего гораздо дешевле, а лен и пеньку гораздо ниже половины тамошней их цены купить можно.

И когда той дела у нас в Руси уставятся, то чем им лен да пеньку продавать, лучше нам продавать им готовые полотна, парусные, и канаты, и камордки, и рубки, и миткали и брать у них за те полотна ефимки и иные потребные нам вещи.

Я чаю, что можно нам на всю Европу полотен наготовить и пред их нынешнею ценою гораздо дешевле продавать им можно. И чем им от наших материалов богатиться, то лучше нам, россиянам, от своих вещей питаться и богатиться.

Токмо трудно нам заводы завести да установить те дела, а когда русские люди научатся и дела сии установятся, то нельзя не вполцены им ставиться.

И ради царственного обогащения надлежит для таких производств вначале построить предприятия из царской казны на пространных местах в тех городах, где хлеб и харч дешевле, в заоцких* местах или где что пристойно делать, и наложить на них оброк, чтобы люди богатились, а царская казна множилась.

Також де и в прочих мастерствах, которые царству прибыльны, а мастера маломочны и собою им великих заводов завести нечем, то и таковым надлежит на созидание мастерских домов давать деньги из ратуш или откуда его и. в. повелит, дабы всякие дела расширялись, и не токмо на строение, но и на всякие к тем делам на надлежащие инструменты и на всякие припасы, чтобы в удобное время всяких припасов припасали без оскудения. И земским бурмистрам за ними присматривать, чтоб напрасные траты деньгам не чинили и не бражничали бы, но употребляли бы их в сущее дело, и те данные деньги и прибыльные по установлению или по мере необходимости погодно ж брать.

Також де надлежит достать и таких мастеров, кои могут делать волоченное железо мельницами, и жесть и кровельные доски железные. И хотя и с трудом, а весьма надобно их добыть и отослать их на сибирские заводы и чтобы тому мастерству и наших русских людей научили.

Також де надлежит добыть мастеров, кои умеют гладкие и травчатые трипы делать, также и бумазейных мастеров, и завести бы и такие дворы и учеников им дать, чтобы и тому мастерству научить человек десяток, другой.

А буде кто из своей охоты заведет какие дела, царству потребные из своего иждивения, и тем людям таков бы указ дать, чтобы им гулящих ребят мужского пола и женского брать и учить и, научив, владеть ими вечно, чьи бы они до поимки ни были, крестьяне или дворовые люди, быть им тут вечно.

И таковым порядком нищие, бродяги и тунеядцы все изведутся, и вместо уличного скитания все будут промышленники. И когда совершенно научатся и обогатятся, будут сами мастерами, а царство от их промыслу будет богатиться и славою расширяться.

Да хорошо бы добыть и красочных мастеров, кои умеют делать крутик* и лавру*, киноварь* и голубец* и бакан* венецианский и простой, ярь* венецианскую и простую, шижголь* и прочие краски, которые делаются от составления материй из поташа, из смальты, из меди, из олова, из свинца, из серы, из мела и из прочих вещей, в Руси обретающихся.

А кои краски натуральные, и тех надлежит с великим прилежанием искать русским охотникам и иноземцам, кои в тамошних своих краях видали, в каких местах какие краски и потребные материи, кои пригодны к лекарственным делам и к красочным и ко иным вещам, и обещать им плату хорошую за всякое обретение.

И надлежит Его И. В. призвать к себе иноземцев, кои ему, великому государю, радетелями являются, от военных и от мастеровых, особенно ж от докторов и аптекарей, кои выезжие*, то они о многих вещах знают, а не худо и купецких спросить, кои за морем бывали. Мне сие вельми дивно, земля наша российская, чаю, что будет пространством не меньше немецких и места всякие в ней есть, теплые и холодные, и гористые, и моря разные, и морского берега сколько под нами, и представить невозможно, от Кольского острогу, если берегом ехать, то и годом всего его не проехать, а никакие вещи у нас потребные не сысканы. Я и не много мест поездил, и хотя я и не знаючи ездил, однако не впустую моя езда, сыскал я самородную серу, самую чистую, что подобна камню янтарю, и во всей вселенной столько ее нет, сколько у нас; лекарственную материю сыскал я, называемую гумсфалтум, и не знаю, сколько ее за морем, а у нас хотя пудов сто можно добыть. И нефти сыскал я многое ж число, вохры и черлень, хотя по тысяче пудов можно добывать, и пулмент есть же у меня в прииске. И я не знаю, чего бы у нас в

Руси не сыскать, да мы не знаем, потому что за морем не бывали и в каких местах что обретается не видали и не слыхали, а иноземцы, кои и знают, да не хотят нам объявить.

Я, истинно, от всего усердия своего радел, да ничего поделать не смог. За серный прииск, истинно не лгу, обещал мне князь Борис Алексеевич такое великое учинить награждение, что ни детям де твоим, ни внучатам не прожить будет, а сошлось мне жалованья только пятьдесят рублей.

А я, истинно, Его И. В. тем объявлением серы сделал прибыль многотысячную и в военном деле учинил помощь немалую. Если бы я год удержал ее за собою, то бы я рублей тысячу и другую ухватил, ведаю я, что дал бы мне князь Борис Алексеевич по десяти рублей за пуд, чтобы подрядом мне ставить, и если бы года два-три подержал ее за собою, то бы я великие пожитки от нее нажил. А я, отставив свою наживу, объявил ее того ради, что увидел я такую в ней нужду, что уже по домам собирали не то что фунтами, но где золотников и пять-шесть сыщется, брали на пороховое дело. А когда я привез ее к Москве три бочки и князю Борису Алексеевичу отдал, и иноземцы, приехав к нему, взяли по куску и послали в свои земли, и те иноземцы, видя, что удержанием серы военного дела не остановить, повезли серу по-прежнему к нам. И за помощью Божьею, хотя я за такое дело великое и ничем и не награжден, однако, славу Богу, что военное дело управилось.

О истреблении разбойников многие просьбы чинятся из давних лет и многие сыщики жестокие посылаемы бывали, яко же Артемей Огибалов, Евстигней Неелов и прочие подобны тем. Однако тем мало преуспели, но всегда их множество и, кроме поморских и заонежских стран, во всех сторонах многие разбои чинятся, многие деревни и села великие разбивают и людей до смерти запытывают.

И никогда тем разбойникам конца не будет, если нынешнего судейского правления не изменить, и отчего они родятся, если не пресечь.

Во всех государствах христианских и басурманских разбоев нет таких, каковы у нас в Руси, а все оттого, что там потачки им ни малой нет, в тюрьмах долго не держат, когда кого поймают, тогда ему и указ учинят, и того ради там не смеют и воровать много.

А у нас, поймав вора или разбойника, не могут с ним расстаться, посадят в тюрьму да кормят его, будто доброго человека, и держат в тюрьме лет десять и двадцать. И в таком долгом сиденье много их и уходит, а уйдя, уже пуще старого воровать станут, и такова ради порядка уверенно и воруют.

И сыщикам, сколько бы их ни было, не истребить их, ежели не изменить о них устава. Мое же мнение о истреблении всеконечном воров и разбойников таково.

Если великий наш государь повелит во всю свою державу послать указы, написав таковым образом.

Чтобы во всех городах и во всех слободах дворянских и у приказных людей, и в солдатских, и в посадских, и в ямских, и во иноземских слободах, и в селах и деревнях, великих и малых государевых и архиерейских, и монастырских, и помещичьих, и прочих, всякого звания людей как у самих их, так и у людей их и у крестьян учинить сотских и пятидесятских и десятских, и чтобы те десятские за своими десятками смотрели накрепко, чтобы никто и из высоких персон без ведома их сотских или пятидесятских никуда не отъезжал. И куда кому случится ехать, то бы у сотских или у пятидесятских своих брали за их печатями отпускные письма и в тех письмах описывали бы именно, куда кто поехал и за каким делом и на сколько времени поехал и людей с собою сколько взял и кого именно.

Також де и у бояр во всех домах учинить десятских же и пятидесятских и сотских над людьми из людей боярских, а над господами — из господ же. И не то что десятские, но и сами бы все господа и люди между собою друг за другом смотрели бы накрепко, чтобы отнюдь без ведома своих пятидесятских никуда никто не ездил и ночною порою из домов своих не исходил бы. И хотя и с ведома куда пойдут или с отпуском куда поедут, то те сотские и пятидесятские и рядовые крепко бы за ними смотрели, туда ли они поехали, куда просились. И буде поехали не туда, то надлежит их вернуть назад и отослать к суду, потому что, если кто явится на каком воровстве иль на разбое и какая казнь будет вору, такая ж казнь будет и соседям, кои ведали да молчали. А буде из большого дома боярского кто сворует что, то того дому всем дворовым людям будет ведомцам, кои ведали да молчали, такая ж казнь, а кои и не ведали, а того ж дому, и тех кнутом бить, сколько указано будет.

А буде какой сотский или пяти десятский узнав, за кем воровство, да умолчит, то горше вора примет муку и казнь лютейшую. А буде которые из десятка, какого бы звания ни были, сотским и пятидесятским и десятским будут непослушны, и на таковых подавать им высшим судьям известие, что противятся им, ходят и ездят по-прежнему самовольно без их ведома. И судьям по таковых ослушников посылать солдат и, приведя, допрашивать накрепко, чего ради они сильны чинятся. И если по свидетельству ослушание их явится и не ради какова воровства, однако за ослушание государева указа чинить им наказание, как о том уложено будет, чтобы впредь так не делали.

А если в другой ряд також де учинятся ослушны, то уже розыскивать и в застенке. И с розыску ежели явится, что они то учинили не ради какова воровства, но от застарелого своего своевольства или от гордости своей, ни во что не ставя тех своих смотрителей, и за ту вину против прежнего наказания чинить вдвойне и для явного их свидетельства по персту отсечь на руке или вместо отсеченья перстного наложить на руке знак, чтобы значил сугубую их вину.

А если же кто явится в таковой же вине в третий раз, то уже по третьему наказанию казнить его рукосечением или вяще*, как о том уложено будет.

А если же ослушание чье явится ради какова воровства, то и в первой вине казнить его смертью или какое жесточайшее наказание чинить с запятнанием на лице и на руках, дабы на то смотря все впредь великого государя указа боялись.

А буде сотского или пятидесятского или десятского своего чем обругает рукодерзием или словесной руганью непристойной, то в десять мер бесчестие им да заплатят увечье в двадцать мер.

И таковые указы с нарочными посыльщиками разослать во все города, указов сотни по две-три или меньше, смотря по количеству сел и деревень, чтобы всякому сотскому и пятидесятскому указ был дан печатный и чтобы те посыльные люди в городах воеводам или кому надлежит отдавали те указы именно с расписками.

А городовым правителям те присланные указы разослать немедленно, во весь того города уезд, чтобы те посыльные люди все села и деревни объехали подлинно. И приехав в село или в деревню, исчислили бы мужской пол по головам и изо всякого бы десятка мужского пола выбрали б по десятскому, а из пяти десятков по пятидесятскому, а с десяти десятков по сотскому.

И выбирали бы тех сотских и пятидесятских и десятских не по дворовому числу, но по исчислению голов мужского пола. Если и в одном дворе будет мужского пола десять человек, то выбрать из них одного десятского, а буде в коем дворе будет мужского пола двадцать человек, то выбрать в том дворе десятских два человека, а в коем дворе останется за десятками человек иль два иль больше, то причислять их к другим десяткам. И набрав десять десятских, выбрать из них, кои посмышленнее, двух человек в пятидесятские, а одного из них же записать в сотские. И выбрав тех сотских и пятидесятских и десятских и записав их имена в книгу, наказать им накрепко, чтобы по тем великого государя указам чинили неизменно и неоплошно, не опасаясь никого. И тот великого государя указ, созвав всю сотню, и всем им прочесть вслух дважды или трижды, дабы всем он был ведом и памятен и никто бы неведением не отговаривался. И при всех людях те печатные указы отдать сотские сотскому, а пятидесятские пятидесятским обоим по указу.

И, отдав указы, у старост тех жителей взять сказку с великим подкреплением, что нет ли в их месте каких воров или разбойников или коневодов иль татей* или беглых каких людей. А буде и не беглые, да пришлецы зарубежные или вольные какие люди, а не старинные тутошние жители, и хотя и из давних лет живут, то всех бы тех объявляли и ни единого бы не таили, потому за ложную сказку великое и жестокое наказание со штрафом учинено будет. Також де и во иных староиценьях*, не ведают ли таковых людей или не держит ли кто у себя на дворе разбойного стана, о всем бы именно объявляли без утайки. А буде кто, ведая о разбойниках, да утаит, тому будет смертная казнь.

И того ради сказывали бы, не опасаясь их, воров или помещиков их, а буде кто кого прикроет, а потом уведомится чрез выбранных сотских и пятидесятских и десятских, что они ведали про их воровство, а не сказали, то те люди сами понесут наказание и казнь будет такая ж, какова ворам. А буде сотские с товарищами своими тех прежних воров, ведая, не объявят, а объявит кто посторонний человек, и нововыборным сотским и пятидесятским и десятским то ж будет, что и старостам за утайку.

И о сем с великим принуждением спрашивать их, чтобы паче огня боялись таковых прикрывать, каковых указ требует. Буде и за помещиком своим или за приказчиком ведают какое воровство или кто потаено держит у себя пришлых каких людей, то и о таковых отнюдь бы не таили и их бы не опасались, потому что им уже конец будет, свободы по-прежнему уже не будет им, но что попал, то и пропал. И буде кто и потаит, и тому конец невозвратный же будет, и если и свой брат скажет про соседа своего, что он ведал, а не сказал, то тот, кто скажет, будет пожалован, а кто потаил, тому неотложная смерть.

А буде кой староста или из рядовых крестьян скажет про себя, что был с помещиком своим или с приказчиком на разбое или на ином каком воровстве, то он в вине той прощен будет, токмо на лице его пятно положить, чтобы он впредь был известен, а помещика иль приказчика казнить смертью.

А буде на кого в двух или в трех деревнях скажут согласно, что разбой он держал, и, выехав из тех деревень и приехав во иные деревни, також де сперва спросить у старосты, нет ли каких виновных людей. И окончив его допрос о его ведомстве, також де спросить, не ведает ли кого и во иных старощеньях, и буде скажет про кого или ни про кого не скажет, однако спросить про того именно, которого прежде его обвинили, и хотя чуть признает, что слух де есть про такова человека, а подлинно не знает, и то так и записать.

И приехав в город, те сказки объявить воеводе и воеводам по обвиненным людям посылать посылку большую. И приехав, посыльщику у обвиненных людей в домах обыскать накрепко, нет ли какова излишнего ружья или платья, кое им неприлично. Також де и иной всякий скарб пересмотреть и нет ли какова потаенного места и нет ли там какой утайки. И буде у кого сыщется какая улика, то и без розыску будет он явен, что он таковский. Однако в канцелярию приведя, расспросить его с великим истязанием и, буде не запрется, то, по вине смотря, и решение учинить немедленно.

А буде станет запираться, то пытать его жестоко и спрашивать про товарищей его и, воруя, где он приставал и где стан имел и кто про воровство его ведает, сказал бы именно. Також де и о иных артелях спрашивать их, и буде ведают, то сказали бы, где их сыскать. И расспросив, хотя какой во убийстве себя и не оговорит и разбойные вины на себя не скажет, а окольные соседи с подкреплением скажут, что он винен, то казнить их по установлению, чего будут достойны.

А буде кто и самый известный и знатный разбойник, да видя жестокий и твердый указ, своею волею явит себя и принесет повинную, то хотя и человекоубийца был и разбойничьи станы у себя держал или атаманом был, а обещается впредь того не делать и товарищей своих всех скажет и укажет, то такова человека не пытать и от наказания освободить. А товарищей его всех казнить по изложению, а у него только на щеке и на руке положить знаки, чтобы всяк мог его знать, что был он самый явный вор и покаялся, и пустить его свободным.

А буде станет он и впредь великому государю радеть и воров выведывать* и его радением ежели будут сысканы какие разбойники и иных артелей, то надлежит ему дать и жалованье.

А буде же тот вор по покаянии своем да снова на тот же свой воровской промысл обратится, то уже ему жесточайшую казнь учинить колесованием или за ребро повешением.

И приказать всем сотским и пятидесятским и десятским и соседям, чтобы все смотрели, ежели к кому приедут ночевать или обедать, а возов с ними торговых нет, то, сошедшись, спрашивали бы у них, кто они таковы и откуда и куда их путь. И буде скажут, откуда их путь и куда, то спросить у них отпуск от их сотских и пятидесятских, и буде отпуск бесспорно покажут и со словами их отпуск будет сходен, то по то и дело их.

А буде отпуск их со словами будет не сходен или признают, что он не правый, а наипаче, если станут в словах мяться или гордо говорить, то, взяв их и связав, отвозили бы к суду. А буде не станут даваться, то и с боем их брать, и если на той поимке и до смерти кого убьют, и за то поимщикам никакой беды не будет.

А если их будет много и признаются, что они люди виновные, то оповестить окольным деревням, чтобы пришли и помогли их перехватать. А буде коя деревня по повестке на поимку не пойдет, и старосту того или сотского, кой на поимку не пошел, казнить по указу, а рядовых всех бить кнутом.

А буде староста и сотский и десятские снаряжали, а рядовые не послушали их и на поимку не пошли, то староста с товарищами свободны, а рядовых за ослушание их всех казнить неотложно, как о том уложено будет.

А буде кои люди и добры и отпуск у них есть правый за печатью сотского или пятидесятского, а ради своей гордости отпуска своего не покажут и сошедшимся крестьянам будут противиться, и таковых людей брать к суду. И перед судьею буде во упорстве своем повинятся и скажут, что, ставя ни во что крестьян, отпуска своего не явили, и за то, скинув рубахи, высечь их батогами да на них же взыскать штраф, по чему уложено будет.

И ради таковых упорных людей указ сказать сотским, чтобы из окольных мест сотские понедельно присылали из своих сотен человека по три иль по четыре в те деревни, кои стоят на больших проезжих дорогах. И ради озорников и в малых деревнях, кои на больших дорогах, держать из разных сотен человек по десятку, а в больших человек и по двадцати или больше, смотря по проезду, чтобы свидетелями были на сильных озорников и на упорных людей, а на разбойников ради поимки.

И против выше явленного предложения, если так состроится, то, я чаю, разбои одним годом потухнут, а другим, чаю, что и слуху про них не будет. Токмо надобно судьям положение то хранить, чтоб ничего из него не упустить, а если не нарушится тот указ, то, чаю, что во веки разбоев у нас в Руси не будет.

Воров и разбойников и ныне не вельми бы много было, если бы им от судей потачки не было. Ибо те когда узнают, что пойман вор или разбойник, то и спросят, чей он крестьянин? И когда услышат, что он сильного лица или несильного, да имеющего защиту или свойственного себе или хлебосольца, то, угождая помещикам тем, отпускают и без мзды на волю. И те крестьяне или дворовые люди, надеясь на тех своих помещиков, смело воруют.

А у коих разбойников денег довольно, то те деньгами откупаются.

В прошлом 719 году был я в приказе провинциального суда при сиденье Ивана Мякинина, приведен был некто дворянин

Скрыгшев и собою он человечен, а на шее у него цепь, а на ногах железо. И я, видя его, спросил: «В каком деле сидит?» И сказали про него: «Дело де до него великое, и живу де ему не чаем быть». А вместо того и ничего ему не учинилось, молитва денежная помогла ему, господин судья сделал его правым и здравым. И едучи я к себе на завод, на Держкове Волоку спросил про того Скрыплева, и тамошние жители сказали про него, что великий де озорник и губитель, человек де пять-шесть пошло от его рук, однако судьи милостивые помиловали его.

И таковой ради причины, думается мне так, чтобы более воров и разбойников дать страх судьям и подьячим. Ибо когда и подьячие не станут ворам потакать и беречь их не будут, то и судье трудно будет содеять без подьяческого письма, достойного смерти на волю освободить. Мне мнится, лучше ради всеконечного разбойничьего истребления древние указы многоплодные все отставить и учинить указ новый краткий.

Прошлого 719 года в юстиц-коллегии указ о истреблении разбойников, хотя и с новою поправкою, сочинен и печатные листы напечатаны с великим подкреплением и по городам разосланы, однако нет в нем ни малой пользы, ибо по-старому везде разбои чинятся, деревни разбивают и сжигают и крестьян жгут, понеже в том указе все древние указы собраны, а не весь он новый сочинен. А в древних указах уставлено было, что, поймав разбойника, пытать трижды, а на очных ставках с товарищами снова пытать. И бывает иным ворам застенков по десяти и по двадцати, и в таковых многих пытках держали их многие годы, и от сидящих в тюрьме токмо пакости одни чинятся.

А если бы, поймав вора или разбойника, приведя в приказ, расспросить его дробненько и умненько, то он и в расспросе означится, прямой ли он вор или непрямой. И если будет мяться и чистой правды не скажет, то можно и страх ему задать, чтобы он допрос свой очистил прямо. И когда повинится, то, не торопясь, надлежит его спросить, давно ли он ворует, и где воровал, и где приставал, и куда краденые пожитки девал, или на сохранение к кому положил и до воровства чем кормился и чего ради настоящий свой промысл покинул, и помещик его иль приказчик или соседи ведали ли про то его воровство, и староста и сотский с товарищами своими ведал ли кто из них? И буде в дробных допросах будет запираться, а прямо очищать не будет, то хотя и поздно, а то до утра отнюдь бы не откладывать, но того ж часу и пытать его, чтобы он ни с кем с прежними ворами не виделся. И если старых сидельцев в тюрьме и не будет, тем не менее пытки до утра не откладывать, чтобы он не надумался. И если и с пытки ясно не скажет, то на иное утро снова пытать и огнем жечь. И если и с огня ясно про воровство свое не скажет, а довод на него будет явный, то, не отлагая вдаль, казнить его, как о том изложение будет повелевать.

А буде кои вор в первом расспросе без пытки повинится во всем своем воровстве явно и о всем своем бытии против вышеписанного скажет, то, мне мнится, такового не для чего и пытать, но готовить его к казни.

А буде про воровство его помещик его или приказчик или и иной какой командир ведал, то по розыску чинить и им то же, что и вору, или еще жесточайшую казнь чинить, дабы, на то смотря, иные наставились и никто бы впредь воров, ведая, не прикрывал; також де и соседи его буде знали за ним такое воровство, а не объявляли, то и им указ чинить по изложению.

А буде у кого в доме воры останавливались и, из его дома ездя, разбойничали и с ним делились, то тот становщик с ними же да осужден будет, без всякого отлагательства казнен по указу. А дом его весь до основания разорить, и несколько лет тому месту лежать пусто, дабы всем людям было явно и памятно, что в том доме был ворам стан и по такому признаку и малые ребята будут памятовать.

Если кой вор с розыску или и без розыску скажет про своих товарищей, кои с ним воровали, и дома их объявит, то, если в близости дома их, послать по них, не медля, покуда тот вор не казнен. А буде верстах во ста или далее, то его казнить, а по них послать после, дабы в дальнем оставлении дело не медлилось.

Слух есть про иноземцев, что они воров долго не держат, что лишь сыщут вину его, то тотчас и казнят. И не токмо за разбой великий и душегубный, но и за кражу вешают и того ради и воровать не смеют.

А у нас древние указы на воров вельми учинены милостивые ворам, а кого ограбят, тем уже весьма не милостивые, не то что за малую кражу повесить, но и за тысячу рублей не повесят, и того ради и поимки не весьма боятся.

А если бы и у нас на Руси воров и разбойников вскоре вершили и по иноземски и за малые вины смерти предавали без спуску и без отлагательства, то вельми бы страшно было воровать.

Ныне так дьявол их умножил, что кой крестьянин хотя десятков пять-шесть наживет, а воры ближние, то уведав, придут на двор да и совсем его разорят и, допытываясь денег, многих и до смерти замучивают. А соседи все слышат и видят, а на выручку к соседу своему нейдут и ворам дают волю.

И ради охранения от таковой гибели всем крестьянам надлежит великого государя указ сказать вновь учрежденный. Буде с нынешнего времени на двор к кому какие воровские люди придут, то не токмо той деревни жители, но и из окольных сел и деревень, и дворяне из своих усадеб, если услышат шум или повестку, а на поимку воров не пойдут, то всех соседей бить кнутом, дальних полегче, а ближних поболее, да на них же всех взыскать того грабленого крестьянина убыток, сколько те воры взяли, вдвойне, и отдать ограбленному.

И сие новое о всеконечном воров и разбойников и беглых людей изложение трудно токмо сперва будет, что без письменного отпуска из дома своего далее десяти верст отнюдь не ездить, а в ночи и в другую слободу отнюдь не исходить же. И хотя сие установление год и помнится, а когда привыкнут, тогда и легко будет. А письменными отпусками весьма разбои остановятся, потому что разбойники не из воды выходят, но из тех же сел и деревень и соседу про соседа никаким образом не ведать не можно, чем кто промышляет и куда кто ездит.

А и скопляются они не на воздухе, но в тех же деревнях и никаким образом невозможно им от соседей своих весьма утаиться, того то ради и соседям ту ж казнь чинить, что и вору, понеже они все ведают, кто ворует иль кто торгует, а не извещают.

А если бы соседи, видя за соседом своим худой промысел, не молчали, то не только бы деревенским мужикам на разбой ходить, а и дворянам трудно у крестьян своих утаиться и за таковым уставом никаким образом разбойниками плодиться будет нельзя. И когда лет десяток в таковой крепости побудут, то уже и без писем ходить и ездить будет можно, только судьи в делах своих были бы крепки, и Его И. В. нового изложения не нарушили, понеже всякое дело крепко постоянством.

Нам нечего дивиться иноземцам, что у них воровства мало, понеже у нас в Руси и самые бесхлебные места поморские и Заонежье, а у тамошних жителей ни разбоев, ни татей нет. Буде кто в лес пойдет и буде станет ему тепло, то он шубу иль кафтан верхний, сняв с себя, повесит на дерево, а назад идучи и возьмет; еще лошадей молодых спустят в лес весною, а сыскивают уж после Покрова по заморозь. Чего ж ради так там деется? Ясно, что потачки ворам нет, буде кто в воровстве явится, то вместо тюрьмы посадят его в воду, и того ради и крепко у них и никто чужого и в лесу лежащего взять не смеет. Об отпускных письмах

Сотским и пятидесятским надлежит отпуска давать так.

Буде кому ехать в иной город на долгое время, то давать им отпуска на целых листах или на полулистах и в тех отпусках писать именно, куда он поехал и за каким делом. И к тем отпускам, буде сотский отпуск дал один, то и печать его бы была, а буде пятидесятский отпустил, то и печать бы была пятидесятского, а буде оба вместе отпустили, то и печати б обоих были, которые будут присланы им от воеводы. А прикладывать те печати вместо руки у всякого отпуска при конце письма вместо закрепы.

И всякому сотскому сделать книгу записную и пятидесятскому також де свою ж и те отпуска записывать им в те книги именно, куда он отпущен. И когда с тем отпуском приедет в указанное место, то того ж часа явиться ему тутошнему сотскому или пятидесятскому и тот бы сотский приезд его записал в книгу и на отпуске подписать коего числа он явился. А когда тот проезжий человек дело свое справит, то на том же его отпуске подписать тутошнему сотскому именно, сколько дней или недель прожил и откуда, куда он поехал, и к той подписке приложил бы свою печать, а сколько времени он тут был именно, записал бы бытие его у себя в книгу. И куда он с тем паспортом ни приедет и сколько дней где пробудет, все бы те сотские иль пятидесятские бытие его подписывали, хотя где и один день пробудет, все бы по вышеписанному чинили, а без записки отнюдь бы не отпускали.

А которые люди поедут или пойдут на малое время, только побывать зачем в другую волость, то отпуска писать на четвертинке листа или и на осьмушке и, написав, також де в конце письма печать прикладывать. И те малые отпуска, кто пойдет или поедет дня на три или на четыре, записывать в записную книгу не для чего. А буде кто поедет на неделю или на две, то таких отпусков нельзя в книгу не записать, потому что в долгое время не явился б по какой причине. А буде где кто явится без такова отпуска, то тех людей ловить и отсылать к суду. Також де если кто и отпуск предъявит, да печать не того сотского, откуда он отпущен, или иная какая посторонняя печать, то також де и тех брать и к суду отсылать. А приехав домой, те паспорта отдавать сотским назад, а дома их не держать.

И если сперва покажется сие дело и трудновато, а когда привыкнут, то и тягости никакой не будет.

А за таким укреплением, я не знаю, как бы разбойникам собираться и станы иметь по деревням и на разбой по-прежнему ездить.

И если и в лесу соберутся, да в деревне нигде явиться им без таковых отпускных писем не можно.

А беглым солдатам и крестьянам вельми будет трудно приходить и одною головою, а с женами и с детьми и с места своего тронуться будет никак, все пути их будут заперты.

Токмо надлежит указ жестокий сотским и пятидесятским и десятским предложить, чтоб они ни рядовых крестьян ни по коему образу никакого человека, ни бельца*, ни чернеца, ни нищего, без такова отпуску на двор не токмо ночевать, но и погреться бы отнюдь не пускали, а кто понахалится, то тех бы хватали и к суду отсылали. Також де буде какие люди будут около деревни обходить или по проселочным дорогам пробираться, то також де хватать и к суду отсылать не медля.

И ради печатанья тех отпускных писем всякий воевода исчислил бы, сколько в уезде его сотских и пятидесятских и сколько в коем урочище их будет, велел бы добрым мастерам на всякого сотского и пятидесятского по печати, чтобы всякая печать значила, коего уезду и коего урочища, и чтоб печать с печатью сходна не была. И те печати разослать ко всем сотским и пятидесятским.

И когда кой сотский напишет отпуск, то и печать бы свою, коя ему дана, в конце того письма припечатал, а буде пятидесятский отпуск напишет, то он бы свою и печать приложил. И когда признаются, то все будут знать те печати и обманом никто пройти не сможет, потому что хотя сотские погодно будут и переменяться, а печати всегда одни будут.

Глава седьмая О КРЕСТЬЯНСТВЕ

Крестьянское житие скудостно ни от чего иного, токмо от своей их лености, а потом от нерассмотрения правителей и от помещичьего насилия и от небрежения их. А если бы царского величества поборы расположены были по владению земли их, сколько какой крестьянин на себя пашет, и поборы бы собирали бы с них в удобное время, а помещики их излишнего ничего с них не брали, работы бы излишние не накладывали, но токмо и подать свою и работу налагали по владению земли их и смотрели бы за крестьянами своими, чтоб они, кроме недельных и праздничных дней, не гуляли, но всегда б были в работе, то никогда крестьянин весьма не оскудеет.

А буде какой крестьянин станет лежебочить, то бы таковых жестоко наказывали, понеже какой крестьянин изгуляется*, в том уже пути не будет, но токмо уклонится в разбой и во иные воровства.

Крестьянину надлежит летом землю управлять без упущений, а зимою в лесу работать, что надлежит для домашнего обихода или на людей, отчего бы какой себе прибыток получить.

А если при дворе своем никакой работы пожиточной* нет, то шел бы в такие места, где из найма люди работают, дабы даром времени своего не теряли, и так творя, никакой крестьянин не оскудеет.

И к таковому крестьянского жития охранению надлежит добавить и то, чтобы и дворы их перестроить, дабы им свободнее и покойнее было жить, понеже от тесноты селитебной крестьянство вельми разоряется, потому что в тесноте, если у кого одного загорится двор, то вся деревня выгорит и иногда и одного двора не останется. И так погорают, что у иного ни хлеба, ни скота не останется, и оттого в конечную скудность приходят, а если бы селитьбою их не теснили, то бы гибели такой им не было.

И от такова их разорения надлежит им учинить охранение, дворы им велеть строить пространнее и не сплошь двор подле двора, но с пропусками, гнездами, и улицы сделать широкие на пространных местах сажень* по тридцати шириною, а где и тесно место, то тут бы меньше двадцати сажен улиц не делать, того ради, если у кого загорится, то все бы соседи бежали отнимать*. И когда меж дворов будут промежки свободные, то со всех сторон отнимать будет свободно и тем двум дворам вовсе сгореть не дадут, потому что соседи по-прежнему не кинутся за убором домов своих, но все будут отнимать у того, у кого загорелось.

А в нынешнем селении никаким образом во время запаления соседям помощи подать не можно, понеже все мечутся за своими уборами, однако не все убраться могут, но у всех не без погибели бывает. И так все погибают, и оттого в самую нищету приходят.

И если великий наш государь, сожалея о крестьянстве, повелит дворы крестьянские в селах и в деревнях построить гнездами, то надлежит всем помещикам указ сказать, чтобы они как можно, хотя не вдруг, но помаленьку, а все бы дворы перестроили по два двора вместе, да два промежка меж дворами порожние таковым манером.

И если так построено будет, то отнимать во время пожара со всей стороны свободно будет и никакому двору вовсе сгореть не дадут.

А когда отправлены будут валовые писцы* или межевщики, и тогда одним разом все дворы перестроить и землю им разверстать надлежит крестьянину на целый двор и сколько на полдвора и на четверть двора. И по той земле располагать им и подати, надлежащие в казну царского величества, и прочие поборы по расположению, дабы всякому крестьянину сносно было, и обид убогому перед богатым не было, но всем бы уравнение было определенное по владению их.

Еще крестьянству чинится великое разорение от разбойников, ибо, если в коей деревне дворов десятка два-три или и гораздо больше, а разбойников хотя и не великое число придет к кому на двор и станут его мучить и огнем жечь и пожитки его явно на возы класть, а соседи все слышат и видят, а из дворов своих вон не выдут и соседа своего от разбойников не выручают. И такова ради порядка разбойники по своей воле чинят и многих крестьян и до смерти замучивают и того ради не можно никакому крестьянину богатым быть.

И ради охранения от такова их разорения надлежит во всех селах и деревнях указ сказать крепкий, что если к кому приедут разбойники, а соседи того села иль деревни на выручку соседа своего и на поимку разбойников не пойдут, то всех тех соседей бить кнутом, а что пограбят разбойники за их невыручкою, то взыскать на них, соседях, вдвойне.

А буде разбойников приедет много и им своею деревнею не удержать их, то тем соседям добежать в окольные деревни и повестить, чтобы шли все поголовно мужики взрослые с ружьем и с крючьем и с дубьем на поимку тех разбойников.

А буде из коей деревни крестьяне не пойдут, то и тех бить кнутом и пограбленного пожитка в платеже той деревне, в коей разбой был, им помогать.

А буде за их невыручкою до смерти кого замучат, то за голову пятьдесят рублей или и больше, сколько уложено будет, взыскать на всех тех, кои на выручку не пошли.

А если бы крестьяне жили все в одну душу, друг друга берегли бы и друг за друга стояли бы, то бы разбойникам на них и помыслить нельзя было, не то чтобы их, нагло приехав, разбить и огнем жечь. И если бы и между собою крестьяне жили союзно и друг другу обид не чинили, то бы все крестьяне были сыты и было б житие их святое.

Еще немалая пакость крестьянам чинится и оттого, что грамотных людей у них нет. Ежели в коей деревне дворов двадцать или и тридцать, а грамотного человека ни единого у них нет и какой человек к ним ни приедет с каким указом или без указу, да скажет, что указ у него есть, то тому и верят и оттого приемлют себе излишние убытки, потому что все они, яко слепые, ничего не видят, не разумеют. И того ради многие, и без указа приехав, пакости им чинят великие, а они оспорить не могут, айв поборах много с них излишних денег берут, и оттого даровой приемлют себе убыток.

И ради охранения от таковых напрасных убытков, видится, не худо б крестьян и поневолить, чтоб они детей своих, кои десяти лет и ниже, отдавали дьячкам в научение грамоты и, научив грамоте, научили бы их и писать. И чаю, не худо бы так учинить, чтобы не было и в малой деревне безграмотного человека. И положить им крепкое определение, чтобы безотложно детей своих отдавали учить грамоте, и положить им срок года на три или на четыре, а буде в четыре года детей своих не научат, також, кои ребята и впредь подрастут, а учить их не будут, то какое ни есть положить на них и наказание.

А когда грамоте и писать научатся, то они удобнее будут не токмо помещиков своих дела править, но и к государственным делам угодны будут. Особенно же в сотские и в пятидесятские весьма будут пригодны и никто уже их не обидит и ничего с них напрасно не возьмет.

А чаю, не худо указ послать и в низовые города, чтобы и у мордвы детей брать и грамоте учить отдавать, хотя бы и насильно. А когда научатся, то и самим им слюбится, потому что к ним более русских деревень приезжают солдаты и приставы и подьячие, то с указом, то ж и без указу, и чинят, что хотят, потому что они люди безграмотные и беззащитные. И того ради всяк их обижает и чего никогда в указе не бывало, того на них спрашивают и правежом правят.

А когда дети их научатся грамоте, то грамотные будут у них управителями и по-прежнему в обиду их уже не дадут, но будут свою братью от всяких напрасных нападок оберегать.

А иные, выучась грамоте, познают святую христианскую веру, возжелают и креститься, то те грамотные мало-помалу и иных своих братьев к христианской вере приводить будут.

И какая мордва иль чуваша или черемиса крестится, то тех уже воеводам и всяким правителем и приказным людям надлежит почитать и всячески их утешать и беречь их более некрещеных и во всем от некрещеных чинить им милостивое отличие, чтобы некрещеные крещеным завидовали.

Да крестьянам же и мордве указ великого государя сказать, чтобы между собою жили любовно, друг друга ничем бы не обижали и лес бы, кой годится в строение, на дрова отнюдь бы не рубили.

А при степных местах молодого леса на дрова и в своих лесах отнюдь бы не рубили, а рубили бы то дерево, кое выросло, а в строение хоромное непригодное. И кое дерево повалилось, то бы подбирали, а молодой лес, когда подрастет и будет толстиною в заборину, то тогда бы рубили на всякие домашние потребы.

А где в степных местах засядет лес молодой, то осенью выйдя тамошние жители травы б сажень на пять и шесть вкруг того леса по все б годы окашивали, чтоб вешнею порою степной пожар к нему не дошел и не выжег бы.

Видел я по степям много таких паросников*, иные в человека вышиною, а иные сажени и в две были, да все погорели и пропали. Если б не пожары, то и при степных местах леса б великие были.

Еще был я на Черни и во Мценске и видел там, что рубят на дрова самый молодой лес толщиною в гороховую тычину и на один воз срубят дерев сто и больше, а в том же лесу, видел я, лежит валежник. И стоячие деревья есть такие, что из одного дерева будет возов десять и больше, и пока старый лес стали б подбирать, а тот бы молодежник подрос и им же бы пригодился всем.

А какая степь гораздо гола и леса далеко, то тамошние жители всякий бы к своей деревне занял десятин десяток другой и, вспахав осенью, наметал бы семян лесных, березового и липового, и кленового, и осинового, и дубового, и вязового и орехов спелых сырых четверик другой тут же б разметал. И как тот сеяный лес взойдет, от пожара б берегли, и первой год надобно его и пополоть, чтоб степная трава не заглушила его и сеяные орехи лет в шесть иль в семь с плодом придут и в десять лет орехами обогатятся, на добрых землях вельми они плодовиты будут.

И так бы всяк у своей деревни так устроил, то бы и лесом и орехами все довольны были, хотя сперва и скучно покажется завести, а после и самим слюбится.

И о орехах не худо бы учинить и заповедь, чтоб никто прежде Семена дня* их не щипал, но дали бы им созреть, чтобы ядро наполнилось. И хотя где на пригорке и прежде Семена дня наполнятся ядром, однако прежде Семена дня никто б не дерзал их щипать, но щипали бы после Семена дня, в то время, когда они будут сыпаться. И щипали бы, согласясь и с совета своего сотского, чтоб как семейным, так и бессемейным безобидно было.

И таковых спелых орехов один четверик* лучше четверти недоспелых; ныне многие щиплют их в захват зеленые, а доспеть отнюдь не дадут и тем они прочих своих соседей обедняют, а себе хлеба от них не наживают, потому что было взять спелых орехов за четверик, а он и за четверть едва то возьмет. И тем царского величества интересу чинят урон, понеже спелых орехов четверик гривны по четыре и выше продают, а в зеленых и за четверть того не дадут. И где было за спелые орехи пошлины взять рубль, а с зеленых и гривны не придут, а кто и купит, не найдет в них пользы, потому что нет в них ни еды, ни масла. Только, купив, орешники мешают их с добрыми и людей обманывают, закрасят с лица спелыми и в том себе грех приемлют.

В спелых же орехах есть и царственная прибыль, понеже идут они во иные земли, в Персию и в Шведы и во иные места, а неспелые ни за что гинут.

И того ради вельми надлежит от раннего щипания орехи блюсти, дабы никто прежде Семена дня щипать их не дерзал, а и после Семена дня без воли сотского и без общего совета отнюдь бы не начинали их щипать.

А буде кто учинится тому изложению противен и прежде Семена дня нащиплет хотя малое число, то взять на нем штраф пять рублей, да его же высечь батогами.

А буде кто привезет орехов на продажу сырых иль сухих, а щипаны будут недоспелые и ядром орехи будут не полны, то взять те орехи на государя. А кто их привез, взять штраф за всякий четверик по рублю или как о том уложено будет.

А буде гораздо зелены, что и вполовину ядра нет, то взять на нем штраф вдвойне, а орехи высыпать летом в грязь, а зимнею порою в прорубь.

А буде кто поймает кого прежде Семена дня в лесу или и на дороге или и в деревне со свежими щипаными орехами, то те орехи отдать тому, кто поймал, а кто пойман, на том взыскать штраф за всякий четверик по рублю, а буде меньше четверика, то по количеству орехов, да его ж высечь батогами, дабы впредь так не делали.

А буде приказчик или староста или сотский поноровит тому, кто пойман, и штраф с него не возьмет или и возьмет, а наказания по указу не учинит, или того поимщика станет чем теснить, хотя и после того времени, то на том приказчике иль старосте или и на сотском взят будет за нарушение Его И. В. указа штраф, определенный по новому изложению, и наказание чинить великое, каково и прочим нарушителям учинено будет.

Подобно и о рыбной ловле надлежит учинить, чтоб крестьяне от неразумения своего царскому интересу тщеты не чинили, ибо в коих озерах и реках снеткового* рода нет, то в тех водах отнюдь мелкой рыбы не подобает ловить. А крестьяне, не разумея снеткового рода, вместо снетков ловят молодую рыбу, щучёнки, язьки, плотвички, а наипаче ловят недорослых окуньков. И не токмо дать ей год перегодовать, но и самые зародышки рыбные ловят, что меньше овсяного зерна, и тем ловом в реках и в озерах рыбу переводят. Будучи я на Устрике, зачерпнул на ложку тех рыбешек и счел, и было их числом 88, а есть ли бы зачерпнуть погуще, то бы сотни две-три зачерпнул.

А если бы та маленькая рыбка перегодовала, то из одной той ложки была бы целая варя*, а в два года из той ложки было бы 20 варь, что ж бы от тех двухлетних рыбок в два года приплоду было? И тех рыбных зародышей, наловив и высушив, за четверик возьмет гривны две, а есть ли бы выросла в два года, то было бы возов десять или больше из того четверика, и вместо двух гривен взял бы рублей двадцать или больше и пошлины бы с нее сошло больше рубля.

И в таком неразумии крестьянском не токмо царский интерес пропадает, но и у ловцов тех прямая пожива пропадает.

Ныне многие жалуются на рыбу, глаголя: «плох де лов стал быть рыбе». А отчего плох стал, того не разумеют; ни от чего иного плох стал быть лов, токмо от того, что молодую рыбу выловят, то не и с чего и большой быть. Если ли и в скоте телят съесть молодых, то ни быков, ни коров не будет, також де и у курицы, ежели цыплят всех поесть года два-три, то и куры все переведутся. И рыба ничем же от того различается, всегда большая рыба вырастает из малой, и если малую выловят, то большой неоткуда взяться будет.

И по моему мнению, где и снетковой род есть, то и там надлежит запретить, чтоб самых мелких рыбных и снетковых зародышей не ловили, а ловили б годовалых, чтобы от той неразумной ловли великого государя интерес не пропадал напрасно, а и ловцы бы беспутною ловлею ни себя, ни людей не голодили.

И если Его И. В. порадеть и закрепить накрепко со штрафом и с наказанием, чтобы отнюдь никто, кроме самородных снетков, недорослой рыбы не ловили, то вельми рыба в озерах и в реках умножится.

И, мнится мне, надлежит запретить так: буде кто мелких щучёнков или лещиков или плотичек и окуньков недорослых, кроме самородных снетков, привезет на торг, хотя сырых или и сушеных, то ту рыбу взять на государя и отдать солдатам или нищим по богадельням, а кто привез, на том взять штраф за всякий четверик, по чему уложено будет, то одним годом сия статья утвердится и никто недорослей рыбы ловить не будет. А более надлежит прежде во все города послать указы, чтоб отнюдь недорослой рыбы не ловили и неводов частых, кроме снетковых, не делали, а на другое лето всех штрафовать за презрение того указа.

А буде кто наловит недорослой рыбы про себя, хотя и малое число, и если кто с тою рыбою поймает и приведет к суду, то взыскать на том, кто ее ловил, штраф надлежащий по изложению и с того штрафа четвертую долю, вынув, отдать тому, кто его привел к суду, а рыбу ему ж отдать. И таким штрафом и про себя ловить не будут.

И в таком установлении года в три иль в четыре так рыбы умножится, что весь народ рыбою насытится. И если тот устав и впредь не нарушится, то во веки веков не оскудеет.

И хотя она при нынешней цене вдвое или втрое дешевле будет, однако в пошлинном сборе будет вдесятеро больше, потому что в продаже рыбы будет великое множество.

А и то не весьма верным кажется, что помещики на крестьян своих налагают бремена неудобноносимые, ибо есть такие бесчеловечные дворяне, что в работную пору не дают крестьянам своим единого дня, чтобы ему на себя что сработать, и так пахотную и сенокосную пору всю и потеряют у них, иль что наложено на коих крестьян оброку или столовых запасов, и то положенное забрав, и еще требуют с них излишнего побора и тем излишеством крестьянство в нищету пригоняют, и который крестьянин станет мало-мало посытее быть, то на него и подати прибавят. И за таким их порядком никогда крестьянин у такова помещика обогатиться не может, и многие дворяне говорят: «Крестьянину де не давай обрасти, но стриги его яко овцу догола». И так творя, царство пустошат, понеже так их обирают, что у иного и козы не оставляют, и от таковой нужды дома свои оставляют и бегут иные в понизовые места, иные ж во окраинные, а иные и в зарубежные, и так чужие страны населяют, а свою пустой оставляют. А что бы до того помещикам дела, что крестьяне богаты, лишь бы он пашни не запустил, хотя бы у него и не одна тысяча рублей была, только бы не воровал и безъявочно не торговал, что крестьяне богаты, то бы и честь помещику.

Крестьянам помещики не вековые владельцы, того ради они не весьма их и берегут, а прямой им владетель всероссийский самодержец, они владеют временно.

И того ради не надлежит их помещикам разорять, но надлежит их царским указом охранять, чтобы крестьяне крестьянами были прямыми, а не нищими, понеже крестьянское богатство — богатство царственное.

И того ради, мнится мне, лучше и помещикам учинить расположение указное, почему им с крестьян оброку и иного чего брать и по сколько дней в неделе на помещика своего работать и иного какого изделья делать, чтобы им сносно было государеву подать и помещику заплатить и себя прокормить без нужды. Того судьям вельми надлежит смотреть, чтоб помещики на крестьян излишнего сверх указа ничего не накладывали и в нищету бы их не приводили.

И о сем яко высоким господам, так и мелким дворянам надлежит между собою посоветоваться о всяких крестьянских поборах помещичьих и о изделье, как бы их обложить с общего совета и с доклада Его И. В., чтобы крестьянству было нетягостно; и расположить именно, почему с целого двора и почему с полдвора или с четверти или с восьмой доли двора взимать денег и столовых запасов и по сколько с целого и нецелого двора пашни на помещика своего пахать и хлебом засевать и, сжав, молотить. Також де и подводы расположить по исчислению дворовому, чтобы всем по владению земли было никому ни перед кем необидно, и чтоб и государевы поборы сносно им было платить сполна без доимки.

И как о сем с общего совета изложится и указом его и.в. утвердится, и так ежели нерушимо будет стоять, то крестьянство все будет сыто, а иные из них и обогатятся.

Я, истинно, много о сем размышлял, как бы право крестьянские поборы с них собирать, чтобы Его И. В. было прибыльно, а им бы было нетягостно, и сего здравее не отыскал, что прежде расположить крестьянские дворы по владению земли им данной, чем кой владеет и сколько он на той своей земле хлеба высеет про себя.

Я не знаю, чего господа дворяне смотрят, крестьянами владеют, а что именовать крестьянином не знают и по чему числить двор крестьянский ничего того не разумеют, но токмо ворота да городьбу числят, а иные дым избный считают. И яко дым на воздухе исчезает, так и исчисление их ни во что обращается. А и во исчислении подушном не чаю ж проку быть, понеже душа — вещь неосязаемая и умом непостижимая и цены не имущая, надлежит же ценить вещи грунтованные. В подушной переписи труда много затрачено, а и казны, чаю, тысяч десятка два-три истощилось на нее, однако, чаю я, что оная вся даром пропала и труд весь ни во что, ибо побор сей несостоятелен будет. А в податях надлежит истинно неизменной прибыли искать, и о том во главе 9 речется.

А о крестьянах, мнится мне, лучше так учинить: когда кой крестьянин часть свою сполна помещику своему заплатит, то уже бы никакой помещик сверх установленного числа ни малого чего не требовал с него и ничем бы таковых не теснил, токмо смотрел за ним, чтоб он даром не гулял, но какую можно к прокормлению своему работу бы работал. И от такова порядка, кои разумные крестьяне, могут себе и хорошие пожитки нажить.

А буде какой крестьянин, хлеба не пахав, да станет гулять и впредь не станет ничего запасать, и таковых не токмо помещикам иль приказчикам, но и сотским надлежит за ними смотреть и жестоко наказывать, чтобы от ленности своей в скудость не приходили и в воровство бы, ни в пьянство не уклонялись.

Крестьянам и радетельным разорение чинится не малое и оттого, что дворового расположения справедливого у них нет. Кои сильные помещики, те пишут дворов по пяти и по шести и по десяти в один двор, то тем легко и жить. А кои среднего достатка, те двора по два и по три вместе сваливают и одними воротами ходят, а прочие ворота забором забирают, то и тем крестьянам не весьма тягостно. А кои бедные и бессильные помещики, то у тех крестьян все дворы целыми дворами писаны, и от такова порядка те крестьяне от несносных поборов во всеконечную нищету приходят. А богатые и сильные бояре своих токмо крестьян оберегают от поборов, а о прочих не пекутся.

И ради основания правды надлежит вначале установить для крестьянства, что именовать двором и что есть полдвора или четверть или восьмая доля двора.

Я сему вельми удивляюсь, что в российском царстве премногое множество помещиков богатых и судейством владеющих, а того не могут сделать, чтоб, собравшись, посоветовать и уложить, что то крестьянский двор именовать или полдвора или четверть двора и по чему бы разуметь целый двор или без четверти или с четвертью двор.

В Москве в посадских слободах, хотя и мужики живут, однако у них разумно учинено: кто на целом дворе живет, тот с целого двора и платит, а кто на полдворе иль на четверти, то с того и тягло платит.