Посошков И. Т. — Книга о скудости и богатстве доношение Петру I. часть 1

Посошков И. Т.

Всепресветлейшему державнейшему императору и самодержцу всероссийскому, Петру Великому, Отцу Отечества государю всемилостивейшему.

ДОНОШЕНИЕ

В российском народе заметил отчасти, как в правящих судиях, так и в подвластных, многое множество происходящей неправды и всяких неисправностей.

И того ради пожелал пред очи твоего императорского величества о достоверных и слышанных и о мнимых делах предложить по мнению своему изъявление.

И на эти неправды и неисправности, насколько мне Бог даровал, мнения своего изложение ко исправлению тех неправостей и неисправностей трекратное трекратие предлагаю, а именно: Первое трекратие — о неисправности и поправе духовенства, воинства и правосудия. Второе трекратие — о неисправности и поправе купечества, художества и разбойников с беглецами. Третье трекратие — о неисправности и поправе, как во крестьянах, так и во владении земли безобидном, и о собрании царского интереса многоизобильного.

И на то тречислие написал трехлетним своим трудом книжицу и назвал ее «Книга скудности и богатства», потому что имеет в себе изъяснение, отчего происходит напрасная скудость и отчего умножиться может изобильное богатство. И притом предложил мнением своим, каким образом истребить из народа неправду и неисправности и как насадить прямую правду и во всяких делах исправление и как водрузить любовь и беспечное житие народное.

И такое мнение мое о помянутых делах, что если Бог милостиво призрит на них и Ваше Императорское Величество по настоящему своему желанию благоволит последовать им, то я без всякого сомнения могу сказать, что каждый год при нынешних сборах самое малое собрание казны в царские сокровища миллиона по три приходить будет.

А если твердо устоят те новые положения, то легко будет собираться и по шести миллионов на год. А если все изъявленные дела прямо установятся и твердо укоренятся без умаления пред?, о будет собираться миллионов и по десяти или и больше всякий год.

И если никогда изменения тем ново расположенным делам не будет, то год от году богатство, как царское, так и всенародное, умножаться будет.

…вражды и обиды все истребятся, и надеюсь на всещедрого Бога, что хотя волею или неволею, однако разные чины яко военные офицеры с простым народом будут… высокомнимые дворяне могут превратиться в кротких овец и будут иметь любовь с простым народом, потому что все единой державы люди есть. А когда правда укоренится и любовь в людях утвердится, то можно разуметь, что Бог на всех нас призрит милостивым своим призрением и прославит нас во весь свет славою… восхочет, понеже вся слава и богатство в Его суть руке Божьей.

Прошение же мое Величеству Твоему предлагаю токмо едино, чтобы желание мое в дело произвелось, иного ж ничего не требую, токмо да не явится мое имя ненавистливым и завистливым людям, паче же ябедникам и обидчикам и любителям неправды, понеже не угождая им писал. А если узнают о моей мизерности*, то не попустят мне на свете ни малого времени жить, но прекратят жизнь мою. Однако буди в том воля Бога моего и воля Твоего

Императорского Величества, яко тебе Бог, Всевидящее Око, во сердце положит и Дух Святой наставит, так и да будет. Ведает про то Бог, что не себя ради потрудился, но токмо от вложения в меня от Бога ревности потрудился.

Доносит о сем Величества Вашего всенижайший раб Иван Посошков, писав своеручно.

КНИГА О СКУДОСТИ И БОГАТСТВЕ

Сие есть изъявление, отчего приключается напрасная скудость и отчего изобильное богатство умножается.

Аз, мизерный Его Императорского Величества раб, мнение свое таковое предлагаю о собрании царских сокровищ, так как верным его величества рабу подобает заботиться, чтобы сколько о собрании казны стараться, столько чтобы и собранное втуне не погибало, и не токмо собранное и несобранное прилежно смотреть, дабы даром ничто нигде не лежало и не погибало. Подобно и о всенародном обогащении подобает заботиться без умаления усердия, дабы и все люди даром и напрасно ничего не тратили, но жили бы от пьянственного питья повоздержнее, а во одеждах не весьма тщеславно, но посредственно, чтобы от излишнего украшения своего, наипаче же жен своих и детей, в скудость не приходили, но все бы по мерности своей в приличном богатстве расширялись.

Поскольку не то царственное богатство, когда в царской казне лежачей казны много, и не то царственное богатство, когда синклит* Царского Величества в златотканых одеждах ходит, но то самое царственное богатство, чтобы весь народ по мерности своей богат был самыми домовыми внутренними своими богатствами, а не внешними одеждами или позументным украшением, ибо украшением одежд не мы богатимся, но те государства богатятся, из коих те украшения привозят к нам, а нас во имении теми украшениями расточают. Более же вещественного богатства надлежит всем нам сообща заботиться о невещественном богатстве, то есть об истинной правде. Правде отец — Бог, и правда весьма богатство и славу умножает и от смерти избавляет, а неправде отец — дьявол, и неправда не токмо не богатит, но и древнее богатство расточает и в нищету приводит и смерть наводит.

Ибо сам Господь Бог рек (Матфия, глава 6, стих 33): «Ищите прежде царства Божия и правды Его», и добавил, глаголя, «яко вся приложится вам» (то есть богатство и слава). По такому слову Господню подобает нам более всего заботиться о снискании правды, а когда правда в нас утвердится и твердо укоренится, то не можно царству нашему российскому не обогатиться и славно не возвыситься.

Это есть самое царству украшение и прославление и честное богатство, когда правда яко в великих лицах, так и в мизерных, насадится и твердо укоренится и все, как богатые, так и убогие, между собою любовно станут жить, то всяких чинов люди по своему бытию в богатстве довольны будут, понеже правда никого обидеть не допустит, а любовь принудит друг другу в нужде помогать. И так все обогатятся, а царская казна со излишеством наполнится и, ежели и побор какой прибавочный случится, то, не морщась, платить будут.

И если великий наш монарх Петр Алексеевич, по данной ему от Бога благодати и по самодержавной своей власти, все нижеписанные моего мнения предложения в бытие произвести повелит, то, я чаю, и без прибавочных поборов с излишеством царская казна наполнится. И тако на Бога надежду имею, что и настоящих прежних с крестьян поборов убудет.

По моему мнению, сие дело невеликое и весьма нетрудное, чтобы царскую сокровищницу наполнить богатством, то царь, яко Бог, когда захочет, в области своей может сотворить. Но то великое и многотрудное есть дело, чтобы народ весь обогатить, понеже без насаждения правды и без истребления обидчиков и воров и разбойников и всяких разных явных и потаенных грабителей никоими мерами народу всесовершенно обогатиться невозможно.

* * *

Вначале же предложим расположение о духовном правлении, потом о воинском и о прочих мирских делах и о здравом и изобильном и постоянном собрании интереса Его Императорского Величества.

1. Священство столп и утверждение всему благочестию и всему человеческому спасению, ибо без него никакими мерами до царства небесного никакому человеку дойти невозможно. Они наши пастыри, они и отцы, они и вожди, а в книжном учении и разумении не весьма довольны. И сего не знаю, чего ради так делается, токмо, думаю, что и страшно мне произнести, дабы архиерейское проклятие на меня не пало, а иначе не знаю, како мне написать, понеже я признаю, что от оплошки архиерейской так чинится, потому что полагаются на служебников своих в поставлении поповском. Ибо те возьмут от новоставленника дары и затвердят ему в Псалтыри псалма два-три и перед архиереем заставят то твержение читать, и тот ставленник ясно и внятно и поспешно пробежит, и архиереи, не ведая того ухищренного подлога, посвящают во пресвитеры*, и от такого порядка у иных грамота и плоха. А по моему мнению, ежели бы кой ставленник и в школе учился, прежде надлежит его испытать, каков он в разуме и во всяком рассуждении, да тогда уже его посвящать бы. А буде который и грамоте учился, а смыслу к рассуждению нет в нем, и таковых во пресвитеры посвящать, мне думается, отнюдь не надлежит. Более учения надлежит во пресвитерах искать умного рассудительства, чтобы он мог пастырем быть словесных овец. Если бы попы, яко градские, тако и сельские, были разумительны, то никаким образом раскольникам в простом народе множиться было невозможно и никак бы им было не возникнуть. И о сем речется в настоящей главе.

2. Военной люд — стена и твердое забрало царству, а командиры их и судьи военного правления не имеют попечения о них, чтобы они ни голодны, ни холодны были, но всем бы довольны. То весьма от них слышно, что от недостатку великую нужду подъемлют, ибо иным солдатам на месяц и по десяти алтын* не приходит, так чем ему прожить, где ему взять шубу или рукавицы и иные потребности, також де и харч на что ему купить? И в таковой скудости живучи, как ему и не своровать и как ему и со службы не бежать? Нужда не токмо к побегу принудит, но и изменить готов будет, а изменив, и ратником на своих будет.

О солдатах и о драгунах надлежит весьма великое попечение иметь и усердно то смотреть, дабы они пищею и одеждою были не скудны, а когда будут всем довольны, то они и в службе будут исправнее. И сего ради, яко главных полков, тако и последних и новобраных полков, все не были бы ни голодны, ни холодны.

А и сие едва ли верно учинено по немецкому ли артикулу или наших командиров вымысел, что солдату или драгуну мундир дадут, а потом за весь тот мундир из жалованья и вычтут, и того ради вычету иным солдатам и по десяти алтын на месяц не приходит. И мню я, что его и. в. не весьма известно, и о сем пространнее речется в настоящей главе о воинстве.

3. Древний российских судей обычай был, чтобы в приказах иметь челобитчиков множество, и так бывало их много, что иногда никаким образом до судьи дойти худосильному невозможно. К тому ж насажают колодников множество, а решения им не чинят, да, перековав, распустят по улицам милостыни просить. И тем они российское царство бесчестят, что ни в коем государстве такого числа колодников не сыщется, сколько у нас. И сие делается ни от чего иного, токмо от нерадения судейского, и о сем пространнее речется во главе судейства.

4. И купечество у нас в России устраивается вельми неправо: друг друга обманывает и друг друга обидит, товары худые закрашивают добрыми и вместо добрых продают худые и цену берут неправильную, и между собою союза нималого не имеют, друг друга едят, и так все погибают, а в зарубежных торгах компанства между собою не имеют и у иноземцев товары покупают без согласия своего товарищества.

А торг дело великое! Надобно судьям всем о нем попечение иметь неоскудное, понеже купечеством всякое царство богатится, а без купечества никакое и малое государство быть не может. И того ради под великим охранением блюсти их надлежит и от обид их оберегать, дабы они ни от кого обидимы не были и во убожество б не входили и его и. в. приплод бы несли со усердием. И о сем пространнее речется в настоящей главе.

5. И в художественных мастерствах весьма делается у нас в Руси неисправно. Вначале, когда кой человек отдастся в научение к мастеру и поставит срок, к которому ему выучиться, и если мастер не утаит и научит его скоро, то он, не дожив срока, станет прочь отбиваться, и, уйдя, станет делать сам, и когда хуже мастерского станет делать, то он цены сбавит, да и мастерство все погубит. А за таким порядком в Руси у нас и нет самого доброго мастерства. И о художествах пространнее речется в настоящей главе.

6. Разбойников у нас на Руси более иных государств множество, ибо не токмо по десяти или двадцати человек, но бывает по сто и по двести человек в артели и больше (и если их весьма не истребить, то царству нашему российскому никаким способом обогатиться невозможно). А все сие чинится от неправого судейства, ибо когда какова вора или разбойника приведут, то ежели и попытают его, да посадив в тюрьму, кормят его лет десять или больше. И в такое протяжное время многие и убегали, а, уйдя, пуще старого воровали, а иных разбойников судьи, вместо смерти, даже отпускали на старые их промыслы и, на то надеясь, они безбоязненно воровали. И о истреблении их в настоящей главе речется.

7. Надлежит же и о крестьянстве вспомнить, чтобы и их от разорения и от обид охранить и в лености б пребывать им не попускать, дабы от лености во всеконечную скудость не приходили. Если даже кои крестьяне живут и в хлебных местах, то и те бы зимою даром не лежали, но трудились бы, одни в лесах, другие ж в домовых рукоделиях и иные ж в подводах бы ездили, а лежа и своего припасенного хлеба, не потрудясь, не ели бы и дней бы своих даром не теряли. А у коих крестьян лошадей добрых нет и в подводы наняться не на чем, те шли бы в людские работы и работали бы по найму или и из хлеба, а даром бы не лежали. И о сем пространнее в настоящей главе речется.

8. Дворяне при жизни своей и по смерти сродников своих земли делят на малые разные жеребьи, одну пустошь разделяют частей на десять и больше. И в том лишь ссора да беда да смертное убийство, и таковое обыкновение весьма нездраво.

А и сие не токмо не право, но и весьма гнило, что землям достоверного размерения и меж не сделано, и сколько ее под рукою монарха нашего есть, а платежа с нее нималого нет. Дворяне, накупив пустошей, да внайм отдают, и многие деньги на каждой год кортомы* с нее берут, а великому государю ни по деньге* в год не платят. И о сем о всем пространнее в настоящей главе речется.

9. Российское царство на пространном месте стоит и многонародно оно есть, а собрание казны в царские сокровищницы весьма не изобильно собирается, ибо в военное время недостает того собрания на военные расходы, а пространства земли в нем столько, что и исчислить неможно, а нет с нее ни малого особливого собрания. А если бы с нее был учинен платеж по ней и самый малый, чтоб только никто на ней даром не жил, то и одного и земляного платежа миллионное собрание бы было и было бы оно недвижимо. Земля самый изобильный данник ему, великому нашему монарху, была бы и никогда измены бы ему не было. И когда подлинно все собрание исправится и собиратели будут правильно собирать, то так можно нашему великому государю довольным казною быть, и без добавочных поборов на каждый год миллиона по два-три за всякими расходами в царских сокровищах оставаться будет. И о сем в настоящей царского интереса главе речется.

Во изъявлении моем сем предложив девять глав, а вся сия девятерица глав состязается к насаждению правды, неправды же и всякого воровства ко истреблению. И когда на всю сию девятерицу с высоты Бог милостиво призрит, а с низоты императора нашего великого изволение всеусердное произойдет, то не токмо едино царские сокровищницы со излишеством наполнятся, но и весь народ обогатится и вражды многие прекратятся. И когда сия девятерица утвердится и твердо укоренится, то, как течение реки, все это станет повсегодно, неумолчно и неизменно.

Глава первая О ДУХОВНОСТИ

В духовном чине, ежели будут люди неученые и в Писании неискусные и веры христианской всесовершенного основания не ведающие и воли Божией не разумеющие, к тому же ежели будут пьяницы и иного всякого безумия и бесчинства наполнены, то благочестивая наша христианская вера вся исказится и весьма иссякнет, и вместо древнего единогласного благочестия все разойдутся в разногласные расколы и во иные еретические веры.

От пресвитерского небрежения уже много нашего российского народа в погибельные ереси уклонилось. Большая часть склонилась в погибельный путь, в древнем же благочестии уже малая часть остается, ибо в Великом Новгороде едва ли и сотая часть обретается древнего благочестия держащихся. А пресвитеров хотя и много во граде, однако не пекутся о том, чтобы от таковой погибели их отвратить и на правый путь направить, но есть еще и такие пресвитеры, что и потакают им, и того ради церкви все уже запустели. И так было до нынешнего 723 года в церквах пусто, что и в недельный* день человек двух-трех настоящих прихожан не обреталось. А ныне архиерейским указом, слава Богу, мало-мало начинают ходить ко Святой Церкви. Где бывало человека по два-три в церкви, а ныне и десятка по два-три бывает по воскресным дням, а в большие праздники бывает и больше, и то страха ради, а не ради истинного обращения. И впредь, если подкрепления не будет, то все по-прежнему ходить к церквам не будут, потому что очень сильно в них вкоренилась раскольническая ересь.

А вся сия гибель чинится от пресвитеров, ибо не токмо от лютеранской или от римской ереси, но и от самого дурацкого раскола не знают, чем защитить себя, а те бы ереси обличить и научить, как им жить и пропасти адской как им избежать. Но и закрепить крепенько не разумеют, или не смеют, или на деньги склоняются и не радеют о сем.

Не постави, Господи Боже мой, сих моих слов во осуждение, что дерзнул поносительно на пастырей своих писать. Сам ведь ни пред Богом, ни пред царем, ни пред простым народом неправеден, то токмо едино от мнения моего припало желание, да не возрастит ли Бог из сего моего изъявления некое исправление.

Видел я в Москве пресвитера из знатного дома боярина Льва Кирилловича Нарышкина, что и татарке против ее вопроса ответа здравого дать не умел. Что же может сказать сельской поп, которой веры христианской, на чем основана, не ведает?

И ради таковой священнической неисправности надлежит о священниках великое попечение приложить, дабы пресвитеры были всему благочестию опора и от ересей забрало, и от адских волков оборона и людей Божиих отторгли бы от погибельных врат. Пресвитерам подобает быть подобно апостолам Христовым, чтоб они ни о здравии своем, ни о богатстве, ни о пище своей так не пеклись, как о спасении душ человеческих, понеже Бог всех погибших взыщет на них.

И ради такового исправления, мне думается, его и. в. надлежит постараться о грамматике, чтоб принудить ее выправить добрым расположением с самым дробным* истолкованием, и так дробно ее разобрать, чтоб всякие скрытности ясны были, и чтоб и без учителя можно познать всякие падежи и склонения и, так исправив ее, напечатать бы их тысяч пять-шесть или и десяток.

Ныне напечатано в Москве тысяч пять-шесть грамматик, да Бог весть какие на печатном дворе командиры напечатали ее столь небрежно, что без учителя и орфографии неможно растолковать и научиться, чтоб по ней правописание разуметь. К тому ж еще и бумагу положили в них самую плохую, коя никуда кроме черных писем не годится, по нужде что разве на такой бумаге календари печатать, потому что они на один только год печатаются. А грамматика — дело высокое и прочное, и того ради и печатать ее надлежит на самой доброй бумаге, чтобы она прочна была.

И во всех епархиях построить бы школы пространные и в те школы собрать всех поповых и дьяконовых, и дьячковых, и пономарских детей, от градских церквей и от уездных, в возрасте от десяти лет. И буде которые отцы добром их в школы отпустить не похотят, то брать бы их и неволею и учить грамматике и всякому книжному разуму.

И положить о сем недвижимый предел: буде кой человек школьного учения не принял и грамматическому разумению не научился, таковых бы отнюдь во пресвитеры и в диаконы не посвящать. По такому порядку причетники* церковные, если пожелают пресвитерства, то будут и тридцатилетние, в школы без понуждения приходя, учиться и с учением своим будут поспешать. И таковые люди за два-три года научиться могут, понеже себя ради будут поспешать и с охотою учиться станут.

И который из них учение грамматическое твердо приимет, а летами своими еще юн, то таковых надлежит и риторике поучить или философии. И те не токмо во пресвитерский сан, но во архиерейство будут годны и учителями могут стать.

И таковым способом вся Россия может умудриться не весьма за многие годы. И сие преславное дело трудно токмо начать, да основать, а тамо будет оно уже само правиться, понеже и учение грамматическое и прочих наук умным и острым людям вельми охотно и любезно бывает.

А когда сие утвердится, чтобы во пресвитерство не учившихся в школах не посвящать, то не можно будет того миновать, чтобы желающему пресвитерства не поучиться в школе, то я чаю, что друг друга будут учением своим и опережать.

А если и в монастырях во архимандриты и во игумены не бывших в школьном учении не поставлять же, то многие и иноки будут грамматического учения касаться и всякому книжному разумению внимать, а в возрасте зрелом более грамматического учения потребно книжное разумение. И того ради вельми потребно инокам в школы ходить и там от духовного учителя учиться и вразумляться всякому благочестию и страху Божию и Священное Писание толковать и всякому доброму нраву научаться и в диспутах утверждаться.

А когда грамматики и всякого благоразумия научатся и книг Божественного Писания начитаются, то не то что раскольнику, но и лютеранину и римлянину могут отпор дать и уста их заградить, понеже все они от истинного христианства совратились, и бродят все, яко козлята, по непроходимым дебрям и по неудобным для восшествия стремнинам, и тако в далекие пути зашли, что и возвратиться к прежнему благочестию не могут.

И когда священнические дети и прочие церковники научатся грамматического учения, и книжного разумения навыкнут всесовершенно, то и о пастве своей прилежнее будут заботиться, дабы адские волки не разогнали их.

А ныне истинно таковых пресвитеров много, что не то чтобы кого от неверия в веру привести, но и того не знают, что значит слово вера, но есть и таковые, что и церковной службы, как правильно отправить, не знают, да и знать не по чему: печатного двора справщики от многого питья и от роскошного житья разжирели и не хотят ясного объяснения о всяком церковном служении напечатать, чтобы всякий мог разуметь, как что отправлять. Но токмо тот пресвитер мало-мало и может правильно отправлять, кой довольное время побудет в городе при соборе или под начальством разумного пресвитера, то тот больше может по надлежащему службу церковную отправить. А буде кой под началом не много побыл, тот ничего по книгам отправить не может.

А по прямому делу надлежало о всяком служении напечатать в тех же служебных книгах ясно, дабы и простолюдин мог разуметь, как что отправить. А ныне многие наугад отправляют, как кому примыслится. И сие стало не весьма добро, что так делается и того ради и во градах в церквах многое несогласие бывает, а о сельских и дивиться нечему.

И ради совершенного в церковных служениях исправления о всякой службе надлежит в тех же служебных книгах напечатать мелкою печатью тонкостное расположение, как какую службу или действо какое начать и как отправить и совершить. И когда всем будет ясно напечатано, то во всех церквах не токмо во градских одних, но и в сельских всякое служение отправляться будет согласно.

И всесовершенного исправления не можно достичь, если не напечатать тонкостного расположения о всяком священнодействии, а в совершенные школы послать учителей иноческого чина и мирского, кои грамматического учения искусны, и других учителей к ним, кои книжного разумения искусны и церковного круга сведущи и кои в Божественном Писании силу знающие, чтобы непонятные речения могли объяснять.

И грамматические бы учителя учили своего учения грамматического до обеда, или проще, до полудни. А по полудни бы те другие учителя, которые Божественного Писания искусны, учили б их страху Божию и книжному чтению и церковному обхождению, более же того, как Бога знать и как его почитать и как к нему молитвы свои приносить, и Божественную Литургию с каковым страхом служить, и в действиях той святой Литургии, как к Богу ум свой возводить и детей своих духовных пасти, чтобы от паствы их адские волки не расхитили, и сверх того учения давали бы им книги читать духовные и гражданские и бытейские. И того ради надлежит Библию напечатать немалым числом, и во все школы книг по пяти-шести разослать, також де

Маргаритов, Соборников учительных, Евангелиев толковых и Апостольских бесед и Четьих Миней, а ради церковного служения Месячные Минеи и прочих, кои в церковном служении употребляются, дабы в школе будучи, научились прежде принятия священства всему церковному служению и управлению здравому.

И ради утверждения в вере и ради охранения от лютеран и кальвинистов и от прочих иконоборцев напечатать книг, сколько надлежит, «Камень Веры», который блаженный памяти преосвященный рязанский митрополит Стефан Яворский сочинил, и книг по пяти-шести в школу отослать, и чтобы тот многоценный Камень желающие пресвитерства затвердили его на память, чтобы о всяком ответе помнил наизусть сказать, також де и иноки, желающие во благочестии жить. А ежели случится коему во архиереях быть и, в том сане будучи, весьма паче пресвитерского той святой Камень во устах иметь, чтобы тем Камнем могли изустно еретические челюсти сокрушать. Ради же обличения раскольнического напечатать книги «Розыск» и «Зеркало Очевидное», которые раскольническое блядословие* обличают и всю их неправость ясно показуют, паче же книгу, названную «Пращею», дабы из той пращи камением духовным, испущенным далече их прогнать и более не знать, дабы они во двор овец стада Христова не влезали и Христовых овец не портили бы. И тех книг «Розыск» и «Праща» и «Зеркало», если будет принято к печати, книг по пяти-шести в школу разослать же.

А не худо бы и на иные еретические веры, на римскую, на униатскую, на армянскую и на древние ереси, яко на арианскую, на несториеву, на аполлинариеву, на евтихееву, на севирову и на прочие, кои уже и истребились, напечатать изъявления, дабы наши пастыри все те лукавого диавола стрелы разумели и отразить их чем знали. И когда пресвитеры будут всех вер еретических силу знать и будут разуметь, чем их обличить и чем себя от них оградить, то свое стадо могут от тех волков адских охранить.

А буде кой пресвитер еретических вер вконец знать не будет, то уличить ему этих ересей невозможно. Того ради и святой апостол Павел написал, что подобает в нас ересям быть. Ясно, что того ради написал, дабы мы, ведая их ереси, могли их уличить и их же орудием самих их побеждать и, зная их ереси, могли бы мы от них уберечь себя.

И все школьники читали бы книги неспешно, но с самым вниманием, дабы чтимое мог ли разуметь и памятствовать. И кой ученик невнятно будет читать, то той учитель, кой ко чтению и вразумлению книжному приставлен, непрестанно бы их понуждал и вразумлял, как их вразумительно читать, и чего не дознают, толковал бы им. И кои книги кто читает, от тех бы книг спрашивал их по одному и внимал бы, каково кто памятно сказывает, и той учитель в памятную б книгу записывал, кто каков есть.

И буде кой ничего сказать не помнит, и тому чинил бы наказание и велел бы ему в другой раз прочесть. И буде и в другой ряд прочтет, а что читал, не помнит, то ясно, что тот во пресвитерство не будет годен.

А кои внятно и памятно будут читать, тем надлежит давать читать книги церковного круга, Месячные Минеи и Триоди и Осмогласники, и прочие, которые во святой церковной службе употребляются. А чаю не худо бы и летописных книг дать им почитать, чтобы обо всем знали, что досель бывало.

И те школьники после чтения книжного под вечер по часу учились бы писать, чтобы все школьники читать и писать хорошо умели скорописью и уставом.

А в день недельный велели бы им чинить между собою диспуты от Священных Писаний. А учителя оба бы слушали и внимали, кто каков в разуме и в разумении Святого Писания, и как кто рассуждает, все бы то впредь для памяти записывали, а и того смотрели бы, кто к какому делу склонен, к духовному ли или к светскому.

И буде кой ученик склонен к духовности и Писание Святое рассуждает здраво, то тех бы отличать особенно и давать им книги читать о чине священства и учить их уже прилежнее, как им стадо Христовых овец пасти, и как им духовных детей в пастве своей блюсти.

И если книга «Отеческого Завещания» принята к печати будет, что я сыну своему, Николаю, сочинил, то надлежит готовящемуся во пресвитерство и ее дать читать, понеже тамо положено отчасти, как пресвитеру духовенство свое вести, и не токмо единому пресвитеру, но како и простому монаху жить, и како во архимандритах будучи, как братию пасти и как себя вести и что подобает и архиерею творить, и каковым способом раскольников истреблять, и как и мирянам душеполезно жить, и как и детей своих малых учить, дабы отцу не на пагубу они были, и как между собою любовь хранить, и как правду творить, и как Бога любить, и как молитвы свои к Нему приносить, и как Ему угождать. Вся суть там изъявлена, насколько Бог даровал мне понять.

И когда куда потребуют пресвитера, то из тех бы учеников отсылать во пресвитерство не по отечеству, не по богатству, даже не по прошению прихожан, но по разуму и по истинному священства достоинству. И в достоинстве бы того школьника подписывались бы оба те учителя, что он годен во пресвитерский сан.

И послать ко всем архиереям, чтоб ни единого ставленника без свидетельства учительского во пресвитерство не посвящали. Прежнее архиерейское слушание ставленников весьма мне не понравилось, понеже архиерейские служители у новоставленников приемлют дары и, приняв дары, дадут ему затвердить в Псалтыри некоторые псалмы и, заложив их, дадут перед архиереем тому ставленнику прочесть. И архиерей, видя его твердо и разумно читающим Псалтырь, возомнит, яко бы и во всяком чтении таков, благословит его во пресвитерство. И тако те служители архиереев своих в порок приводят.

И я сына своего в сем поостерег, написал ему в том же своем «Завещании», если случится ему быть во архиерействе, чтобы он в слушании ставленников на служителей своих не полагался, но сам бы всякого своего ставленника свидетельствовал, и книгу не Псалтырь, но давал бы незнаемые книги читать, а потом бы и на словах его спросил. И на словесных речах всячески познать можно, каков кто — смыслен или несмыслен.

В Новгороде видел я прошлого 720 года новоставленника такого в диаконстве, что на литургии не мог единой страницы во Евангелии прочесть, чтобы разов пять-шесть не сбиться. А был он в подначальстве в соборе Николая Чудотворца, что на Дворищи, и так он и отпущен восвояси.

А иноков, кои возжелают архимандритства, то тех архиерею наипаче надлежит на словах дробно расспрашивать, како он Божественное Писание рассуждает и како он общую свою братию намерился пасти, дабы ему, перед Богом став, сказать: «Се аз и дети, их же ми дал еси», или токмо единого себя хочет Богу представить. И если хочет токмо единого себя спасти, то такового не подобает во архимандриты поставлять, понеже архимандриту не токмо об иноках, но и мирских жителях попечение иметь и на спасение наставлять надлежит. И того за хотящим архимандритства смотреть, не жаден ли до богатства и не падок ли к питью и не склонен ли к блуду, чтоб, будучи во архимандритстве, не нанес бы на тот свой чин пороку. И того ради належит сначала освидетельствовать братиею, в коем монастыре он жил, а потом и мирских людей надлежит спросить, кои при том монастыре живут. И если от всех будет похвален, то, буде в Писании доволен, надлежит возвести в таковой чин.

Да в «Завещании» ж своем написал я сыну своему, чтобы новоставленного пресвитера, несовершенно научившегося всякому священнодействию, из-под начала отнюдь бы не отпускать, дабы на архиерея осуждения какого за неисправность его не понести.

И в том же «Завещании» написал всякое пресвитерское дело, как что ему управлять и как детей своих духовных исповедовать и как богатых и убогих пасти, насколько меня Бог вразумил, все написал. И того ради, мнится мне, вельми ко исправлению священнического бытия то «Завещание» потребно будет.

И если коей церкви попов сын возжелает отцу своему наследником быть, а по свидетельству учителей своих явится к тому чину негоден, то, если и поручная о нем челобитная будет, отказать ему, но таковых ко гражданству отсылать. А кои ко учению и не способны, а во нраве добры и страх Божий в себе имеют, то тех поставлять в церковный причт в дьячки и пономари.

А который из них будет более достойный, того можно в дьяконы поставить. А в пресвитерство отсылать самых достаточных, и в Писании рассудительных и во нраве кротких, чтобы он был свет миру, а не тьма. И таковых достойных священства, хотя и пономарские дети или крестьянские, отсылать во пресвитерство к церквам, а не по отечеству, не по заступе.

А буде кой и разумен на всякое рассуждение, а нравом негодный, и таковых не токмо в пресвитеры, но и в причт церковной отнюдь не отсылать, но таковых разве отсылать к приказным делам или куда ни есть, кроме священства и причта церковного.

А который и весьма добр, да пить будет любить, то и таковых во священнический чин отнюдь не отсылать же, понеже пьянство велик порок пресвитеру наносит и причетникам не весьма оно добро.

И не токмо новоставленных пресвитеров, но и старых, кои уже и состарились во пресвитерах, портит оно. И того ради надлежит предел учинить таковой: если кой пресвитер, напившись допьяна, по улице ходя или где и сидя, будет кричать нелепостно или браниться и сквернословить или драться с кем или песни петь, то таковых хватать и во архиерейской приказ отводить, а за такое нелепство их наказывать утруждением во архиерейских и монастырских работах, и сверх утруждения обложением штрафа или отнятием священнодействия или как о том уложено будет от архиереев, дабы пресвитеры и диаконы чрезмерно допьяна не напивались. А буде каковым случаем и напьется, то шел бы во утишное место и выспался, а народу бы себя отнюдь не открывал, что он пьян.

А буде кой поп или диакон, особенно же если инок, пойдет пить в кабак или в корчму, то таковых надлежит наказать сугубо*, дабы духовному чину вреда не наносили.

И если священный чин от таковых недостоинств исправится, то яко новый свет в России воссияет. И тако их надлежит наставить, чтобы во время исповедания детей своих духовных паче всего научали благочестию и благоверию, како в нем твердо стоять, дабы ни в каковые соблазны люторские и римлянские не склонялись и с раскольниками бы, никакого рассуждения не зная, не разговаривали. И на той же исповеди учили бы, как молитвы свои к Богу воссылать с благомыслием и как святые иконы почитать и каковую честь им отдавать и как духовный чин почитать и как за царя и за всех христиан Бога молить и как обходиться в мире со клевретами* своими и с соседями и в каковом наказании детей своих родных растить и как их страху Божию учить, чтоб, родив детей плотью, от Бога вложенную душу на век не погубили и каковым им к сродникам и чужеродным исполненным любви быть, и чтоб никому зла никакого не делали, понеже все мы во Христе братья.

И о сем всех бы своих детей духовных увещевали, чтобы они детей своих юных, не токмо градских, но и поселянских учили бы грамоте и всякому благонравию научали их, а по улицам играть, без дела шататься не попускали с великим и твердым запрещением, чтобы то их наставление в детях духовных незабвенно было, но все бы отцы и матери детей своих в страхе Божьем взращивали, и о сем на всякой исповеди подтверждали бы, чтобы им незабвенно было.

А если тако в духовности будет строиться, то и во всем народе свет воссияет благоразумия, понеже все люди от такого отцов своих духовных твердого и прилежного попечения яко от сна возбудятся, ибо все уразумеют, как Бога знать, и как Его молить, и как угодников Божьих почитать, и как их в помощь себе призывать, и как все свое житие по-христиански вести.

Тако пастырем духовным надобно о пастве своей заботиться, дабы все праведно жили, и не токмо чтобы им чужое похищать, но и не желали б чужого ничего, а если и на пути кто что найдет лежащее, искал бы обронившего или во устроенное место относил; и чего себе не хотят, того бы отнюдь никому иному не токмо творили, но и не желали бы. И тако живущие все, и в мирском житии будучи, не далече бы от Царствия Божья были.

И если установлено будет, чтобы попам сельским и причетникам их пашни как прежде не пахать и сена не косить, но заботиться им только о церковной службе, да о пастве духовной, а вместо пашни давать им дворянам и крестьянам, кои у них в приходе, от своего приплода десятую долю, то пресвитерам в той же исповеди детям своим духовным твердо подтверждать, чтоб неизменно от всякого приплода, сколько отложит себе на пищу, то без утайки и без сожаления отделяли бы десятую долю как из хлеба, так и из мяса и из яиц и из прочего харча, и отсылали бы к церкви на пищу пресвитерам с причетниками и нищим, кои при церкви живут.

А сколько отделят хлеба или скота или иного чего на продажу, то из того бы отделяли великому государю на пошлину такую же десятину. И отцам духовным твердо детям своим духовным наказывать, чтоб отнюдь ничего не таили, и буде правдою будут яко Богу, тако и царю отделять десятину, то Бог их благословит всяким изобилием, понеже уравняются они древним законникам*, которые от всего своего имущества давали десятину.

О сем я неизвестен как делается в прочих христианских землях, чем питаются сельские попы, а о сем весьма известен, что у нас в Руси сельские попы питаются своею работою и ничем они от пахотных мужиков неотличны. Мужик за соху, — и поп за соху, мужик за косу, — и поп за косу, а Церковь Святая и духовная паства остаются в стороне. И от такова их земледелия многие христиане помирают, не токмо не сподобившись приятия Тела Христова, но и покаяния лишаются и умирают яко скот. И сие како бы поисправить, не знаю, жалованья государева им нет, от миру подаяния никакого им нет же и чем им питаться, Бог весть. Я мнение свое предлагаю таковое: если возможно учинить тако, чтобы прихожан всех у всякой церкви одесятствовать, чтобы от всякой своей пищи отделяли церковникам десятину или двадцатину, как о сем царское и архиерейское произойдет изволение, то бы таковым порядком были сыты и без пашни. А и правильно им без пашни быть, понеже они слуги суть Божьи и подобает им по Господню Слову, питаться от церкви, а не от земледелия.

А если пресвитеру землю пахать, то Церкви Святой будет обман и пастве его потеря.

Пресвитеру не токмо землю пахать, но и торгом ему никаким не подобает торговать, а и мастерства ему художественного делать не надлежит, дабы и от того помешательства церковной службе и пастве духовной не чинилось, понеже они от мирского жития отделены суть на службу Божью, и того ради ни о чем ином кроме службы церковной и паствы духовной заботиться им не подобает. А и питаться им по повелению Божью надлежит от Церкви, а не от работы и не от рукоделия своего. И когда ни службы церковной, ни требы не случится, то бы забавлялись чтением книг Божественного Писания или бы что полезное и писали ко Спасению человеческому или ко украшению церковному.

Сам бо Господь Бог в самом начале священства, когда вывел израильтян из земли египетской и ввел во Обетованную Землю, всем израильтянам землю по жеребьям их повелел давать, а иереям и служителям церковным не повелел земли давать, ясно для того, дабы прилежны были к церковному служению, и повелел им питаться от Церкви, а не от земледельства.

Тем более в Новой Благодати подобает о служении церковном заботиться пресвитерам, понеже и души человеческие им были вручены. А у нас сельские попы обременены земледельством и того ради не так пекутся о служении церковном, как о пашне своей, а паства душевная уже в стороне стала быть, и того ради многое множество христиан православных умирает без покаяния и без причащения Тела Христова. Сельские бо пресвитеры самые люди простые, взрастет он в деревне, деревенские дела и смышляет.

А что Бог взыщет всякие погибшие души на них, ничего того не смышляют, и сколь у Бога душа человеческая велика, ничего того не знают.

И если сие мое изречение сочтет кто, яко бы я написал сие во осуждение и на поругание пресвитерам, и о сем Бог есть свидетель, что не ругания ради написал сие, но ради исправления. И сам я не без страха, что в такое дело великое вступил, однако буде Божья воля, он все знает, чего ради тако дерзнул.

И если великий наш монарх благоволит по Господню повелению пресвитеров от земледельных работ освободить, то надлежит указом его и. в. определить, чтобы как помещики, так и крестьяне их и дворцовых волостей и архиерейские и монастырские, все от приплоду своего хлебного, который им надлежит на пищу себе употреблять, и от того хлеба отделяли бы десятую часть и отдавали пресвитерам с причетниками во время молочения с гумна своего. И во все дни жизни своей тако бы творили неизменно, дабы благословил их Бог и всего бы у них усугубил. И если сие дело сперва покажется и тяжеловато, а когда привыкнут, и Божье благословение на них снизойдет и нивы у них будут богаты, то всю ту тягость забудут.

А что того десятинного хлеба отделено пресвитерам с причетниками и что того хлеба за расходом останется, и тот хлеб употреблять нищим и странникам на пропитание.

А ради нищих больных яко в городах, тако в селах и на погостах построить больницы и богадельни, по приходу смотря, и питать их тем оставшимся хлебом или как о том изволение царское состоится.

А которыми землями владели и пахали попы с причетниками, и те земли, мнится мне, чтобы их отдать внаймы и теми деньгами строить церковное строение и нищим больницы.

А кой хлеб надлежит продать помещику или крестьянину, из того хлеба отделяли бы також десятую часть великому государю на пошлину. Також и от скота, который определен будет продать, то из той цены також отделить десятую часть в пошлину. А кою скотину употребит кто себе на пищу, то и с той скотины отделить десятую ж долю в церковь на пищу служителем церковным и в богадельни. Також и в меде и в масле и в рыбе и в яйцах и во всяких прибытках, от всего, неизменно для себя употребляемом, отделять к церкви десятую долю, а от продажного отделять великому государю в пошлину десятую ж часть.

И тако творя, уподобимся мы древним благочестивым законникам, ибо будем яко Богу, тако и царю, от всякого приплода давать десятину и тем подаянием пресвитеры и с причетниками своими без земледельства довольны всякою пищею будут. А от подаяния молебенного и иных потреб будут пресвитеры с причетниками своими дома свои и одежду строить.

И если тако устроится, то могут пресвитеры и повседневно заутрени и литургии служить и на всякую потребу всегда будут готовы. И тако творя, пресвитеры будут всесовершенные слуги

Божьи и за царя и за всех людей богомольцы.

А ныне все сельские попы, даже у коей церкви попа и два-три, то мало церковной службы у них бывает.

В Новгородском уезде, в Устрицком погосте, случилось мне быть, и у той церкви три попа да дьякон, а на Святую Пасху только два дня литургия была. А тутошние жители сказывали, что больше де одной обедни на Святой Неделе прежде сего не бывало, то де тебя поопаслись, что две обедни были. И жил я ту неделю, ничем не отлично от простых недель, ни обеден, ни вечерен, ни заутрени не было.

А у коих церквей по одному попу, то, чаю, и во весь год обеден десятка-другого не отслужит, понеже если пашню ему не пахать, то голодным быть.

И ради земледельства поповского стоят Божии церкви яко пустые храмины без славословия Божия, а православные христиане за их земледельством умирают ничем не отлично от скота.

И сельские пресвитеры ничем не отменны от простых мужиков, мужик за соху, и поп за соху, мужик за косу, и поп за косу. И в празднуемый день, когда было идти в церковь на славословие Божие, а поп с мужиками пойдет овины* сушить, и когда было обедню служить, а поп с причетниками хлеб молотить. И в таковой суете живя, не токмо стадо Христово пасти, но и себя не упасти.

А если по вышеозначенному о них устроит Бог, то во святых церквах всегда служба будет и заботиться будут о пастве словесных овец, а уже не о пашне. А отслужа церковную службу, книги бы читали и по домам детей своих духовных ходили и смотрели, как они живут, исправно ли в его приказании и не погрешили ли в чем. И тако всякий месяц всякого своего сына посещал бы и подкреплял их, чтоб памятовали то, чему их на исповеди учили и что им приказали, без небрежения бы исправляли. И в тех посещениях отнюдь бы ничего не касался и вина бы не пил, потому что он ради надзирания духовной паствы ходит, а не ради потребы, и чтобы те пресвитеры уподобились святым апостолам, втуне бы их посещали и на спасение наставляли.

А кому даст Бог смысл в книжном писании, то между дел книги бы певчие писали, охочим людям продавали. А когда с потребою куда позовут, то, всякое свое дело бросив, шел бы с поспешением, дабы исправить ту нужду, понеже требуют его. И тако творя, все бы и сельские попы были пастырями совершенными и в крестьянском житии свет бы воссиял.

А нынешняя паства вельми неисправна и оттого вельми опасно, как бы Бог не взыскал на главных пастырях, понеже кои пресвитеры и во градах живут, и той не весьма знают, в чем грех или в чем спасение. И того ради прихожан своих к покаянию не принуждают и, как кому жить спасительно, не наставляют и от того многие люди в неведении своем погибают.

Я, истинно, таковых стариков много и при Москве видел, что лет по шестьдесят и больше житие свое имеют, а у отцов духовных на исповеди не бывали, не по причине раскольничества, но из-за непринуждения пресвитерского. Тако у них обычай был, что, не состарясь, деревенские мужики на исповедь не хаживали, и тако иные, не дожив до старости, и умирали. А сие чинилось ни от чего иного, токмо от нерадения пресвитерского, и о таковом нашем неисправном житии и помыслить ужасно. А все сие царским изволением и синодским радением исправиться может.

А не радеть о таком великом и страшном деле вельми яко царю, тако и архиереем опасно, ибо чрез уста святого пророка Иезекииля (Иезекииля, глава 17)23 тако Дух Святой возгреме* о том, что хочет Бог всех погибших душ человеческих взыскать от руки господствующих ими.

И сего ради ужасного такого грома, от Бога изошедшего, и яко духовным властям, так и мирским надлежит великое попечение приложить, дабы ту неисправность исправить, и от того бы избавиться, чтобы не взыскал Бог погибающих душ на правителях, господствующих ими.

И мое мнение тако мысли моей касается, что вся наша погибель и спасение заключается во пресвитерах. Когда они будут неразумны, то и люди паствы его неразумны будут, а если пресвитеры будут благоразумны и святы, то и люди паствы его все будут вразумительны и к святости близки. Их бо наставлением всякого благоразумия смогут наполниться и в христианстве смогут прямо и твердо стоять и души свои от вечной погибели соблюдать, и за твердым их наставлением все благодатью Божьею будут приближаться к Царству Небесному.

И когда пресвитеры во учении своем исправятся и всякому благонравию научатся, и тогда и одежду им прежнюю свою гнусную и многократно чиненную подобает изменить. И не токмо градские, но и сельские попы и дьяконы не токмо гнусное и разодранное не носили, но и сермяжных бы серых и белых сукон некрашеных отнюдь бы не носили, но носили бы рясы широкорукавные и длинные. Буде кому сукна немецкого купить невмочь, то делали бы из яренки*, а буде и того невмочь, то бы и сермяжные сукна красили в вишневую или в лазоревую краску.

А в непотребном одеянии пресвитерам и диаконам отнюдь ходить не подобает, понеже они слуги суть Божии и предстоят у престола Божия, жертвы принося за царя и за всех христиан.

И за их близость к Богу сам Господь Бог еще и в ветхозаветной церкви не токмо священникам, но и служителям церковным повелел в чистых одеждах служить.

Тем более подобает в Новой Благодати священному чину чистоту во всем иметь, яко в теле, тако и в душе, подобно и во одежде и во всяком своем и житейском исправлении, чтобы они яко житием своим, так и одеждою были от простолюдинов отличными, не одною верхнею одеждою, но и нижнею и всем своим убором: шапка бы была с бобром или с лисицею круглая, сапоги бы были низкие, переда круглые, а лаптей бы отнюдь ни в каковых местах не носили. И с запрещением пресечь сие, чтобы отнюдь к престолу Божию в лаптях не приступали, ибо сим не токмо чину своему, но и Божией чести умаление творят. Ради бо чести Божьей повелено пресвитерам у престола Божия служить в украшенных ризах и по тому уставу иной пресвитер во время служения своего возложит на себя одежду златотканую, а на ногах лапти растоптанные и во всяком кале обвалянные, а и кафтан нижний весь гнусен. И такое пресвитерское убрание видя, кто не удивится, что злато мешают с блатом*. И царево дело надлежит вести честно, а Божие и наипаче.

И пресвитеру подобает быть всегда трезвым и слово ко всякому человеку иметь умилительное, взор кроткий, ступание ног тихое. И к людям, кои им словеса неполезны, отнюдь бы тех не говорили, но что на пользу, то б токмо и говорили. И тако творя, подобны будут апостолам Христовым, и за такое их житие все люди будут их почитать и, что уложено будет им на пропитание давать, то с радостью будут им давать.

И о сем как его и. в. соизволит, так ли, как я мнение свое изъявил, или кто иной иначе примыслит, так и да будет. Аминь.

Глава вторая О ВОИНСКИХ ДЕЛАХ

В военном деле ежели люди будут в военном артикуле не весьма умелые и в ружье силы не знающие, к тому же ежели и стрелять точно не умеющие, то весьма таковые люди в военном деле будут не споры и неприятелю не страшны. А ежели к тому и пищею будут не изобильны, то и наипаче плоха будет у таковых служба. Есть слух, что иным солдатам и по десяти алтын на месяц денежного жалованья не приходит, и о таковой их скудости, чаю, что никто великому государю не донесет, но, чаю, доносят, будто все сыты и всем довольны. Годов тому с шесть или с семь назад в Вышнем Волочке новобранному солдату за вычетом досталось на месяц две гривны*, и он, приняв деньги, вынул нож да брюхо у себя и перерезал. И сие ясно, что не от радости так он учинил, что и жизнь своя ему не смилилась. И о такой причине командиры их, чаю, что никогда его ц. в. прямо о том не донесут, что он от великой своей скудости в жалованье так над собою учинил.

И от такого порядка и от бескормицы служба вельми не успешна, потому что голодный, идучи, за соломину зацепляется, а не то что ему неприятеля гнать и чрез колоды и чрез ручьи скакать. Голодный человек подобен осиновому листу — и от малого ветра шатается, у голодного и работа худа, а не то что служба. Истинно, слыхал я от солдат и такую речь, что рады смерти своей. И от таковых какой успех в службе, если не желает неприятеля убить, но желает сам убиен быть, дабы ему вместо здешней нужды тамо каковое-либо упокоение за принятие смерти своей получить.

А если же и всем довольны и военному делу научены будут добро, но дана будет воля и потачка как рядовым, тако и офицерам их, то опять дело военное неспоро у них будет, ибо ежели что в армии не по нраву им будет, то пакости от них следует опасаться: самовольство никогда добра не делает, кроме пакости.

И при квартирах солдаты и драгуны так не смирно стоят и обиды страшные чинят, что и исчислить их нельзя, а где офицеры их стоят, то того горше чинят, дрова жгут нагло, а буде дров недостанет, то и надобный лес рубят. А буде кто станет говорить, что де по указу великого государя велено им дрова свои жечь, то жесточе будут чинить, и того ради многие и домам своим не рады.

А в обидах их суда на них сыскать негде, военный суд хотя и жесток учинен, да тяжело получить доступ к нему, понеже далек он от простых людей. Не токмо простолюдину добиться по нему, но и военный человек не на равного себе не скоро суд сыщет.

В прошлом 1721 году прислан был в Новгород Преображенского полка капитан Иван Моисеев сын Невельский для розыску во взятых луданах*, которые присланы были из Москвы в Новгород на продажу. И к тому камочному* делу привлечен был новгородец, посадский человек Петр Терентьев, токмо как свидетель, а я и вовсе не был причастен, а тот Невельский, взяв его, Петра, на постоялый свой двор, и держал под караулом больше двух недель. И хотя и до него, Петра, дела нет, а он прислал писаря своего с солдатами, и пожитки его, Петровы, запечатали, а меня из задней горницы выбили. И жена моя стала говорить: «Покажи де указ, почему нас из хором вон выбиваешь и пожитки наши печатаешь». И ее солдаты сильно выволокли из горницы и стали из двора вон выбивать, а мы поупрямились, не пошли вон. И он, Невельский, прислал с такими угрозами: «Буде вы из двора вон не выйдете, то де приеду сам и совсем де вымечу на улицу, а жену де твою за косы выволоку вон». И жена моя, убоясь увечья и такого великого бесчестья, по чужим дворам больше двух недель скиталась, а я на том Петрове дворе по приказу воеводы князя Юрия Яковлевича Хилкова жил.

И того капитана Невельского называют добрым и разумным человеком, а такие обиды чинил. И Петр побывал у него с гостинцем, то он его пожитки распечатал, а моих не распечатал, знатное дело, что и с меня хотелось ему нечто сорвать, и едва упросил его воевода князь Юрий Яковлевич, что приказал распечатать и караул свести.

И того же 1721 года полковник Дмитрий Ларионов сын Порецкий, будучи в Новгороде в канцелярии провинциального суда, бранил меня всякою скверною бранью и называл вором и похвалялся посадить меня на шпагу, а за что посадить хотел, вины своей ни малой не знаю. И то ругание мне от него было и о шпаге похвальные слова при судейском столе, а судей в то время уже не было, только был тут нотариус Роман Семиков. И то мне ругание и похвальные его слова он, нотариус, и приказные подьячие, и дворяне многие слышали. А я наутро принес судьям челобитную, чтоб в брани и в похвальных словах его, полковника, допросить, и он,

Порецкий, в допрос не пошел: «Я де судим в военной коллегии, а у вас де в Новгороде отвечать не буду».

И я хотя и не весьма последний человек, а суда не сыскал. Как же сыщет суд, кто мизернее меня? Только что об обидах своих жалуйся на служивый чин Богу.

А если учинен будет суд равный, каков простолюдину, таков без поноровки и офицеру, то и нехотя все прыткость свою отложат и будут ко всякому чину склонны и не токмо на квартирах, но и на пути, по-прежнему никого обижать не будут.

И если служивые все яко рядовые солдаты и драгуны Его И. В. указу ослушны не будут, и обижать перестанут, и начнут со всеми чинами в любви быть, також де ежели и офицеры их в таковое ж послушание внидут и со всеми чинами в любви будут и к тому ежели у всех полков пехотных военный артикул гораздо будет тверд, чтобы ни от какого замешания неприятельского им не смешаться, то на бою будут яко каменная стена.

А если же в ружье будут силу знать и у фузеи* огнивы будут иметь огнистые и кремни вправленные, чтоб осечки никогда не было, и фузеи каковы чисты снаружи, паче же того внутри, и шомполы внутри прилажены, то таковое ружье вельми будет надежно, и к стрелянию цельно, и в ратоборстве успешно. А к тому ежели и стрелять будут не по-прежнему на ветер, но в самое дело, чтоб ни пуля, ни порох даром не пропадали, и ежели столь твердо научатся с руки стрелять, чтоб никакого бегуна, скачущего на коне, не упустили, то таковые солдаты в бою неприятелю будут вельми страшны, не токмо в сухопутном бою, но и в водяном будут страшны.

И ради морского боя вельми подобает учить молодых солдат, чтоб они научились с руки в цель бить без погрешения, чтоб, и на малых шлюпках едучи, могли и во время волнения в цель без погрешения убивать. И ежели тако затвердят, то самая честная морская битва будет и чаю, что и на весь свет славна б и ужасна была.

К тому ж ежели и рукобитное ружье будут иметь самое острое, то и в таковом ружье успех будет немалый, понеже острое ружье хотя чуть коснется кишок и прочих внутренностей, то тот человек жив быть уже не может и никто излечить его не сможет. А тупое ружье ежели и утробу человечью проколет, то ту рану залечить можно, потому что оно кишок не повредит, а самое острое ружье — смертная язва.

И таковым солдатам, мнится мне, не худо бы перед рядовыми солдатами и жалованье прибавить. Рядовому солдату в год жалованья 16 рублей, а тем, которые будут из фузеи с руки в 20 саженях по шапкам бить без погрешения, то таковым, видится, можно дать и по 20 рублей на год, дабы, на то смотря, и иные подстрекались на такое же умение. А если же в таковой же мере будут по подвижной цели убивать без погрешения же, и таковым, видится, можно и по 25 рублей на год дать, понеже таковой солдат послужит за два или и за три человека неумеющих.

И в сухопутном бою на сходе с неприятелем если таковых солдат тысяча человек выстрелит, и, на худой конец, повалит неприятельских людей сот пять-шесть, то каков бы ни был неприятель жесток, смекнул бы и нехотя рожу свою отворотил бы назад. Я чаю, что другого запалу не стали бы дожидаться, стали бы смекать, как бы на побег пойти.

Есть слово похвальное про финнов, что де так крепко на бою стоят, что убьют де человека, а другой на то место и встанет. И то не дивно, если убьют из ста человек человека одного или двух, то легко заступать, а если же из ста человек да убьют пятьдесят или шестьдесят человек, то я не знаю, как бы и те славные финны могли заступить. А буде же на побег не пойдут, но станут на месте том укрепляться и дождутся другого запалу, то и бежать будет некому, но все тут уснут.

Я сего не могу понять, что это за обычай древний солдатский, что только одно ладят, чтобы всем вдруг выстрелить будто из одной пищали. И такая стрельба угодна при потехе или при банкете веселостном, а при банкете кровавом тот артикул не годится, там не игрушки надобно делать, но самое дело, чтоб даром пороху не жечь и свинца бы на ветер не метать, но весь тот припас шел бы в дело, для которого сошлись. Я много слыхал от иноземцев военной похвалы такой: «Так жестоко бились, что в огне де стояли часов шесть и никто-де никого с места сбить не мог». И сия похвала немецкая у них бы и была, а нам дай Боже похвалу нажить: «С русскими де людьми биться нельзя: если единожды выпалят, то большую половину повалят». И такая битва не в шесть часов, но в одну минуту. И если Бог изволит так нашим русским солдатам научиться, что ни одной бы пули даром не теряли, и таковых бы солдат если тысяч десяток набрать, то я знаю, что и с двадцатью тысячами не пошел бы никто на битву с ними, от русских солдат, будто от лютого зверя, всякий бы неприятель бежал без оглядки.

Под Азовом на Швартов полк набежали татары, и солдаты по приказу своего полковника по-немецки все одним разом выпалили и всем полком не убили и десяти человек. И те татары увидели, что почали ружья заправлять, вскочили вдруг, ружья им заправить не дали и всех, что овец, погнали в свою землю и с полковником.

А если бы не на ветер стреляли да половина бы выстрелила, а другая б в запасе была, то бы не погнали, что овец. А ежели бы все умели цельно стрелять, и, на худой конец, сотни две-три убили бы, то и татары не смели бы столь смело на целый полк навалиться, а если бы сот пять-шесть у них убили, то бы они к черту забежали, что и сыскать бы их негде было. Татары смелы, когда большого урону нет, а когда человек сотню-другую потеряют, то и они щеку свою отворачивают, любят они даром взять.

Был я еще в молодых летах в Пензе, и тамошние жители, служивые люди, усмотрели во мне, что я гораздо цельно стреляю, то истинно не лгу, что говорили мне: «Останься де ты здесь на время, то де мы татар не будем бояться». И я стал говорить, что одному мне нечего с ними делать, и они мне сказали: «Видим де мы, что ты скор стрелять и пули даром не теряешь, а татары де напористо напирают, что мы не умеем никого из них убить, а ты де, видим, что ты и птицу убиваешь; а от них де выезжают разъезды и сажен в десятке разъезжают, а мы де, уставив пищали, да стоим пред ними, а ты де хотя одного б из них убил, то бы они уже не стали так наезжать, а если де человек двух-трех убил, то бы де и все исчезли».

И по такому примеру ежели бы Бог изволил таковых бойцов тысяч десяток-другой набрать, то ведаю я, что стали бы все неприятели трусить, а если же к таковым бойцам да состроить рогатки огнестрельные с затинными пищалями, то из таковых пищалей встретили б неприятеля сажен за сто и пока к сражению сходятся, а у них бы начальных людей, кои перед полком выступают, поубавилось бы. А когда саженях в 30 будут, то бы встретить их рогаточною стрельбою, а кои от рогаточной стрельбы останутся, то тех бы солдаты из своих фузей подхватили. И от той стрельбы какие останутся, то бы их ручным боем прикололи, а буде устремятся на побег, то конные, такие же огнестрельные драгуны, проводили бы их до упокоения вечного.

И к таковой огнестрельной пехоте да устроить конных бойцов, хотя одну тысячу человек таковых, чтоб, на коне скача или и рысью бегучи, стрелять могли по цели вперед себя, и на обе стороны, и назад себя, то таковая и одна тысяча заменит у дела даже десять тысяч. А дело бы у них было спорее и двадцати тысяч, потому что против таковых бойцов, я не знаю, кто бы мог по-прежнему в огне целый день стоять, их и в четверть часа сомнут. Я-то могу разуметь, что и двух запалов не вытерпят, но все остальные будут смекать, как бы голову свою унести.

И ежели бы Бог помог таковых воинов набрать тысяч пять-шесть, то не надо бы пятьдесят тысяч войска конного держать и кормить напрасно. И ежели как пехота, так и конница не будут пуль даром терять, то от таковых бойцов неприятелю трудно будет и спастись бегством, а и догонять таковых бойцов неприятель не посмеет. И таковым воинам подобает и ружье самое доброе и цельное иметь и имел бы конный воин ружье при себе, фузею, да пару пистолетов длинных, да коротышков карманных пару ж, да копейцо при седле самое острое иметь под ногою, ратовиице* аршина в три или в полчетверти*. И таковым воинам подобает носить одежду красную, понеже они огнистые люди, как огонь малый многие древеса пожигает, так и они; а если на пространном и свободном месте, то и малыми людьми, ежели Бог помощь свою им пошлет, могут многих поразить.

И таковые бойцы при свободных местах десятью тысячами послужили бы за пятьдесят тысяч. И хотя не так будут искусно стрелять, чтобы ни единой пули даром не потерять, однако надобно служивый люд беречь, чтобы их нужда ни хлебная, ни одежная не касалась. Ибо весьма о них слышно, что иным на месяц и по десяти алтын не приходит, то чем ему перебиваться, где ему взять шубу и иные потребности и харч на что ему купить? И в таковой скудности будучи, как ему не своровать и как ему из службы не бежать? Нужда пригонит к побегу, а иной и изменить будет готов.

О солдатах и о драгунах надлежит великое попечение иметь и зорко о том смотреть и при квартирах, чтобы они ни пищею, ни одеждою не скудны были, а при армии и особо подобает их довольствовать, чтоб они с радостью служили. И когда всем будут довольны, то и служба их будет исправнее как в главных полках, так и в последних и в новобранных. Ежели будут все пищею и одеждою довольны, то все радуясь будут служить.

А и сие, мнится мне, не весьма верно устроено или и с немецкого перевода взято, когда мундир солдату или драгуну дать, а потом за весь тот мундир из жалованья месячного и вычесть. И от таковых вычетов как солдатам в нужде не быть? Жалованья ему на месяц учинено только тридцать алтын, а за вычетом дастся ему только десять алтын или меньше. И из такого малого жалованья чем ему шубу, и шапку, и рукавицы, и чулки, или онучи* купить? И мне мнится, и вычеты отставить, и по гривне денег на месяц надлежит им и прибавить, чтобы им было чем исправить свои нужды. Мне мнится, ежели вычеты отставлены будут, то гораздо радостнее и радетельнее будут служить.

Я истинно видел: в Санкт-Петербурге солдат купил мяса на грош на последней неделе рождественского мясоеда и говорит: «Хотя бы де для заговенья оскоромиться». И сие не самая ли нужда, что весь мясоед ел сухой хлеб? И буде и в службе будучи, при армии такую ж нужду принимают, то трудна их служба. Я думаю, ежели бы пищею и одеждою довольны были, то чаю, что служба у них вдвое спорее была. А когда голоден и холоден и ходит скорчась, то он какой воин, что служа воет?

А буде кой солдат или драгун и от довольной сытости да станет плутать и из службы сбежит, то, поймав его, расспросить, отчего он побежал. И буде не хотя служить, то учинить ему смертную казнь или вместо смертной казни наложить ему на лоб хер или иной какой знак, чтобы он всякому знатен был, что он беглец, то уже тот впредь не побежит, потому что за таким знаком никто его на двор не пустит и ни к какой работе нигде его не примут и где кто его не увидит, ежели не при полку, то поймать его может и, связав, отослать к суду, а суд ему уже смертен.

А буде же пойманный солдат скажет, что бежал он от обиды офицера своего, то надлежит разыскать. И буде обида будет явна, то надлежит дать кару офицеру, а солдата от хера освободить.

Многие солдаты и драгуны на офицеров своих жалуются, что великие им обиды чинят, а управы на них не сыщут.

И ради общежительства любовного ежели великий наш монарх повелит суд устроить един, каков земледельцу, таков и купецкому человеку, убогому и богатому, таков и солдату, таков и офицеру, ничем не отличен, и полковнику, и генералу, и чтоб и суд учинить скорый, чтобы всякому и низкочинному человеку легко было его получить, как простолюдину, так и служивому, то по таковому уставу не то что офицерам солдат обижать, но и земледельцев не будут обижать. Если увидят прямой правый суд, то все прежнюю свою гордость, и озорничество, и обиды все отложат и будут со всеми чинами любовно обходиться и на квартирах стоять будут смирно и чего им не указано, не станут того делать и указы Его И. В. не станут ничтожить, ибо те же люди, да все изменятся. И за то всякому чину будут милы и в квартирном стоянии все будут им рады яко свойственникам.

Сей же суд, мне мнится, не весьма прав, чтобы простолюдину об обиде своей на солдата у солдата ж милости просить, а на офицера у офицера ж. Старая пословица есть, что ворон ворону глаза не выклюнет. Сие бо есть явное дело, что солдат на солдата никогда не посягнет, а офицеры и подавно не променяют своего брата и на солдата, а не то что на простолюдина. Всегда свой своему поневоле друг, а нельзя им друг другу и не норовить, потому ныне тот винен, а на иной день будет и он винен, и того ради нельзя им правого суда на своего брата объявить.

А ежели суд будет по-нынешнему и разный, служивым особливый, а прочим чинам особливее ж, да будут единой главной конторе подсудны и во всем послушны, то может правда уставиться. Кроме того, ради нелицеприятного суда надлежит судьям быть особливыми, кроме солдат и офицеров, чтоб уже был суд всем людям без поблажки, и судьям страшно жестокий указ предложить, дабы никакому лицу ни поблажки, ни зломыслия не чинили и чтоб неправедно ни самого земледельца безвинно осудить или и челобитной у него не принять не смели.

Прежний суд у солдат таков был: буде солдаты кого убьют или ограбят, то они ж будут и правы, а кого били иль грабили, то того ж и виноватым делали. И хотя кто солдата и поймает, то и сам не рад будет, ибо хотя и с поличным приведет к ним, то поимщик же бит будет. Мой человек пытался вернуть украденную у меня лошадь, так лошадь у него отняли, да его ж капитан Маврин высек батогами*: «Для чего де ты обоз останавливаешь, ты б де за лошадью шел в Санкт-Петербург, там бы де и суд на него дали». И тот суд далек, стало быть, и труден, лошадь стоит 4 рубля, а послать туда бить челом, то больше того еще истратить. И та лошадь была у подводчика, а не у солдата, только под обиходом офицерским, а и тут суда не сыскал.

А и сие изложение, мню я, что не весьма здраво положено, чтобы и служивому на служивого бить челом служивым же офицерам. И буде на равного себе бьет челом, то всячески дадут суд, а буде на офицера, то и мыслить нечего, что суда не сыщет, как ни есть, а изволочат. Буде кто не вельми настойчив, то его приманками проволочат, а будет кто настойчиво станет бить челом, того посылками удручат, что не рад будет и челобитью своему.

И то, стало быть, худой суд, и того ради надлежит всячески позаботиться о правом суде, дабы никто к Богу не воздыхал и на суд осуждения бы никакого не наносил и чтоб Богу никто не жаловался, но всякому б человеку суд был правый и всякой вине решение б чинить на земле, а до Небесного Судьи не допускать бы.

И ежели суд у нас в Руси устроится праведный и приступ к нему будет доступный и нетрудный, то никто никого суду Божью предавать не будет, но каждый по вине своей и суд, и награждение приимет на земле.

Глава третья О ПРАВОСУДИИ

Бог — Правда, правду Он и любит. И если кто восхочет Богу угодить, то подобает ему во всяком деле правду творить. Наипаче всех чинов надлежит судьям правду хранить не токмо в одних делах, но и в словах лживо ничего не говорить, но что прилично к правде, то и говорить, а лживых слов судья никогда б не говорил.

Понеже судья судит именем царским, а суд именуется Божий, того ради всячески судье подобает ни о чем тако не стараться, яко о правде, дабы ни Бога, ни царя не прогневить.

Буде судья суд поведет неправый, то от царя приимет временную казнь, а от Бога не токмо на теле, но и на душе казнь вечную понесет.

А буде же судья поведет суд самый правдивый и нелицеприятный по самой истине как на богатого и славного, так и на самого убогого и бесславного, то от царя будет ему честь и слава, а от Бога — милость и Царство Небесное.

Судья бо ежели будет делать неправду, то ни пост, ни молитва его не поможет ему, понеже уподобится лживому диаволу.

А если же будет делать прямую правду, то подобен будет Богу, понеже Бог — сама правда. И если судья не погрешит в суде, то более поста и молитвы поможет ему правосудие его, писано бо есть, яко правда избавляет от смерти.

Судье ни о чем не подобает у Бога просить, токмо о том, дабы Бог ему открыл, како между людьми Божьими суд правдив судить, дабы от незнания своего правого не обвинить, а виновного не оправдать.

Мой ум не постигает сего, как бы справедливое правосудие устроить, но, насколько меня Бог дарует, готов, написав, предложить. Токмо не без страха о сем, понеже я весьма мизерен и учению школьному неискусен, и како по надлежащему следует писать, ни следа несть во мне, ибо самый простец есть, но только положась на Его Божью волю, дерзнул мнение свое изъявить простотным письмом.

Первое же мнение свое предлагаю о судействе таковое: когда кто от Его И. В. определен будет ко управлению судному, то подобает ему умолить пресвитера, дабы Господу Богу всенощное бдение отправил и литургию и молебное пение Богу Отцу нашему небесному б воспел. И в том молении просил бы об откровении в делах у Господа Бога со слезами, чтобы Бог подал ему познавать правость и винность во всяком деле. И во всем том правлении надлежит всего себя вручить Богу, и чтобы он не допустил до какого-либо искушения, и чтоб от неправости какой не впасть бы в каковые напасти.

А не худо бы и на всякий день, восстав от ложа своего, тот новосочиненный Богу Отцу нашему небесному канон прочитывать с богомыслием, дабы дела его (т.е. судьи) судные строились по воле Его Божией и не допустил бы Бог до какого-либо искушения и избавил бы от всякого лукавого дела.

И положить себе надлежит устав недвижимый такой: когда войдет в канцелярию и сядет на место, прежде велел бы колодников, что их есть, поставить перед собой налицо и спросил бы всех порознь, кто в чем сидит, и у коего подьячего дело его, то справиться с делом. И буде дело до кого невеликое, то того ж часа и решить его, а буде коего дела решить того часа невозможно, то велел бы того освободить на поруки, или под расписку, или за приставом и положил бы срок, когда ему явиться. А что ежедневно являться, то самое безделье и излишняя волокита, явился бы он в положенный срок. А в приказе бы, кроме розыскных дел, отнюдь бы никого не было. И до коего срока кто будет освобожден, то судья бы написал в памятную свою книжку, чтобы того числа решить его, и тот срок судье вельми надлежит памятовать, чтобы на себя порицание не навести.

И тако на всякой день судье подобает колодников пересматривать, чтобы не был кто напрасно посажен. Издревле много того было, что иного подьячий посадит без судейского ведома, а иного и пристав посадит, и без вины просидит много время. И ежели какой судья сего смотреть не будет, то взыщется на нем вина в главной конторе, коя на управу неправым судьям учинена будет.

А прежнего у судей обыкновения такого не было, чтобы колодников самому судье пересматривать и дела их без докуки* рассматривать, только одни подьячие перекликают, и то того ради, что все ли целы, а не ради решения, и того ради много и безвинно сидят и помирают голодом.

В прошлом 1707 году при мне привел в Преображенское слуга боярский делового человека* за то, что он сказал за собою слово государево. И князь Федор Юрьевич спросил у него о слове, и он сказал: «Я де желаю великому государю служить в солдатах, а помещик де за то велел меня сковать, я де того ради и сказал за собою слово государево». И князь Федор Юрьевич и отослал его в солдатство, а который человек его привел, посажен был в острог, и сидел тот приводец недель с пятнадцать с Великого поста до Петрова дня, и то пришел их стряпчий да освободил под расписку. А по правому рассуждению, не довелось было и единого дня его держать, а и расписку было брать не для чего. Все сие — затейки приказных людей, а людям Божьим таким задержанием и напрасными расписками чинят великий убыток, до кого дела нет, не по что того распискою вязать.

Тако и по всем приказам чинят. В прошлом 1719 году сыщик Истленьев в Устрике у таможенного целовальника взял с работы двух человек плотников за то, что у них паспортов не было, и отослал их в Новгород. И в Новгороде судья Иван Мякинин кинул их в тюрьму, и один товарищ, год просидев, умер, а другой два года сидел да едва-едва под расписку освободился. И тако многое множество без рассмотрения судейского людей Божьих погибает.

На что добрее и разумнее господин князь Дмитрий Михайлович Голицын, а в прошлом 1719 году подал я ему челобитную, чтоб мне завод построить винокурный и водку взять на подряд, и неведомо чего ради велел меня под караул посадить. И я сидел целую неделю, и стало мне скучно быть, что сижу долго, а за что сижу, не знаю. В самое заговенье* Господне велел я уряднику доложить о себе, и он, князь Дмитрий Михайлович, сказал: «Давно ль де он под караулом сидит?». И урядник ему сказал: «Уже де он целую неделю сидит». И тотчас и велел меня выпустить. И я, кажется, и не последний человек, и он, князь Дмитрий Михайлович, меня знает, а просидел целую неделю ни за что, тем более коего мизерного посадят, да и забудут. И тако многое множество безвинно сидят и помирают безвременно. А по мелким городам многие и дворяне приводят людей своих и крестьян и отдают под караул. И того ради как по приказам, так и по городам надобно иметь росписи, что есть колодников, и чтобы без записки в роспись никакого бы колодника ни в приказе, ни в тюрьме не держали. А буде в пересмотре явится кто в роспись не вписан, то кто его посадил без записки, надлежит жестоко наказать, дабы впредь так не делали. А и старых колодников если во все дни пересматривать судья за многоделием не управится, то хотя чрез два дня или чрез три, а буде же и тако не управится, то неотложно пересматривать понедельно, а наипаче по понедельникам. И приказных сидельцев в приказе и пересматривать, а тюремных сидельцев, в тюрьму приехав, и пересмотреть накрепко, нет ли какого незаписанного колодника или нет ли ушедшего из записанных. Я истинно удивляюсь, что то у судей за нрав, что, в тюрьму посадив, держат лет по пяти-шести и больше.

А если бы судьи и воеводы новоприводных колодников ежедневно пересматривали, то бы сего уже не было и никому бы безвинно посадить и под караулом держать было никак.

А и делам всем, по моему мнению, надлежит всякому судье учинить росписи же и ту роспись во все дни прочитывать и подьячих понуждать, чтоб от челобитчиков докуки не ждали, но то бы и помнили, чтоб дело не лежало без делания, и готовили бы к слушанию.

И когда кое дело к слушанию готово, то судье с товарищами* слушать, не дожидаясь от истца иль от ответчика докуки о вершенье. Судье надобно помнить то, чтобы даром и единого дня не пропустить, чтоб дела какого из той росписи не вершить и, слушав, чинить решение немедленно, дабы люди Божьи в излишних волокитах напрасно не мучились.

А и дела к слушанию готовить, по мнению моему, надлежит таким образом. Который подьячий из коего дела делал выписку, то бы и подписал под той выпиской: «Я, имярек, выписку сию делал, и истец по сему и по сему прав». А буде истец винен, а ответчик прав, то також де именно подписать, почему он прав и почему другой виноват.

И судьям, то дело выслушав, высмотреть хорошенько правды и неправды и ради лучшего разумения сделать из дела перечень коротенький и расписать именно правости и винности и, изучив тот перечень, посмотреть подьяческое обвинение, кого он оправдывает. И буде подьяческое обвинение с судейским сходно, то и ладно так, а буде у подьячего обвинение сделано разумнее и правильнее, то такого подьячего надобно поберечь, а буде дел пять-шесть иль десяток сделает и обвинения его правильны, то надлежит его и честью повысить.

А буде же подьячий сделал вопреки правде, то учинить ему наказание немалое, а буде же делал такой приговор по пристрастию, то суровее наказать и жалованье убавить. А буде же в другой ряд також де не справедливо подпишет, то уже и казни подпадет.

И когда кто богатый или и самый убогий челобитную об обиде своей или и в каковом ни есть случае подаст, то, по моему мнению простодушному, надлежит ее судье принять и заметить число подачи, а к записке ее в протокол не отдавать и самому судье вычесть ее со вниманием, чтоб читанное памятовать. И, изучив челобитную подробно, взять того челобитчика в особое место и спросить его так: «Друже! Подал ты челобитную об обиде своей, право ль ты на него бьешь челом?» И если он речет: «Самою правдою», то надлежит ему молвить: «Господа ради, сам себя осмотри, чтобы тебе не впасть в напасть и в великий убыток, паче же убытку в грех не впади, чтобы тебе во Второе Христово пришествие праведным Его судом осуждену не быть», и сказать: «Мы судим-то право, иногда же и неправо, понеже мы не сердцевидцы, а там не наш гнилой суд будет, но самый чистый и здравый и всякая ложь и правда будет явна, и не токмо большие дела, но и самая малая крупина будет обнажена, понеже сам сердцевидец Бог будет судить».

«Святой апостол Павел глаголет, яко страшно попасть в руки Бога жива (Ко евреям, глава 10, стих 31). И сего ради ты, друже мой, сам в себе помысли, дабы тебе не попасть в Божий суд. Вельми надобно Божия суда страшиться, понеже Бог ни на каковые лица не смотрит, но на самое дело. И ежели ты сего человека введешь в убыток напрасно и на нашем суде если и прав будешь, а там оправдание наше будет тебе в большее осуждение, буде напрасно его введешь в убыток, а и нас на грех приведешь».

«А если же ты сам пред ним чем винен, а надеясь на свою мочь, обеспокоишь его, то уже самое горшее осуждение приимешь. И ежели тогда и каяться будешь, да ничего себе не поможешь, и того ради ныне осмотрись, дабы тебе в вечную погибель не пасть. Кто пред Богом не грешен и кто пред царем не винен? Також де и между собою как бы в чем не поссориться; Господа ради не входи в большую ссору, не приложи болезни к болезни и соперника своего не вводи в больший убыток. Если ты и прав будешь, то не без убытку тебе будет, а если же да не прав будешь, то его введешь в убыток, а себя и наипаче в великую напасть ввалишь, понеже все убытки его, что он ни скажет, бессрочно взысканы на тебе будут, да в казну заплатишь пошлину, а приказным людям дашь заработные деньги. Пойди себе и с добрыми людьми подумай, и как ни есть, хотя на себя наступив, а лучше помирись, а челобитную его у себя сбереги, покуда о мире договор учинят».

И потом ответчика велеть сыскать, и когда ответчик приведен будет, то також де на словах его расспросить, чем он ему виновен, и спросить его за верою*, чтобы он сказал всю правду, как что было и за что у них стало. И буде он тебе повинится, то ты для памяти вину его у себя запиши и за повиновение надлежит над ним милость показать, како бы их смирить, а до больших бы убытков не допустить. А ежели повинится в малой вине и о прочем скажет с клятвою, что написал на него излишнее, то уже судье надлежит подробнее расспросить истца на словах и поискать правды всякими примерами. И буде ответчик прямо сказал, то в истце можно ложный иск познать.

А буде ответчик за таким великим принуждением вины своей ничего не скажет и клятвою закрепит, что он не знает-не ведает, напал де на него челобитчик напрасно, и то, что он ни скажет, записать и всячески на словах его подробно расспросить, как кого на тот час Бог вразумит.

И ежели кто умно будет расспрашивать, то на тонкостных* словах можно познать, правду ль сперва сказал или неправду. И буде признается в нем вина, то надлежит его и наипаче принудить с великим принуждением, чтоб он помиловал себя и помирился бы.

А если же признана будет истца неправда, что ищет он несправедливо, то надлежит его понудить к миру, чтобы он ни ответчика, ни себя в убыток бы не вводил и вражду свою порвали б без допросов, чтобы им обоим убытку напрасного не было.

А буде же истец или и ответчик будет гордо говорить и на мир идти не похочет, и таковому сказать: «Добро то, буде ты прав будешь, а буде же явишься винен, то тогда никакой милости от нас не получишь. Однако же если ты и весьма прав, а лучше без больших убытков помириться, потому что и худой мир лучше доброй брани, и живите себе в любви. Ведаешь ли ты о сем, что где же любовь, тут и Бог, а где же вражда, там диавол?» И дать им сроку дня на три или на четыре, и если во всем помирятся, то пришли бы они оба перед судью и объявили бы о мире своем. И тот их мир записать в книгу, на то устроенную, и записать именно, о чем у них было дело подлинником, а не перечнем, и к той записке приложили бы руки, а челобитную подрать и отдать челобитчику. И мировые пошлины взять с них по указу, и в мировой книге под запискою их и под взятием пошлин закрепил бы сам судья иль воевода. А если кои соперники в мир не пойдут, то чинить им допрос по указу перед судьею, и кто кого чем будет уличать, надлежит судье слушать и внимать и на словах обоих их надобно судье направлять и искать в них правды. И на многих и тонкостных словах означится правда и неправда.

И буде из них один силен, и честен, и словесен, а другой беден или не беден, да бессловесен, к тому же ежели и малосмыслящ, то судье надобно на сильное лицо, не стыдясь, восстать, если в убогом или и не убогом, да бессловесном истце или ответчике признается правость. А который многословием своим не даст ему в словах выправиться, то всячески ради любви Божией помогать подобает бессловесному и сильному не давать его, бессловесного, изобидеть, понеже суд именуется Божий, то тако надлежит и чинить, чтобы суд был подобен Божию суду, нелицеприятен. И чтобы на суде и в допросах были истцы и ответчики сами, а не наемные ябедники*, понеже ябедники ябедничеством своим и многословием и самую правду заминают, и правого виновным поставляют, а виноватого правым, и так правду заминают, что и судьи слов их разобрать не могут. А какой не ябедник, а ябедник если мешать ему не будет, то он больше правду будет говорить и когда молвит какое слово неправое, то он и сомнется, и того ради не у ябедника скорее винность и правость познать можно. И того ради сопернику не надобно давать слов его заминать, а и подьячему, который записывает, торопить его, или спорить, с ним не надобно, как он знает, так пусть и выправляется, только бы лишь посторонних и к тому делу неприличных слов не говорил бы.

И когда будут в допросах и станут на очной ставке друг друга уличать, то судье при себе надобно держать ту записку, которая записана в конторе в первых их разговорах, и смотреть прилежно, не будет ли истец или ответчик с первыми своими словами разбиваться. Буде станет говорить не так, как наедине сказал, то во именных словах более первого надлежит в словах раздробить, чтобы доискаться самой правды. И ежели бессловесного явятся слова с первыми сходны, а у многословесника явятся разны, то всячески надобно бессловесному помогать и сильному не дать его теснить и обиду чинить.

А буде во время допроса подойдет кто со стороны и станет в каких-либо словах учить, то того учителя надлежит взять под караул. И буде бесхитростно поучил, то штрафом его обложить, а буде нарочно, на то приготовившись, пришел, то и розыску подлежит.

И того ради во всякой канцелярии надлежит сделать особые чуланцы, чтоб во время допроса никто посторонний тут не был, а и судье бы никто не мешал.

А за обидимого и самому судье надлежит быть стряпчим, обидчику же быть жестоким судьею и немилостивым. Так надобно здраво судить, чтоб ежели и самый свойственник ближний под суд прилучится, а по делу винен будет, то отнюдь не надлежит его щадить, чтобы во второе свое пришествие Господь Бог не стал пересуживать, а за неправый суд не быть бы осужденным самому судье на вечное мучение.

И у коих соперников учинится какая ссылка общая или и не общая, то более, чем в судных записках, прилежно и рассмотрительно надлежит в них поискать истинную правду, потому что ни в чем такой лжи не обретается, сколько в свидетельстве.

А что в проклятых повальных обысках, то сам сатана в том сидит, а Божьей правды ни следа нет: всех свидетелей пишут заочно, а и попы, и дьячки, не видя тех людей, на коих кто сослался, и на словах не слыша, да руки к обыскам прикладывают.

И ради истребления таковой ябеднической неправды надлежит прежде по обыкновению приказному взять у них сказки* за подписью, и чтоб подьячие их в словах не сбивали и не научали бы, как лучше сказать, но дали бы им в словах волю, и что ни скажут, добро или худо и сходно или и несходно, так бы и писали, и чтобы к тем сказкам приложили они руки, а дьяк или секретарь закрепил бы того ж часа, дабы позднее нельзя им переменить тех сказок. А буде кой скажет: «За мною де те ж речи», то так и записать, что сказал те ж речи, что и первый или третий сказал.

А кто сослался на повальный обыск, то по-прежнему взять у них свидетельство за подписями тамошних жителей. И когда те обыски приняты будут в приказ, то надлежит велеть им привести из тех свидетелей человек двух или трех из разных деревень, а буде большой сыск, со всякого десятка по человеку ради достоверного свидетельства.

И когда свидетели явятся в канцелярии, и судье, те обыски приняв и высмотрев их, взять из тех свидетелей одного в контору, и поставив его пред образ Божий, и сказать: «Ты, друг мой, написан свидетелем, скажи ты мне так, как тебе на втором Христовом пришествии стать, и не моги ты ни единого ложного слова сказать. Ежели неправду скажешь, то себя погубишь, и ты сам себя побереги и не моги ты ни прибавить, ни убавить, как что ты видел, так и сказывай. Я тебе сказываю, что если ты мне солжешь и скажешь по дружбе или изо мзды неправду, то кто тебя принудил солгать, заплатит штраф, а тебе за неправое твое свидетельство по новоизложенному Его И. В. указу отсекут голову. И ради незабвенной памяти и иным лжесвидетелям на показание голову твою возложат на кол и поставят ее при входе в канцелярию, дабы всем всегда зрима была (и сколько лжесвидетелей ни явится, всех рядом головы на колье тыкать). А пожитки все их взяты будут на великого государя, а жены и дети будут отданы в вечную работу. И того ради сам ты себя и детей своих побереги, буде ты подьячему сказал и ложно, то ты теперь исправься и скажи мне самую правду, как ты что видел или слышал от кого или только от того слышал, кто на тебя сослался. И буде ныне истинную правду мне скажешь, то себя избавишь ты от смерти, а что подьячему ложно сказал, в том прощен будешь».

И ежели кто скажет пред судьею прямо, что он по научению того соперника, кой на него сослался, сказал ложно, то ту вину разделить надвое, половина тому лжесвидетелю, а другая учителю, и учинить им наказание равное, и по жестоком наказании запятнать их на лице и на руке лжесвидетельным пятном. И буде впредь в таком же ложном свидетельстве явятся, то без отложения чинить смертную казнь.

И кто в каком деле ни принесет повинную, то таковым от наказания жестокого чинить облегчение. И на такие дела и книгу иметь особливую, чтоб, кроме повинных, иных никаких дел не писать, чтобы можно было без замедления сыскать хотя в десять лет. А буде кто в таковой же вине явится впредь, то чинить ему указ уложенный.

А буде же пред судье ю в конторе не повинится, а в словах своих станет мяться, то такового надобно с великим принуждением настойчиво всяким образом разным допрашивать: давно ль то было, и товарищи его, кои в росписи написаны, все ли тут были, и прежде его они пришли или после, или все они вместе пришли, и откуда пришли, и где они сошлись, и отчего у них сталось, и как кончилось, и в коем часе дня или ночи, и в какой хоромине, или на дворе, или в ином каком месте; и буде в хоромах, то в коем месте, в переднем ли углу, или у дверей, или у печи за столом, и сидя ли или стоя, и рано ль или поздно, на дворе ведренно ли в то время или ненастно было и после того случая, как разошлись, и кто из них прежде пошел от него или кто остался, или все вместе пошли, и сколько их было, и всех ли он знает иль и никого не знает?

И как кого Бог вразумит, надлежит в самую тонкость свидетелей допрашивать и все те дробные речи записывать именно, как кто о чем ни скажет, потому что в свидетельстве без меры много ложных свидетелей бывает, а на тонкостных расспросах мудрено ему ложь свою укрыть будет. И, допросив, отвести его в особое место, чтобы он ни с кем никакого слова не промолвил.

И потом другого свидетеля взяв, також де в тонкость допросить, и у того допросу никто бы посторонний не был, но токмо подьячий один, кой будет записывать. И буде грамоте кто умеет, то руку бы приложил, а буде кой не умеет, то печать бы свою приложил, чтобы после спорить не стал.

А буде каким случаем тот допрошенный свидетель промолвит с товарищами слово какое, ко лжи подтвердительное, то надлежит расспросить его уже и в застенке, чего ради такую речь им промолвил.

И сколько их свидетелей не будет, всех допрашивать таковым же образом, а буде не все свидетели придут, то никого из них не допрашивать, пока все налицо не будут.

И по таковому тонкостному допросу вся будет правда и неправда явна. И буде кои свидетели были б ложные, то как бы они ни ухищрялись, а в таковых допросах никаким образом ложного свидетельства утаить будет нельзя. При Данииле Пророке и два свидетеля не могли свою ложь сокрыть, и за то оба смерти преданы. А если где случится свидетелей человек пять-шесть, то хотя бы они все целый год твердили, как им сказать, то не могут неправого свидетельства сочинить, но всех их ложь явна будет.

А буде же в свидетельстве случится токмо один человек, то також де надлежит его сперва по приказному обыкновению подьячему допросить, потом по вышеписанному ж изъявлению взять его в контору и расспросить его таким же тонкостным допросом или и более того, как на тот час Бог вразумит судью, понеже в одном свидетеле многотрудно прямую правду сыскать. Однако допросив его, отдать под караул, ввести в контору того, кого он оправдывает, и расспросить его именно против свидетельского порядка без сбавления дробных вопросов, но еще и приложить тонкостнейших допрошений, дабы и в одном свидетеле можно было правду и неправду сыскать, и спросить его о том свидетеле, прежде ли соперника его пришел к нему или после, и, придя, в коем он месте сел или стоял, и от него вместе ли с тем соперником пошел вон, или прежде, или после?

И буде тот истец или ответчик в расспросе своем размолвится, то снова взять того свидетеля, и объявить ему размолвку, и пристрастить его гораздо, чтобы он сказал самую правду без пытки. И буде повинится, что был он научен на такое ложное свидетельство, то по вышеписанному ж вину разложить на обоих, кто его научил и на него, послушника лжи.

А буде теми допросами разрешить дело нельзя, то привести в контору, кого свидетель винит. И буде тот соперник, видя себе обличение прямое, повинится, то и конец делу. А буде же не повинится и скажет с клятвою, что свидетель на него свидетельствует ложно, и ради изыскания правды и его спросить тем же порядком в дробь, как они в то время случились с соперником оным, и свидетель тот как тут случился быть, при нем ли пришел, или до него тут был, и чтобы сказал всему тому делу начало и конец, и всему тому делу весь порядок, как что было.

И буде с третьим будет у него различие в порядке того случая, то снова взять в контору свидетеля и, применяясь к различным словам, спросить его обо всем снова иным уже порядком.

И буде сомнется в словах своих и явится в порядке том разность, то немедля и в застенок и спросить уже и с пристрастием и по розыску. Если явится, что он лжесвидетельствовал по дружбе иль по свойству, а не из найма, то, мнится мне, можно ему от смерти быть и свободным, а наказание весьма жестокое учинить, как о том уложено будет. А знак не токмо на руке, но и на лице положить такой, чтобы он всем людям знатен был, что он лжесвидетель, и никто б ему не верил.

И ради таковых допросов изыскательных надлежит судье приезжать после дневной трапезы, чтобы допрашивать всякими разными порядками, не торопясь, не так допрашивать, как здесь написано, но смотря по делу и по случаю и на самое дело глядя, а не наизусть, ибо, дела не видев, не можно о всем полно написать, здесь токмо означено для примера, каким порядком что чинить. И к тому применяясь, надлежит у Бога милости просить всякому судье, чтобы вразумил его, как ему правду сыскать и как неправду познать. И во время допроса не надлежит в судейскую палату излишних людей пускать, чтобы в допросах помешательства какого не чинили.

И когда истцов и ответчиков и свидетельские допросы кончатся и правда вся означится, то немедленно надлежит и решить его, чтобы, за тем делом волочась, люди Божьи не разорялись и напрасно не убыточились.

Буде же кои люди повинны будут смерти, то и их держать долго не надлежит, токмо для покаяния неделю или дней десять, дабы в те дни постились и молились и о грехах своих каялись.

А буде кои люди явятся богохульники, которые Тело Христово и Животворящую Его Кровь в скверну вменяют и ругающейся мерзостью запустения нарицают, то таковым не надлежит живу быть ни суток, но, из застенка вынув, и казнить их, потому что таковых сам Бог еще при Моисее повелел предавать смерти.

Осмотрись, старичок, и эту речь прекрати, нет греха, побеждающего Божие человеколюбие!

А буде кто из таковых хульников проситься будет на покаяние, верить тому не подобает, понеже нет таковым покаяния. Сам бо Господь Бог устами своими рек: «Ежели кто Духа Святого восхулит, не отпустится ему той грех ни в сей век, ни в будущий» (Матфея, глава 12, стих 31). А той богохульники явно Духа Святого восхулив, что действо Духа Святого хулят и силу его Божественную снижают и отъемлют, яко бы ныне Дух Святой ни в какое церковное действо не сходит и не действует.

Все бо богохульники последуют диаволу, како диавол, что ни речет, то все ложь, ни чем же разны и богохульники, что не скажут, то все ложь, как законы их ложны, так и слова их все лживы.

И буде вступятся за них духовного чина или мирского и будут просить, чтоб из таковых богохульников от смерти освободить, и буде поручатся в том, что он совершенно кается и хочет к православной древней вере приступить не ложно, то в поручной записи написать именно, что впредь ему богохульником не быть и людей Божьих из древней веры в новые свои разноверия не искушать, но и старых своих товарищей, отпадших от благочестия, обращать на истинную христианскую древнюю веру. И ежели кого увещает на покаяние, приводил бы в приказ к записке, а если отвращаться от своего заблуждения не будет, то он притворно покаялся, и за то поручителей его оштрафовать надлежит, а его в вечное заточение отослать или уже и казнить его.

А буде же кто по покаянии своем будет учить своему зловерию*, то уже отнюдь срока ему не давать и его жестокой смерти предать, а поручителей его оштрафовать с наказанием.

А разбойников, думается мне, больше трех пыток не для чего пытать, дабы во многих пытках не продолжилось их сидение. Вора и разбойника держать долго отнюдь не надобно, что доле он сидит, то боле от него пакости. И на кого вор в первом и в последнем застенке говорит согласно, то и, приведя его к плахе, снова спросить, правду ли на них сказал? И буде и при самой смерти то же скажет, то его казнить, а для взятия оговоренных людей послать и как прилично будет, так и розыскивать и после де его.

И ежели такой краткостный суд будет ворам и разбойникам, то им страшнее жестоких смертей будет, понеже кой разбойник ни попадется, то уже возврату ему не будет и как прежде долго жить не станет, что попал, то и пропал. А долгое сидение великая была им потачка, а и каторга им не великая угроза, потому что и с каторги уходят. А ежели через неделю смерть примет, то всякий вор и разбойник устрашен будет.

И когда приведут какого вора, а тут есть какой вор давний сиделец, то новоприводного отнюдь к нему сажать не надобно, не расспросив, но посадить его особливо, чтоб ни с кем он не виделся, а после и расспроса не весьма потворствовать надобно; потому что многие с привода всю правду сказывают и в убийстве винятся. А когда старые колодники подкрепят, то уже и станет с себя сговаривать, и с огня уже не будет виниться, и так иные и на свободу выходят.

Буде воры оговорят в товариществе своем жителей домовых, то в домах их во всех клетях переискать накрепко, нет ли какого платья или иной какой рухляди, коя ему не свойственна. И буде у кого явится доказательство воровства, то и без свидетельства будет он явен, а буде же никакой улики не сыщется, то соседей всех допросить накрепко, ведают ли за ним какое воровство, и чтобы сказали без утайки. И сказать тем соседям именно, буде о воровстве ведаете и не скажете, а потом обнаружится, что ведали, то какая смерть вору, такая и вам будет.

И если и ничего ближние соседи не скажут, однако спросить и дальних, и буде и дальние соседи скажут, что он добрый человек, то положа на руке его такой знак, что был он в оговоре и отпущен на свободу. А буде впредь иные воры оговаривать его будут, то надлежит уже его пытать.

А если посланный на поимку воров учинит ворам какую потачку и потачка его ежели явна будет, то, чаю, достоин будет смерти.

Мне мнится, если бы новоприводных воров после приказного расспроса, не медля ни часа, и в застенок бы, чтобы он не надумался, то он оторопеет и скажет правдивее, а когда надумается, то уже истинной правды не скажет. И ежели кой вор в приказном расспросе винился, а с пытки станет запираться, то надлежит его жестокими муками мучить, чтобы он сказал, кто его научил с себя сговаривать. И когда скажет научившего его, то, взяв того учителя, жесточайшими пытками пытать, чтобы он сказал то, чего ради он учил сговаривать с себя, и учинить ему наказание жесточайшее.

А которым ворам надлежит жизнь оставить, то тех просто отнюдь не отпускать, но учинив наказание уставленное, на обеих руках и на лице положить клейма, чтобы он был всем людям явен, в какой вине был. И буде впредь хотя мало приключится к такому ж делу, то уже конец ему известный.

И о сем судьям вельми надлежит заботиться, чтобы в тюрьмах колодников немного было, то бы добро, ежели бы и единого узника не было. Худая судьям похвала, что колодников много держат, но то самая честная похвала, чтобы ни одного колодника не было.

То судье прямая честь, когда бы не токмо колодников, но и челобитчиков в канцеляриях немного шаталось. Я не знаю, что в том за краса, что так в канцелярию челобитчиков натиснется, что до судьи и дойти не можно.

То бы добро, если бы пред судьею человека два-три иль пять, шесть стояло и то, коим дело есть, а кому дела нет, то бы, поклон отдав, да и шел бы вон, а челобитчикам бы не мешал, також де и судье в рассуждении препоны бы не делал.

По моему мнению, надлежит судьям так учинить, чтобы не то что перед ними, но и в подьяческих столах никто бы без дела не шатался.

И подьячим всем надлежит приказать с крепким подтверждением, чтобы челобитчиков отнюдь долго не волочили. И о сем всякий судья за подьячими смотрел бы прилежно, чтобы они без подлинного повеления ничего бы не делали. И буде кому надлежит выписку или иное какое дело делать, то всякий бы подьячий своему делу срок положил и челобитчику велел бы в положенный срок приходить к себе, а до срока отнюдь бы в приказе не шатался. И для верности давали бы подьячие челобитчикам рукописные ярлыки и в тех ярлыках писали бы именно, к коему числу его дело он изготовит. И будет на тот срок он не сделает и челобитчик придет пред судьей с срочным ярлыком, и по тому ярлыку судье надлежит призвать подьячего и спросить, чего ради он того дела по слову своему не сделал? И буде какое принесет о себе оправдание явное и приличное, а не самовольное промедление, и тому надлежит дать срок. И буде и к тому сроку не сделает, то уже надлежит ему дать наказание и со штрафом.

И ежели в коей канцелярии тако устроено будет, то в том приказе никогда людей много шататься не будет. А челобитчики вместо излишней волокиты будут управляться -купецкие люди за купечеством, а мастеровые за рукоделием своим, и от того в народе пополнение будет.

А гостинцев у истцов и у ответчиков отнюдь принимать не надлежит, понеже мзда заслепляет и мудрому очи. Уже бо кто у кого примет подарки, то всячески ему будет способствовать, а на другого посягать, и то дело уже никогда право и здраво рассужено не будет, но всячески будет на одну сторону криво. И того ради отнюдь почести ни малые судье принимать не подобает, дабы в неправом рассуждении пред Богом и царем не согрешить.

А кто пред судьей придет и будет стоять молча, и такого человека надлежит судье самому спросить таким гласом, какова ради дела стоит. И когда скажет он о деле своем, то надлежит дело его более докучливого справить, потому что многие люди бывают самые смирные и застенчивые и, хотя и самая кровная нужда, помощника ему нет, а сам подокучивать не смеет. И того ради всячески ему помогать, и буде его есть правота, то и наипаче подать ему руку помощи, понеже таковых бессловесных многословные ябедники вельми обижают и многоречием своим и правду их заминают. А буде кто бедный человек и на пути на кого-либо побьет челом об обиде своей, а дело его невеликое, ценою ниже рубля, то буде можно, то тут бы его и решил, а в приказ бы не волочить его.

В канцелярии ж когда случится дел каковых слушать, то надлежит слушать не одними ушами, но и самым умом, також де и товарищи бы все слушали с прилежным вниманием. И во время слушания ни с каковым делом побочным не надлежит припускать к себе и ни с кем ни о чем не разговаривать, дабы от прилежного внимания ума судейского не отводили. Так надобно рассмотрительно судить, чтобы никакой судья после того вершенья не мог перерешить. Наипаче же того подобает страшиться, дабы Бог того суда пересуживать не стал, а за неправое суждение не отослал бы в вечное мучение.

И когда все то дело прочтут, то главному судье ни какую сторону обвинять не надобно, но токмо что и уразумел, то держать в мысли своей. И когда товарищи мнения свои подпишут, то, рассмотрев их мнения, и свое объявить.

И если мнения их с его мнением согласны, то прочесть подьяческие приговоры, и буде и подьяческие оговоры сходны ж, то нечего много и рассуждать, но так его и вершить.

А буде же во приговорах чьих разность явится, то надлежит наипаче потолковать и хотя и в другой ряд прочесть и разногласие разобрать, не торопясь, и кои приговоры правее явятся, то, изучив гораздо, вершить.

И в решении вначале бы подьячие приговор закрепили, а потом товарищи судейские, а после всех главный бы судья закрепил, чтобы уже ни прибавить, ни убавить было невозможно.

А буде же кое дело спорно и к рассуждению не пригодно, то надлежит подлинное дело отдать в другой стол, который на то устроенный — и подьячие б в нем сидели самые свидетельствованные и ко всяким делам разумные. И велеть судье сделать из подлинного дела перечень и, по перечню разобрав, сделать выписку полную, а другую перечневую, и под выпискою подписать ему свое мнение. И если и по той выписке разобрать будет не можно, то хотя и отказано в древних указах, чтобы по окончании суда в пополнение ни челобитен, ни доношений принимать не велено, а мне думается, не то что челобитен не принимать, но и неволею брать у них изъяснительные сказки, дабы незамедленно можно было решить их дело, или пополнительные челобитные или и снова суд дать, дабы можно без погрешения его вершить.

А буде кой подьячий подпишет мнение свое не право, станет правого винить, а виноватого оправдывать или какую фальшь сочинять, правому иль к вине или виноватому к оправданию, то надлежит тонкостнее у него выспросить и с товарищами своими прилежно рассмотреть и уразуметь. И буде означится его неправость и коварство, то такового надлежит и в застенке расспросить, чего ради так он делал.

А буде же объявил он самую правду, то надлежит ему жалованья прибавить и честью его при иных повысить, понеже чего судьи разобрать не могли, а он разобрал и ясно показал самую правду.

А если какой истец или ответчик станет судейское решение оспаривать, а оправдание себе не сыщет, то на нем за неправый спор пошлины и проести* вдвое взыскать.

А если и после второго решения станет спорить, то взять уже на нем пошлины и проести вчетверо, а судьям взыскать на нем бесчестье.

Я по своему мнению судное дело и управление судейское вельми поставляю высоко, более всех художеств, на свете сущих. И того ради никакому человеку, не токмо малосмысленному, но и самому разумному, не подобает судейства или начальства искать, но всячески от него отвергаться, понеже весьма тяжело оно.

Не великое дело, кажется, что из городов в уезды посылают солдат по дворян и по иных всяких чинов людей, а дела настоящего хотя и на алтын нет, а за кем пошлют, то самое меньшее, что рубля два-три убытку сделают, а иному рублей и десять учинят убытку и тем людей Божьих вельми убытчат.

Хотя малая какая справка приказная, то не хотят подождать до иного времени, но как надумают, так и посылают бессрочно. А того отнюдь не чинят, чтоб послать о взятии письменного ведения или чтобы взять письменный ответ, но только то у приказных людей вытвержено, чтобы волочить со всякой отповедью в город. И хотя кто живет от города верстах в сотне-другой, то и тут рубля два-три убытку будет, а в распутную пору то будет рублей пять-шесть траты, а кто сот в пяти-шести случится, то и десятью рублями вряд ли управится. А приказные люди людских убытков не исчисляют, они только свою тягость исчисляют, а людская ни во что, а если в рабочую пору пришлют, то и без хлеба оставят.

И от таковых посылок вельми много пакости людям чинится, а судьи о сем попечении нималого не имеют, чтобы им людей государевых в чем поберечь и до убытка какова не допустить.

А кто хочет истинно Его И. В. порадеть, то людей его более себя должен беречь, чтоб во убожество не приходили и того ради нималого бы убытку им не чинили. Всякому судье надобно недреманно смотреть за всеми и непрестанно то и смекать, какую бы правду прямую учинить и чтоб никого не озлобить и не разорить. Истинно, не имеют нималого попечения, чтобы в чем людей от убытку поберечь.

А и сие здраво ли господа судьи рассуждают, когда из Санкт-Петербурга из губернской канцелярии годы по три, по четыре присылки были жестокие за новгородскими служителями, кои были в бурмистрах и в целовальниках у денежных сборов, чтобы ехали к отчету.42 И ездили года по три и по четыре и больше, а приехав, да там поживут недель десяток и денег десятка по два-три всякий ссорит, да и назад. И кой лет пять-шесть ездил, то я ведаю, что рублей по сотне проездил кроме гостинцев, а с гостинцами будет и по другой сотне. И оттого людям чинится великое разоренье и народное оскудение. Ежели считать, то зачем откладывать из года в год, а если не считать, то и волочить не за чем.

А на что бы того лучше, что в коем городе кто служил, то там бы их и считать. И считать бы не десять лет спустя, но приняв казну да приходные и расходные книги, да и считали бы тутошние судьи безотложно, то бы всякому служителю легко было служить и отчитаться нетрудно, потому что всякое дело из памяти еще не вышло. А десять лет спустя я не знаю, какой счет правый будет, только приказным людям пожива. А в скором отчете и разорения бы нималого служителем не было и, отслужа, всякий бы за свой промысел принялся, и от такова управления никогда бы во всеконечное убожество купецкие люди не приходили б.

В немецких землях вельми людей берегут, а наипаче купецких, и того ради у них купецкие люди и богаты зело. А наши судьи нимало людей не берегут и тем небрежением все царство в скудость приводят, ибо в коем царстве люди богаты, то и царство то богато, а в коем царстве будут люди убоги, то и царству тому не можно слыть богатым. Я сего не могу понять, что то у наших судей за разум, что ничего впрок государству не прочат, только прочат имение себе, и то на час, а царству так они прочат, что оно за то многие тысячи рублей теряет. Буде по какой причине возьмут пожитки чьи на государя, то взяв властно, что в огонь бросят, ибо, взяв, положа их в палату, да держат взаперти год или больше, да станут ценить, то какая шуба соболья была рублей сот в пять, аж вынут гной один, что и пяти рублей не стоит. И если бы о сем предел положить такой, что у кого под судом тако учинят, то сгноенные пожитки взыскать с тех начальников, кои то учинят, то стали бы беречь и нехотя. И таковым их управлением те пожитки с сего света губят напрасно в невозвратную погибель.

А надобно судьям вельми того смотреть, чтобы ничто ничье нигде даром не пропадало, понеже все, что есть в народе богатства, -богатство царственное, подобно и оскудение народное — оскудение царственное.

Я и сего не могу разуметь, чего ради бурмистров и иных сборщиков весьма беспокоят и недочеты безвременно правят. Если какой человек каким недоразумением несколько казны утратил или и на свою потребу взял и при отчете в платеже денег не достанет, то, мне кажется, надлежит у него взять сказку, как он те деньги заплатит. И буде скажет, что вскоре заплатит, то и добро так, а буде скажет, в год или в два или в три, то безвременно разорять его не надобно, но взять на нем на те деньги по указу процент.

И оттого великому государю пополнение интереса, а люди будут целы и промыслов своих не утратят. А безвременные правежи яко крестьянам, тако и купечеству явное разорение и царству истощение, а не собрание.

Царские собрания не истощатся, ежели и не круто будут собираться, всячески своя часть наполняется, а крутое собрание не собрание, но разорение. И буде на ком и недочет какой явится, то только для известия надлежит писать в коллегию, чтоб там явно было, на ком что останется недочетной казны.

И от такова порядка казне великого государя будет великое пополнение и царственное украшение, понеже никто разорен не будет и в нищету пригнан не будет же и дом его цел будет. А по прежнему уставу за доимку* двор и пожитки отберут, да оценив в пол или в треть или и в десятую долю, да и продадут и тако совсем его и разорят.

А по новосостоявшемуся Его И. В. указу на те доимочные деньги на всякий год на сто рублей придет прибыли по десяти рублей. И тако казна великого государя будет цела и с приплодом, а люди все будут целы и ничем невредимы. И кои люди держат на откупах кабаки или что иное и хотя и срок придет платежа, то ни по него, ни по поручителям посылать отнюдь не надобно, потому что в том излишнем задержании умножаться будет царский интерес. А посылками судьи промышленникам чинят великие убытки, а и царскому величеству не прибыль чинят, но токмо препятствие его величества интереса.

Сего судьям вельми прилежно надлежит смотреть, буде дело важное и вельми нужное, а буде и важное, да к скорости не нужное, то можно ему и отсрочить. Во всяком деле надобно смекать, чтобы ему, великому государю, прибыток был, а напрасно б ничто не пропадало.

А ежели кто захочет сколько много на промысел денег, то по требованию надлежит и из казны дать, только того смотреть, чтоб можно ему верить, и на такую дачу учинить особливую книгу.

А у крепостных дел на иманцев* из царской казны денег или каких товаров или в подрядных делах, по моему мнению, отнюдь записей брать не надлежит, но в заведенной для того книге надлежит иманцу расписаться, а под его рукою подписались бы поручители и свидетели по обычаю.

А царю брать на своих природных рабов записи, вельми несообразно и чести царской неприлично. Записи писать надлежит народу между собою того ради, буде против записи кто не устоит, то по записям друг на друга бьют челом и ищут судом.

А царю несообразно на людях своих судом искать, но если кто винен будет, то все может имение его взять, и не токмо имение, но и смерть и жизнь в руке его есть. И того ради отнюдь не надлежит царю людей своих записями крепостными крепить, только бы руки он приложил, то и крепость на него.

И если у кого взятие будет из казны рублей тысяч на десять или и на сто тысяч, то надлежит во устроенной на то книге расписаться. И буде он человек не весьма богатый, то и поручители тут же бы подписались, а свидетелям подписываться не надобно, поскольку судья закрепит. И ежели тако устроено будет, то во взятии великое поспешение будет, ибо коего дня понадобится, того дня и совершится.

А в купеческом деле не весьма потребно во взятии товаров писать у крепостных дел крепости, понеже в писании крепостей великое чинится замедление. На что того лучше, что не токмо у иноземцев христианской веры, но и у басурман в турецкой земле, не то что во ста рублях, но и в десяти тысячах и более не пишут записей по нашему на целых листах, но токмо распишется иманец, да тому и верят, и вместо нашего листа напишет строки две или три. А у нас, пока неправда не искоренится, то для верности надлежит под иманцовою рукою поручителям подписываться и со свидетелями, то и меж купечеством в один день сделка бы заключалась, и купечеству великая бы польза была. А у крепостных дел чинится великая волокита и торгу остановка и излишняя трата.

Мне думается, более всякого дела надлежит стараться о правом суде, и, ежели правосудие у нас уставится, то все люди будут бояться неправды. Всему добру основание праведный и нелицеприятный суд, тогда и собрание царской казны будет сугубое. И того ради надлежит сочинить правосудную книгу с подлинным рассуждением на всякие дела.

А буде не сочинить на решенье всяких дел нового изложения, то и правому суду быть невозможно, понеже у всякого судьи свой ум и как кому понравится, так и судит, а надобно так его устроить, чтобы и не весьма разумный судья мог право судить.

И правосудного ради устава надлежит древнего суда Уложение и новоуставные гражданские и военные, печатные и письменные, новосостоящиеся и древние указные статьи собрать и по приказам из прежних решенных дел выписать такие приговоры, на которые дела ни в Уложении, ни в новоуказных статьях решения не положено. И к таковым решениям применяясь, надлежит учинить пункты новые, дабы впредь такие дела не наизусть вершить и в Сенат бы не взносить, но на всякие б дела были указные статьи ясные с совершенным расположением.

И к тем русским рассуждениям, прежним и нынешним, приложить и из немецких судебников, и кои статьи и из иноземских уставов будут к нашему правлению пригодны, то те статьи и взять и присовокупить к нашему судебнику.

И лучшего ради исправления надлежит и турецкий судебник перевести на славянский язык и прочие их судебные и гражданского устава порядки управительные переписать, и кои пригодны нам, то бы той и от них принять.

Слышно бо о них, яко всякое правление расположено у них ясно и праведно, паче немецкого правления, и того ради и дела у них скоро и право решают, и бумаги по нашему много не тратят, а и хлеба напрасно не теряют, а наипаче купечество праведно хранят.

И к сочинению той судебной книги избрать человека два или три из духовного чина самых разумных и ученых людей и в Божественном Писании искусных, також де и от гражданства, кои в судебных и во иных правительных делах искусны, от высокого чина, кои не горды и ко всяким людям снисходительны, и от низких чинов, кои не высокомерные, и от приказных людей, кои в делах разумны, и от дворянства, кои разумны и правдолюбивы, и от купечества, кои во всяких делах перебывались, и от солдат, кои смышлены и в службах и в нуждах натерпелись и правдолюбивые, и из людей боярских, которые за делами ходят, и из фискалов. А мнится мне, не худо бы выбрать и из крестьян, кои в старостах и в сотских бывали и во всяких нуждах перебывались и в разуме смышленые. Я видал, что и в мордве разумные люди есть, то как во крестьянах не быть людям разумным?

И написав той новосочиненные пункты, всем народом освидетельствовать самым вольным голосом, а не под принуждением, дабы в том изложении как высокородным, так и низкородным и как богатым, так и убогим и как высокочинцам, так и низкочинцам и самым земледельцам обид бы и утеснения от недознания какого-либо их бытия в том новоисправном изложении не было.

И написав с совершенным общесоветием, предложить Его И. В., да рассмотрит его умная острота. И какие статьи Его В-ву угодны, то те тако и да будут, а какие непотребны, те да извергнутся или исправить по пристоинству надлежащему. И сие мое речение многие сочтут, якобы я Его И. В. самодержавную власть народосоветием снижаю. Я же не снижая Его В-ва самодержавия, но ради самой истинной правды, дабы всякий человек осмотрел в своей бытности*, нет ли кому в тех новоизложенных статьях каких непотребных противностей, что правости противны. И ежели кто узрит какую неправостную статью, то бы без всякого сомнения написал бы, что в ней неправости, и, ничего не опасаясь, подал бы ко исправлению той книги, понеже всяк рану свою в себе лучше чует, нежели во ином ком. И того ради надобно всяким людям свои бытности предусмотреть, покуда книга не совершится, и когда она совершится, то уже никто не может помочь. Ибо того ради и дана свободность, дабы после не жаловались на сочинителей той новосочиненной книги, то того ради надлежит ее вольным голосом освидетельствовать, дабы всякая статья ни от кого порочна не была, но всяк бы себя предостерег и чтобы впредь никому спорить было не можно, но во веки веков было бы оно нерушимо.

Правосудное установление самое есть дело великое, и надлежит его так осмотрительно состроить, чтобы оно ни от какова чина незыблемо было. И того ради без многосоветия и без вольного голоса никоим образом невозможно, понеже Бог никому во всяком деле одному совершенного разумения не дал, но разделил в малые дробинки, каждому по силе его, одному дал много, другому ж меньше. Однако нет такова человека, которому бы не дал Бог ничего, и что дал Бог знать маломысленному, того не дал знать многомысленному. И того ради и самому премудрому человеку не надлежит гордиться и умом своим возноситься и малосмысленных ничтожить не надлежит, но и их в совет призывать надобно, понеже маломысленными людьми часто Бог говорит, того ради и тем более ничтожить их душе вредительно.

И того ради во установление правосудия вельми пристойно исследовать многонародным советом. И ежели и с самым многотрудным многосоветием учинена она будет, однако вскоре печатать ее не надлежит, но сначала попробовать на делах и, буде никакой вредности в правлении том не будет, то быть ему так, а буде в какой статье явится какая неисправность, то о ней надлежит порассудить и поправить ее. И того ради не худо бы года два-три посудить по письменным или по печатным маленьким тетрадкам, и покуда та новосочиненная книга строится, многие бы статьи и опробывались.

И если и иное какое дело с таковым смирением нисходительным будет строиться, то сам Бог при таковом деле будет и помощь свою ко исправлению подаст, понеже всегда Бог со смиренным пребывает, а от гордых и высокоумных отвращается.

А правосудное дело — самое святое и богоугодное, и того ради всячески надлежит позаботиться, дабы суд царев был яко Божий. Как Бог всем нам судья есть праведный и на суде его нет лицеприятия, тако и на царевом суде не следует быть лицеприятию. Бог есть правосудец, того ради и в человеках требует правого суда. И я о правосудии тако мню, еще царю не тако полезен пост и молитва, яко правосудие.

И ежели Его И. В. укажет правосудное изложение, избрав из старого Уложения и из иных многих примеров, сочинить новое и пространное по своему природному глубокоумию и по данной ему от Бога благодати, благоволит и моего малосмыслия объявленные дела рассмотреть, и ежели кои угодны явятся, приняты будут, то по пробе, ежели оно для многих разных дел не вредно будет, то напечатать его великое множество, дабы не токмо в городах, но и в селах без того бы судебника не было, чтобы всяк его читал и волю Его И. В. ведал и ничего бы противно Его В-ва воле не делал и от всяких неправых дел отдалялся бы.

И впереди той книги надлежит сделать всем делам изъявление и разобрав их по азбуке и по чину дел разноличных, чтобы всякий человек без труда на всякое дело указ и совершенное решение мог во едину минуту обрести. А ежели суду и всякому правлению, како его править, совершенного основания письменного не учинить и в том правлении самые неподвижные твердости не устроить, то сколько о правом суде не стараться, а правосудия прямого уставить будет невозможно.

А и основание положа, мнится мне, надлежит утвердить его жестоким указом и недвижимым. Ежели кто великородный или худородный высшего суда или и нижнего в коем городе или в уезде главный комиссар или подчиненный или иной какой правитель или посыльщик, наипаче же ежели сыщик или фискал, не согласно с тем новым изложением станет что чинить своим вымыслом и хотя малую статью нарушит, то казнить его неотложно, как о том уложено будет.

И ради самой твердости надлежит судьям и просьбы ни от каковых лиц не принимать, дабы правосудию ни малого нарушения не было. И ежели кто и вельми заслужил и понадеясь на заслуги, по прежнему обыкновению учинит какую кому обиду, хотя и самому мизерному человеку, то и тому суд был бы неотменен и за вину чинить указ неизменный по изложению, чему он подпадает, а заслуг его в зачисление вины его не зачислять, чтоб тот правосудный устав ненарушим был.

А если кой человек нехитростно вине какой подпадает и от надлежащего наказания или казни хотя надлежит послабить ему, то таковому на руке наложить знак, да если снова в таковой же вине явится, то уже без всякого милосердия учинить ему указ, надлежащий неизменно.

И ежели в таковой твердости неподвижно правосудие годов пять-шесть постоит неизменно без нарушения, то все, яко малочинцы и худородные, так и великочинцы и великородные и заслуженные люди, будут устрашены и не токмо по-прежнему обиды чинить, но и от неправд будут остерегаться и со всяким тщанием будут делать правду.

И ради самой твердости в судах и во всяком правлении, чтобы от правосудия ни много ни мало судьи не колебались, надлежит учинить особливую канцелярию, в которой бы правитель был самый ближний и верный царю. Чтобы он был око царево, верное око, и чтобы над всеми судьями и правителями был вышний и за всякими бы правителями смотрел властно и никого бы он, кроме Бога да Его И. В., не боялся.

И к той канцелярии приход бы был самый свободный, а и сам бы тот правитель был прост и ко всяким бы людям был доступен и не тяжел бы он был. Ежели и не во все дни, однако, улуча время, по коллегиям ходил бы и смотрел, каково кто дело свое управляет и нет ли каковой в делах неисправности и нет ли каких на них жалобщиков.

Також де, обходя судебные места, и челобитчиков бы спрашивал, не чинят ли кому какую обиду и излишней волокиты и не осудили ль кого не сообразно с данным им изложением и не взял ли какой судья или подьячий излишней взятки?

И у всех коллегий и канцелярий прибить печатные листы со изъявлением таким: буде судья или подьячий какую учинит в деле неправду, то приходили бы в ту канцелярию и всякому лицу будет там управа.

Також де, буде кто из сильных лиц изобидит кого убогого иль судья гражданский иль военный офицер чем солдата иль драгуна изобидит, а он суда на него не сыщет, то тут бы изобиженный искал обороны.

А буде кой судья или комиссар или фискал неправду какую сделает, какую гибель царской казне похищением или небрежением, и ежели кто о том подлинно уведомится, то доносил бы в той канцелярии, не страшась и никого не опасаясь, и на господина своего или на командира, хотя и сильного, потому что уже выдачи из той надзирательной канцелярии не будет. Только бы верно доношение было и доносили бы не догадками своими или мнением своим, но усмотрев самое дело, и за такое доношение доносители великим жалованьем пожалованы будут.

А судьям и всем приказным людям государево жалованье денежное и хлебное надлежит отставить, чтобы в том жалованье казна великого государя напрасно не тратилась. Я чаю, что судьям и приказным людям на всякий год тысяч десятка по два-три исходит, а пропадает казна даром, ни за одну деньгу исчезает, потому что они не много делают даром, а если бы и даром делали, то что в том великому государю прибыли?

Мне мнится, лучше учинить, пропитания ради, главным судьям и приказным людям оклад с дел, по чему с какова дела брать за работу, и уложить именно, по чему брать с рубля с виноватого и по чему с рубля брать с правого и по чему брать с рубля в приеме денег в казну и по чему с раздачи жалованной и по чему с купецких и подрядных дел и по чему с каковой выписки или с указа какова иль с грамоты, иль с памяти. И так надобно установить, чтоб ни самого малого дела не обойти, чтобы никакого дела даром не делали и брали б самое праведное по расположению.

И по такому новоизложенному уставу давать все будут охотно, а и приказные люди будут дела делать охотнее и волочить уже не будут, потому что если сделает во установленное время, то примет себе мзду против указа полную, а буде ко установленному числу не сделает, то возьмет половину, а буде же гораздо заволочет, то и всей своей лишится мзды. И того ради всякий подьячий будет с поспешением делать, а и челобитчикам будет весьма полезно.

И тако надобно расположить, чтобы от рублевого дела даже и до многотысячного всяким разным делам учинить указ определенный и чтобы всякий человек по своей работе оплату брал, а сверх указного числа отнюдь бы ни единой деньги не брали.

А буде кто сверх указного числа лишку, хотя малое что возьмет, то взять на нем штраф, за всякую излишнюю копейку по рублю. А кто даст сверх указного числа излишнее, то и на нем по рублю ж за излишнюю копейку брать штраф.

И ежели тако устроится, то в приказной работе никому обиды не будет, яко истцу, тако и ответчику и всякому челобитчику известно будет, что от чего кому дать. И такова ради устава и волокиты никакому делу чинить не будут, но всякий для себя поспешать будет. Однако ради лучшего исправления надлежит расположение учинить и делам всяким, буде кто одноденное дело проволочит три дня, то дать ему против указной дачи половину, а буде же одноденное дело проволочит неделю, то лишен будет всего своего взятия за труды, а буде проволочит две недели, то чинить ему наказание неотложное. А о больших делах, которых не можно меньше недели сделать, а он проволочит две недели, то також де дать ему половину, а буде проволочит недели четыре, то лишен будет всего своего труда, а буде проволочит недель шесть, то нещадно бить его батогами. И всяким делам чинить расчет по величеству дела и по количеству дней.

И ради достоверного свидетельства брать челобитчикам у подьячих ярлыки, записав, в коем числе взял от протокола челобитную или иное что и к какому числу обещался сделать. И буде к тому сроку не сделает, то по тому и указ чинить, буде к сроку сделал, то взять ему за работу по указу сполна, а буде за срок проволочил такое ж число, то взять половину, а буде за сроком вдвое того проволочит, то ничего ему за работу не давать, а за большую волокиту наказание чинить неотложное.

А о сем всем судьям и приказным людям задать страх великий и жестокий, чтоб никто сверх указного числа ни от какова дела сверх работных указных денег никаких гостинцев не принимал бы.

А ежели запрещения о излишнем взятии и даянии не учинить, то указного числа взятие ни во что им будет и будут брать паче прежнего, також де как ныне у крепостных дел за гривенное дело берут по полтине и больше.

И того ради и у крепостных дел надлежит учинить такое ж расположение, по чему с каковой крепости брать за работу, а в казну с крепостей брать токмо пошлины, а письменные деньги отставить, а брать по указу писцу и надсмотрщику за свои труды самим, по чему кому надлежит. И буде того ж дня напишет, коего взял, то взять ему полную плату, а буде в двои сутки напишет, то взять половину, а буде в трое сутки напишет, то уже не брать за работу ничего, отдавать те крепости без платы. А буде кто в трои сутки написав, да возьмет за работу, хотя и не сполна, взять на нем штраф вторичный.

И не токмо крепостные, но и приказные и всякие письма писали бы строк по пятидесяти и больше на странице. Сие вельми дивно, что во всем свете пишут мелким письмом, а на нас все окрестные государства бумаги напасти не могут. А ежели кажется дело сие и невелико, что бумаги беречь, а, по моему мнению, оно не весьма мало, потому что от крупного письма и от небрежения рублей тысяч по десятку ни за одну деньгу из царства пропадает. У немцев хотя и дома она делается, а и жители тамошние богатее нас, однако бумагу вельми берегут. Они не токмо бумагу, но и всякую вещь берегут, и для того они и богаты, что умеют бережно жить.

А и мы пока сами себя не осмотрим и всякие вещи не токмо из иного царства принесенные, но хотя и домашние вещи беречь не станем, то никогда богаты не будем.

И ради подкрепления от излишних дач приказным людям и о излишних тратах писчей бумаги, напечатать листы и у всех коллегий и у 10 канцелярий те листы прибить, дабы все люди прочитали и никаких бы излишних трат ни себе, ни людям не делали. Пчела — муха весьма не велика и собирает она мед не корчагами, но самыми малыми крупицами, однако множество их собирают многие тысячи пудов. Тако и собирание богатства царственного: ежели все люди будут жить бережно и ничего напрасно тратить не будут, но всякие вещи будут от погибели хранить, то тое царство может весьма обогатиться.

А буде кто покусится взять излишнее в другой ряд, то и штраф на нем взять сугубый: за рубль по двести рублей, наказание на козле*, а за третью вину либо смерть, либо в вечную работу к рудокопным делам.

А ежели кой судья и не за взятку, но по дружбе или по чьей просьбе учинит не по новоизложенному уставу, то без всякого милосердия учинить ему определенный указ, как о том уложено будет.

А ежели кто и за взятку нарушит тот новоизданный устав, то, мнится мне, надлежит и дом его совсем разорить и на несколько лет сотворить его пуст и прибить на том доме письмо со изъявлением вины, что за нарушение правосудного изложения господину того дома учинен указ, а дом его оставлен пуст и живущего в нем нет, но токмо мыши и нетопыри* да обитают в нем. И таковое штрафование будет в роды родов памятно.

А ежели судей малых и великих не казнить и великими штрафами их не штрафовать, то, и правое изложение учинив, правды и правого суда уставить будет невозможно.

А ежели ради установления правды правителей судебных и много падет, быть уже так. А без урону, я не чаю, установиться правде, а право сказать, и невозможно правому суду уставиться, ежели сотня-другая судей не падет, понеже у нас в Руси неправда вельми застарела.

А не таким страхом не чаю я того злого коренья истребить. Потому что если какая и земля сильно покроется дерном, то до тех пор, пока тот дерн огнем не выжгут, то не можно на ней пшеницы сеять, тако и в народе злую застарелость злом надлежит и истреблять. А ежели не тако, то, по моему мнению, не токмо в судах, но во всяком правлении правды не будет.

И ежели великородных судей поберечь от жестоких казней, то лучше изначала ради уставления правды в судьи посадить из низких чинов, а паче из приказных людей, кои в делах искусны и страх Божий в себе имеют. И с ними посадить, где пристойно, и из военного чина, кои от службы отставлены, и из купечества, в которых острота умная есть. И за таковых низкородных, хотя кто и погрешит, стоять за них и упрашивать никто не будет, да и сами они паче высокородных бояться будут. А высокородные на уложенные уставы мало смотрят, но как кто восхочет, так и делать будет по своей природной пыхе*.

И тем низкородным судьям надлежит дать такое величество, чтобы они никаких лиц не боялись, кроме Бога да царя, и делали б все свои дела по новосочиненному Его И. В. указу неизменно, а от своего ума не мудрствовали бы и ни на единую черту сверх указа не прибавляли бы, ни убавляли. И ежели что потребное усмотрит кто, то доносили бы до Его Ц. В., пока то новое изложение еще не напечатано.

А буде из приказных людей в судьи выбрать некого, то бы из дворян мелких, кои остроумны и в делах искусны и боящиеся Бога. А за нарушение новоизложенного указа известную и неотложную им смерть объявить, дабы они судили, а о смерти своей помнили.

И таковым порядком, если Бог нас призрит и помощь свою ниспошлет, то можно правосудию устроиться и у нас в Руси. Нам сие вельми зазорно, что не то что у иноземцев, свойственных христианству, но и у басурман суд чинят праведен, а у нас вера святая, благочестивая и на весь свет славная, а судная расправа никуда не годная и какие указы и. в. ни состоятся, все ни во что обращаются, но всяк по своему обычаю делает.

И пока истинное правосудие у нас в Руси не устроится и всесовершенно не укоренится оно, то из-за несправедливого притеснения никакими мерами богатыми нам, яко и в прочих землях, невозможно быть. Також де и славы доброй нам не нажить, понеже все пакости и непостоянство в нас чинятся от неправого суда и от нездравого рассуждения и от нерассмотрительного правления.

И разбоев и иного воровства множество чинится и всякие обиды происходят в людях не от чего иного, токмо от неправого суда. И крестьяне, оставив свои дома, бегут от неправды, и российская земля во многих местах запустела, а все от неправды и от нездравого рассуждения, и какие гибели ни чинятся, а все от неправды.

И самой правды и здравого рассуждения ни милостью, ни суровостью, ни изменниками судьями, ни иными каковыми вымыслами, мне мнится, учинить невозможно, ежели прежде не сочинить всяким великим и малым делам расположения недвижимого, понеже древние уставы все обветшали и от неправых судей все исказились.

И ежели Бог на дело сие милостиво призрит и помощь свою святую ниспошлет и что ни случается в мире дел, на все той если будут положены решения подлинные, новоисправные и каждому делу собственное решение, то и немудрый судья может здраво судить. А без основательного изложения ничему полезному и к правде склонному быть невозможно.

Как здания высокого без твердого основания не утвердить, так и правды совершенной без основательного изложения никоими мерами уставить невозможно, понеже в нас неправда вельми твердо вкоренилась. Кто кого может, тот того и давит, а кои люди ядовитые, то маломочных и вконец разоряют, а судьи сильняков и ябедников ежели и видят, что напрасно нападают, а воспретить не смеют. И того ради вельми трудно правду установить и не токмо всем правду творить, но чаю, что и изложение правое трудно сочинять, понеже сильные люди, кои привыкли обижать, не положатся на силу, но всячески будут мешать, дабы не весьма им от правого суда поврежденными быть. И того ради всячески будут стремиться, дабы им по-прежнему можно было убогих и маломочных обижать и разорять.

И ежели обманщики правосудию явятся прежде начинания правосудного, то всячески надлежит их не допускать, дабы начинанию правды препинания ни малого не чинили.

А ради совершенной правды никоим образом, древних уставов не изменив, самого правосудия насадить и утвердить невозможно. В правителях ибо вельми трудна вещь, чтобы их от неправды отвратить и правду в них насадить, понеже неправда в них вельми вкоренилась и застарела. И от мала даже и до велика все стали быть склоны, эти ко взяткам, те же, боязни сильных лиц иные же боязни ябедников, а иные того боясь, что ежели впредь приимет тот власть таковую ж, каковую он имеет, и чтоб тогда також де б ему послабил. И того ради всякие дела государевы и неспоры и сыски неправые и указы Его И. В. недействительны, ибо все правители дворянского чина своей братии знатной угождают, а власть имеют и дерзновение токмо над самыми маломочными людьми, а нарочитым дворянам не смеют и слова воспретительного произнести, но как кому что угодно, так то и чинят, и за тем всякие дела и неисправны суть.

Сколько послано указов во все города о недорослях и о молодых дворянских детях, и ежели коего дворянина поименно указано выслать, то и того нескоро вышлют, но по старому Уложению после третьего указа, ежели ничем избежать не могут, то уже вышлют. И в таковом ослушании и указов ц. в-ва презрении иные дворяне уже состарились, в деревнях живучи, а на службе одною ногою не бывали.

И, мне мнится, сие вельми странно, чтобы царского указа ослушаться, и в Уложении напечатано, что третьего указа дожидаться, сие учинено самая потачка плутам и Ц. В-ва презирателям. Но ныне надлежит так учинить: буде по первому указу зазывному не поедет кто, то другую позывку чинить со штрафом, сколько иска, столько и штрафа взять на нем, а челобитчику с другой позывки числить издержки по указу.

А буде по кого послан будет с указом его и. в. солдат или иной какой посылыцик, а он укроется или отобьется или с дороги уйдет, то и по первой посылке винить и штрафовать, и истцу издержки числить с того времени и иск весь без суда и без очной ставки взыскать, то от такова указа и от первого ноги задрожат и опрометью побежит к ответу и по-прежнему не станут третьей присылки ждать.

Тем прежним указом так дворяне избалованы: в Устрицком стане есть дворянин Федор Мокеев сын Пустошкин, уже состарился, а на службе ни на какой и одною ногою не бывал, и какие посылки жестокие по него ни бывали, никто взять его не мог, кого дарами задобрить не может, то притворит себе тяжкую болезнь или возложит на себя юродство и возгри* по бороде попустит. И за таким его пронырством иные и с дороги отпускали, а когда из глаз у посыльщиков выедет, то и юродство свое отложит и, домой приехав, яко лев рыкает. И хотя никакой службы великому государю, кроме нерадения, не показал, а соседи все его боятся.

Детей у него четыре сына выращены и меньшому есть лет семнадцать, а по 719 год никто их в службу выслать не мог, а в том 719-м году, не знаю по какому случаю, двух его сынов записали в службу, однако все записанные и незаписанные большую половину дома живут, а каким способом живут, того я не могу сказать.

И не сей токмо Пустошкин, но многое множество дворян век свой проживают. В Алексинском уезде видел я такова дворянина, именем Иван Васильев сын Золотарев, дома соседям своим страшен, яко лев, а на службе хуже козы. В Крымский поход как не мог он избежать службы, то послал вместо себя убогого дворянина, прозванием Темирязев, и дал ему лошадь да человека своего, то он его именем и был на службе, а сам он дома был и по деревням шестерней разъезжал и соседей своих разорял. И сему я вельми удивляюсь, как они так делают, знатное дело, что и в полках воеводы и полковники скупы, с них берут, да мирволят им.

И не токмо городовые дворяне, но кои и по Москве служат и называются царедворцами, а и те многие великому государю лгут. Когда наряд им бывает на службу, то иные напишутся в сыск за беглыми солдатами и, взяв указ, заедут в свои вотчины, да там и пробудут военную пору. А иные напишутся в выемщики, по дворам вино корчемное вынимать и ко иным всяким делам бездельным добившись, да тако и проживали военную пору.

А и ныне если посмотреть, многое множество у дел таких брызгунов*, что мог бы один пятерых неприятелей гнать, а он, добившись к какому делу наживочному, да живет себе да наживает пожитки, ибо иные, добившись в комиссары и в четверщики* и в подкомиссары и в судьи и во иные управления, и живут в покое да богатятся. А убогие дворяне служат и с службы мало съезжают, иные лет по двадцати и по тридцати служат. А богатые, лет пять-шесть послужат, да и промышляют, как бы от службы отбыть да добиться б к делам, и, добившись к делам, век свой и проживают.

Как известно, Сергей Степанов сын Унковской лет всего с пять служил, да добился к делам, и лет с пятнадцать живет у дел, а ныне живет он в Устрике комиссаром да наживает. А и ныне ему вряд ли лет сорок и такой великан, еще бы служил и в великанах бы мог служить, как он не выше ль указной меры, и знатное дело, что отставлен он не с большим двадцати лет от службы. И посему откуда ни посмотришь, нет у великого государя действительных радетелей, но все судьи криво едут, кому было служить, тех отставляют, а кто не может служить, тех заставляют. В Новгороде у седельного дела приставлен командиром Иван Иванов сын Ушаков, и я его застал в 710 году у того дела лет не с большим двадцати был и ныне не с большим ему тридцать лет, а службу едва и знает ли, что то она. А и дядя его, Иван Наумов сын Ушаков, у дел больше десяти лет, а такой человек и отныне лет десяток и больше мог бы служить. И тако все, кои богатые, от службы линяют*, а бедные и старые, а служат, а сытые, хотя и молодые, да служить не хотят. Ивана Артемьева сына Мусина-Пушкина дети, Марко да Григорий, записаны в Преображенской полк в солдаты и едва на службе и бывали ль, а отпущены уж к делам, а молодежь, не с большим по двадцати лет, и тако год за год, да и весь свой век проживут. И я о сем мню, что ему, великому государю, о сем не весьма известно, но делают все правители, что здоровых молодиков* отпускают и, ежели и с доклада отпускают, да докладывают непрямо, но поверхностно доложат, только слово у него, великого государя, изо уст вытянут, да и делают, что хотят, и, чаю, запишут в указе, якобы по именному его и. в. указу отпущен он или послан к такому-то делу. И где было от таких молодиков службе быть, а они, заехав в город, живут себе да прохлаждаются и не то что службы, но, чаю, и караула мало знают и, живучи у дел, вместо военного дела учатся, как наживать да век свой без службы провожать. А о том ни они и ни те правители, кои их отпустили, ни мало не пекутся, чтоб они навыкали воинскому делу, как неприятеля побеждать, но учатся тому, как бы им наживать и от службы отлинять.

А и прежде сих времен многие дворяне, на службе не быв, да добились к делам и живут у наживочных дел. Как известно, в Устрицком стане есть дворяне два брата, Роман да Сергей Ивановы дети Чоглоковы, сказывают про них, что нигде на службе не бывали, а каким-то случаем добились в судьи. И один сидел на Устюжне Железной судьею года с три и больше, а другой брат сидел на Вышнем Волочке, и сказывали о себе высокомерно, будто они по именному его и. в. указу в судьи пожалованы. И того ради всяк их боялся и, на кого ни нападут, всяк им уступал и перед ними не смел никто и слова молвить. А с нынешнего московского смотра, не знаю, почему, судейство их позамялось, писали они с Москвы о себе, будто по-прежнему судьями им быть, однако то их намерение не состоялось, знатное дело, что не смогли перелезть.

И я сему не могу поверить, чтоб таких здоровяков, и в службе не бывавших, великий государь в судьи пожаловал. Видим мы все, что его в-во даром никого не жалует, а жалует за службу да за выслугу. А они такие здоровяки, что на службе послужили бы человек за десять, потому что они люди богатые и могли б около себя держать неимущих дворян.

От сего бо служба не весьма спора, что здоровые и богатые и в самых совершенных мужества летах дома живут, а убогие и хворые на службе служат, а от маломочного и голодного и служба плоха.

Сему я вельми удивляюсь, что как монарх наш старается и острастку дает без пощады великую, а не уймутся, ибо многое множество здоровых молодиков под прикрытием правители хранят, этих защищением своим, тех же при себе держанием, якобы споможения ради дел царственных, а на самом деле, како бы кое время прошло без службы; а иные и в службе записаны, а каким-то промыслом, приехав, в домах своих живут.

И сего ради, мнится мне, не худо бы всем людям указ великого государя сказать, чтоб у приезжего с службы или от какова дела соседям всем требовать у него отпускного паспорта, а если паспорта, отпускного на те числа нет, то надлежит его отослать в город под караулом. А буде в паспорте написан срок, сколько ему времени быть в доме, то всем соседям смотреть, чтоб за срок ни единого дня не жил. А буде видя кого без паспорта или даже с паспортом, да после срока будет жить, а они, соседи, умолчат, то за молчание соседей всех ближних штрафовать.

А кои дворяне в службу не написаны и ни на какой службе не бывали, и буде каким пролазом добьются начальства, а буде кто, какова чина ни буди, хотя дворянин, хотя холоп его или чужой чей или церковник, хотя и крестьянин, подлинно уведает, что пожалован в судьи иль в комиссары или во иное какое правление, или кто и без начальства в доме своем живет и крестьянами владеет, а великому государю ни каковой службы не показал, то у таковых бы людей отнимать и отдавать тем, кои Его Ц. В. служат. А доводчику дать четвертую долю изо всего владения его или половину, чтоб лучше радели и о таковых лежебоках доносили.