Иовский А. А. – Система натуральной философии, или немецкая система

Систему сию мы называем немецкою потому, что она составлялась в недрах Германии, получила там первый толчок крикливой молвы и наиболее имела сподвижников своих в сей только стране. В Англии и во Франции при самом появлении сей системы видели в ней искаженное воображением германцев учение браминов, а потому оно оставлено было без внимания всеми учеными запада Европы2. В самом деле, что такое сия система?

Общие, фантасмагорические рассуждения о природе или о каких-либо отдельных предметах. Общие рассуждения имели всегда какую-то заманчивость, особливо для ума, не приобвыкшего к основательной деятельности, для ума, предпочитающего блестящую игру слов скучной изыскательности опыта. В самом деле, что может быть обольстительнее для ума, уже возбужденного, уже ищущего познаний, как не быстрое развитие одним, так сказать, мановением обширной сферы природы. Взглянул, увидел – и все известно – вот вывеска философов природы3. Но в существе своем сие все известное покрывается одинаковою завесою неизвестности, как будто бы не взглядывал и как будто бы не видал. Впрочем, я не отвергаю общих рассуждений; они суть дополнительный материал, которым скрепляются частные истины. Из сего само собою явствует, что скреплять можно только тогда, когда есть что скрепить; следовательно, надобно сперва запастись частными истинами, и тогда общее само собой представится уму; тогда скрепа будет тверда, а потому созидаемое здание безопасно. С таковыми основаниями являются науки в тех обществах, которые богаты частными истинами. Англия может быть в сем случае лучшим примером, где частное в науках неразлучно с общим и где посему общее ценится только в частном. От сего-то в Англии всякая наука имеет свое применение, а всякое искусство – свое твердое теоретическое основание; от сего-то в Англии и науки и искусства в самом цветущем состоянии – истина, не требующая никаких дальнейших доказательств.

Посему общее рассуждение тогда только может иметь свою цену, когда оно скрепляет, так сказать, истины, очевидные при наблюдении, подтверждаемые исследованиями и освещаемые опытом. Посмотрим, можно ли к сей категории причислить рассуждения последователей Шеллинга о медицине. К сему мы не считаем излишним для ясности прибавить то, что всякая система, начинающаяся произвольным предположением и в силу такового предположения выбирающая только те наблюдения и те исследования, которые нужны для подпорки зыбкого ее основания, есть нечто иное, как сего рода рассуждение, обыкновенно отвлеченное от всего существенного, созидаемое под влиянием воображения и имеющее цену только в области фантазии4. Представив коротенько изложение медицинской системы натуральной философии, или под влиянием натуральной философии составляемой, мы легко убедиться в этом можем.

Имя Шеллинга очень часто повторялось и повторяется в некоторых наших журналах, но едва ли мы и по сие время имеем какое-либо понятие об его учении. Имя сие, а также и имена некоторых других мыслителей мы можем назвать метеорами на горизонте нашей учености, коих свет мы заметили только в мерцаемой дали – в воздушных пространствах, а посему по сие время не уверены, какого свойства огонь производил сей свет. Не было ли то явление, подобное северному сиянию, или следствие простого взрыва, последовавшего за образованием воздушных камней, или просто свет от болотного огня? Это еще по сие время остается не решенным для нас. Посему не считаем бесполезным познакомить наших читателей, сколько пределы сей статьи позволяют, с преобразователями немецкой медицинской системы, и потом уже приступим к изложению самой системы.

Нельзя не укорить наших соседей, германцев, за какую-то, им только одним свойственную, таинственность и в думах и в действиях, за какое-то отчасти врожденное, отчасти приобретаемое предрасположение к мечтательному, неосуществленному. В начале девятнадцатого столетия, когда на западе Европы начинали врачебные науки при умножающемся запасе прочих естественных знаний приобретать более и более твердые основания, в Германии как бы в укор всей видимой со столь обворожительными явлениями существующей природы вся мыслящая способность обращена была к чему-то невидимому, неосуществляемому. Вещества невесомые (imponderabia) – вот те начала, вот те всеобщие деятели, которым в сие время старались германские ученые подчинить всю природу. Это было необходимым условием sine qua поп бытия и жизни. Правда, сие не было бесполезно для немецких умов, ибо, рассматривая природу с сей точки зрения, они, с одной стороны, стрясали с себя густую пыль древних, неопределяемых споров о материализме и спиритуализме, с другой стороны, открывали для себя новый путь, нет сомнения, более систематический, который увлекал их и от эмпиризма и удалял, хотя очень неуспешно, от сгустившегося пред ними тумана бровновой стении и астении5. Путь сей был раскрашен цветами так называемой натуральной философии. На первый случай охотники следовать по сему пути явились толпами, начиная с берегов Рейна даже до берегов Прегеля и по самый быстрый Одер.

Жалко, что сие случилось при обстоятельствах, не очень благоприятных для наук; жалко, что самая форма не слишком заманчива была для исследовательного ума! Также должно жалеть и о той, впрочем несомненной, истине, что темный и мистический образ изложения, коим выражались сии мудрецы, говоря о мире видимом и о мире умственном, неопределенность сравнений, которым они усиливались подчинять вещи, совершенно несходные, надутливость, с каковою они разбрасывали алгебраические выражения или даже геометрические фигуры, дабы представить идеи свои в физическом покрове, для выражения эфирного существования коих обыкновенный язык слишком вещественен, смешная уверенность, с каковою многие из них утверждали, что они ясно читают в созвездиях о том, что находится здесь, на нашей планете, погребенным во мраке земного грубого вещества, наконец, их варварский слог, наполненный странными изречениями, худо толкуемыми и того еще хуже применяемыми, все сии обстоятельства мало, как легко понять можно, способны были к распространению таковой науки между беспристрастными и рассудительными людьми. Но, ограждаясь истинным учением, ежели мы со всем беспристрастием будем судить о сей науке, ежели со всею тщательностью отделим плевелы от настоящей пшеницы, то найдем и здесь полезные истины, откроем новые взгляды на предметы, впрочем до сих пор необъясненные. Сия наука предписывает обобщить идеи, но как? С какими пособиями? Показывает ли она средства к тому? Она говорит, что надобно расширить умственный круг, но позабывает означить пределы сему кругу. Она намекает на множество приближении, но сама не находит путей, через которые бы можно свесть сии приближения.

Статьи, напечатанные В. И. Шеллингом, в «Yahrbuch der Median»6, сочинение К. Я. Шеллинга7 о жизни должны быть означены как первые явления между литературными произведениями, каковые породила в начале своем натуральная философия. Сочинения Окена 8 должны следовать за сим и были приняты со всем немецким энтузиазмом. Ежели бы сей писатель не имел слабости кстати и некстати вплетать и часто повторять самые простонародные истины и беспрестанно доказывать то, что не имеет нужды в доказательствах, может быть, не было бы ни одного последователя сему новому в Германии учению, который бы превзошел его и в богатстве идей и в более обработанном слоге – последнее качество, которое не без достоинства между школярами, мало разумеющими приличия вежливости и коих самый глава не один раз выражался языком, едва употребительным в запальчивости разъяренною чернию. Бред стихотворно физический, изложенный в физиологии (Coblenz, 1805) И. Герресом, сходствует со вкусом отцов греческой философии – Гераклита и Эмпедокла, которые, однако, могли иметь в извинение детское состояние естественных наук.

Не должно забывать и о И. П. В. Трокслере9, кажется, еще более мрачном в своих произведениях, нежели сам Решлауб10, но по крайней мере не столько достойном сожаления, как сей последний. Какое геройское мужество потребно для того, который хотел бы отыскать в его темных писаниях11 какие-либо новые идеи, едва различаемые в волнуемом разливе произвольных уверений, высказывающиеся с притязаниями и надутостию, которая ничем оправдана быть не может. И. И. Вагнер12, следуя по стопам Окена (который, впрочем, более учен, нежели Шеллинг, как относительно физики, так и естественной истории, и притом не совсем предался чистому идеализму), Вагнер вздумал выхвалять эмпирическую методу как такую, от которой медицина может приобресть истинные выгоды. Он вооружился против учения Шеллинга, но, вероятно, он сам не мог дать себе отчета о тех идеях, которые представлялись в беспорядке его уму, ибо, несмотря на принятый им против сего учения полемический тон, везде в его книге замечается дух натуральной философии. Трудно определить, какая главная цель всех сих мелочных рассуждений, заключающихся в его сочинении?13

Натуральная философия не более была поколебима неблагонамеренными выходками Груитгуизена14‘15. Г. Г. Шуберт16, вместо того чтобы пояснить общую теорию жизни, облек оную столь густым туманом платонических и мистических мечтаний, что и в настоящее время трудно решить, чему наиболее должно удивляться – особенному ли дару автора укрывать и заузоривать свою мысль пли терпению посвящающего время свое на чтение книги, в сравнении с которою талмуд есть уже образец самой строгой логики и самого точного и ясного слога. Легковерный до излишества, Шуберт сует в своем творении все наблюдения и все опыты без всякого разбора; он не находит между ими ни одного даже маловероятного, который бы мог возродить сомнение в его уме, а посему должно ли удивляться, что воображение его парит беспрестанно по произволу видений, мерцающих обыкновенно в головах, пораженных энтузиазмом17. Тот же недостаток, но более ограниченный замечается в писаниях Г. А. Стуетца, И. В. Вильбранда18, Сигизмунда Вольфа, Г. Ф. Николаи, барона Странски де Странна и Вилс. Кноблауха19. Сочинение сего последнего заслуживает особенного внимания20, оно заключает в себе довольно удачные общие идеи, которые автор с успехом применил ко всем частям науки и которые находятся в такой связи с целою его теоретическою системою, что невозможно отдельно представить их с надлежащею ясностью. Между прочими поборниками нового учения мы упомянем только о Г. Е. Венде, Ф. И. Шелвере, Ф. Килиане, И. Спиндлере, А. М. Валленберге, Г. Гедене, Эндерсе, М. Гетпере21 и пр. и пр.

Любитель странных вычислений, основанных на умственных силах, любитель всякого рода сравнений между микрокосмом и макрокосмом, любитель таинственной семиотики и стиля, почти всегда и порывистого и невразумительного, найдет полный питательный запас у показанных авторов для удовлетворения своего вкуса. Но поздравим себя с тем счастием, что мы не одарены заразительною восприимчивостью глубоко- мысления немецкого, которое, господствуя между добрыми флегматическими нашими соседями, нередко до такой степени поражает их мозг, что даже помрачается здравомыслие.

Детские ошибки, осмеяния достойный вздор и несносная надменность сих школяров натуральной философии вооружили против них многих благонамеренных писателей в центре самой Германии. Г. Ф. Линк был из числа первых, который хотел подрыть основания натуральной философии, но, порицая ее безмерные злоупотребления, он не мог, наконец, устоять против обворожений общих ее начал22. П. К. Гартманн, Г. Либен23 и И. А. Шафрот24 равным образом критиковали довольно рассудительно злоупотребления, делаемые из натуральной философии25. Они, оградясь должными пределами, показали и менее пристрастия и более истинной философии, нежели Геккер и многие другие писатели, почти все безыменные, которые, уже с излишком отвергая то, что сие учение содержит худого, порицали нещадно и то хорошее, которое в нем действительно находится. Мы уже выше заметили, что натуральная философия обуздала деспотическое влияние бровновой теории, которая владычествовала беспредельно в продолжение двадцати лет в университетах германских26»27.

Философия сия, разбираемая и обсуждаемая, более и более теряла свою очаровательность и для самих германцев. Ратоборцы ее со дня на день уменьшались, между которыми мы должны еще упомянуть о К. Ф. Оберрейхе28 и Ф. Г. Вецеле, расслабленных атлетах, не имевших и малейшего успеха для поддержания почти уже проигранного дела. Но не должны ли мы еще присоединить к сему разряду Анд. Решлауба, корифея бровнизма в Германии, который, наконец, торжественно отрекся от того, что он по скромности своей называл первыми своими грехами и со всего духу бросился в мистицизм; раскрывая все тайны удивительного искусства, он превосходит всех соотечественников своих, пораженных высшею созерцательностию, как по несвязности своих умозаключений, так и по выбору и соединению слов, должно признаться, необыкновенным образом спаиваемых вместе.

Обильный в мечтах, Решлауб более бы пользы принес своему отечеству, ежели бы он писал менее, но более бы проверял наблюдениями и исследованиями то, что представлялось его расстроенному воображению. Он, будучи принужден оставить теорию возбуждаемости, которую само время вытесняло уже из круга немецких мод, совершенно потерялся в тонкостях и мистицизме различий между индивидуальною и общею жизнию природы, между телесною и духовною жизнию29. Об его странных писаниях можно только то сказать, что они имеют отрицательную пользу, научая нас, что за границею исследований и наблюдений встречаются одни только мечты и ошибки.

Таковые-то превыспренности не могли быть без противоположных последствий; из одной крайности всегда впадают в другую. И в Германии от чистого идеализма явился переход к материализму. Мы не будем говорить о частных, несистематических учениях, имеющих в основании материализм, мы изложим только незамысловатую систему Ганеманна30, но прежде приступим к окончательному обозрению медицинской системы натурфилософов. При изложении сущности сей последней системы мы ограничимся тем языком, который у нас в употреблении, избегая всячески так названных философических выражений31.

Мы уже не один раз имели случай заметить о той ни на чем не основанной произвольности учений, которыми наводняют нередко школы. Также имели случай заметить и то, что при детской умственной деятельности рассудок бывает окован еще замыслами воображения и мысль человеческая, слишком сжатая ограниченным наблюдением и мелочными опытами, забывает о предметах земных, действующих на наши чувства, и увлекается в неведомые страны бесконечного32. Трансцендентальная философия Канта, разрушивши до основания чувственность Локка, дала новое направление метафизическим созерцаниям, вследствие сего все усилия в Германии обращены были на применение сей науки к невещественному. Но цветы воображения линючи; едва имя Канта провозглашено было стоустою молвою, и еще образ умствования его не утвердился совершенно даже в самой Германии, как уже учение Шеллинга вербовало толпы последователей, которые, отуманясь бесконечностию познания и увлекаясь без всякой остановки новыми фантасмагорическими представлениями нового философа, восхищались мысленно существовать в новой атмосфере света, но сей свет не сосредоточивался ни в одной точке.

Это был блуждающий луч света, рассеянный в бесконечной пустоте, подобно тому как свет физический рассеивается по безвоздушному пространству. Не входя в отдельное изложение шеллингова философического учения, которое бы нас завело далеко и которое не принадлежит к цели сего журнала, мы обратим внимание читателей на применение оного к медицине33.

Два главных деятеля, или, лучше сказать, два фактора вселенной, слть тяготение и свет. Сии два фактора соединяются и проникают себя многоразличным образом при произведении всех явлений природы. Там, где берет перевес тяготение, образуются планетные массы и все тела, одаренные силою сцепления (cohesio). Сии тела приводятся в движение светом, который есть деятельное начало. Сие деятельное начало обнаруживается тремя динамическими процессами, кои суть: магнетизм, соответствующий прямой линии: электрицизм, соответствующий поверхности; химизм, соответствующий глубине, или внутреннему измерению. В бесконечном ряду превращений, которые представляются в природе, в неисчислимом разнообразии явлений, составляющих чувствам подлежащий мир, свет, т. е. начало движения стремится постоянно прийти в равновесие с тяготением (Schwere), т. е. с веществом.

При таковом стремлении деятельного начала в мгновение восстановления равновесия обнаруживается организация и жизнь. Ряд существ начиная от минерала даже до человека представляет в точности тот ряд усилия или стремления, которое производит природа для достижения совершенного равновесия между сказанными двумя факторами вселенной. При восстановлении единожды сего равновесия в теле тело сие делается центром, отдельною особенностию (iridividuum), действующею самостоятельно в определенной сфере. Оно приобретает уже способность вырабатывать, усвоять себе вещество, действующее на него.

На границе сих особенных развитии, составляющих органические существа, находится столь совершенное соединение, столь тесное взаимное проницание между светом и тяготением, что система органическая, происходящая из того, представляет в точности в небольшом виде великую органическую систему природы. Это человек. Итак, человек есть микрокосм, или малый мир, т. е. сокращение всех сил, всех стремлений природы, это есть новый, идеальный мир, противоположный миру внешнему, действительному. А как он находится на границе того ряда существ, коих минерал образует первое звено, то в смысле натуральной философии его можно назвать минералом третьей величины.

По-видимому, весьма трудно спуститься от сих высоких созерцаний до рассматривания физического человека и применить сии всеобъемлющие умствования к тканям и органам животного; вот каким образом шеллингианцы делают таковое применение.

Поелику человек образовался чрез совершенное гармоническое соединение тяготения и света, посему оба сии общие факторы обнаруживаются в нем двумя различными системами, образовательною (Systema plasticum от πλάσσω образую), органическою системою, соответствующею тяготению, и динамическою, жизненною, соответствующею свету. Сия последняя, как в общей системе мира, воспроявляется еще здесь с тремя процессами, магнетизмом, электрицизмом и химизмом. Магнитный процесс проявляется при возрождении (reproductio (питание, плотоуподобление – assimilatio). Процесс электрический является в раздражительности (irrilabililas – мышцы, артерии, вены): процесс химический – в чувствительности (sensibilitas – нервы). Но сии силы или математические измерения не суть отдельны; они взаимно себя проникают и соединяются между собою так, что возрождение (reproductio) содержит так же чувствительность, магнетизм, раздражительность так, как чувствительность магнетизм и пр. Пока все сии различные измерения сохраняют между собою равновесие и действуют в совершенном согласии, человек наслаждается здоровьем, но как скоро таковое согласие будет возмущено, то появляется болезнь. Таковое возмущение может произведено быть двояким образом:

a) или поелику одно измерение разнствует, т. е. находится не в настоящем своем отношении;

b) или одно измерение берет перевес над другими. Посему всякая болезнь есть произведение перевеса одного органического измерения над другими или есть следствие извращения одного или многих органических измерений. Ежели теперь мы приведем себе на память то, что полное бытие человека составляется из двух систем – из образовательной и динамической, то поймем, что каждое из вышепоказанных органических измерений может быть повреждено как в динамической своей части, так и в части образовательной; отселе все вообще болезни суть или динамические, или образовательные, смотря по тому, будут ли они принадлежать более к жизненности, нежели к организму, или более к организму, нежели к жизненности.

С другой стороны, все болезни могут быть распределены в трех главных отделениях, ибо они суть или болезни возрождения (reproductionis s. morbi. magnetici), или болезни раздражительности (irritabiJitatis s. morbi electrici), или суть болезни чувствительности (sensibilitalis s. morbi chemici). A как каждое измерение может быть повреждено совместно с другими, посему будут болезни магнитно-электрические, электро-химические, химико-магнитные и пр. и пр. Представим несколько примеров.

Перемежающиеся, простудные и так называемые ревматические лихорадки суть болезни динамические, принадлежащие возрождению (reproductio): итак, они суть магнитные.

С худосочием соединенные (febr. cachecticae) и чахотные (hecticae) лихорадки, истощения всякого [рода] и пр. принадлежат равным образом к возрождению, но они суть болезни образовательные (morbi plaslici). Являющиеся под одинаковою образовательною формою, с сыпями соединенные (f. exanl-hematicae) и заразительные (contagiosae) горячки принадлежат к раздражительности, т. е. они суть электрические. Воспалительная горячка, принадлежа также к раздражительности, есть болезнь динамическая. Наконец, чтобы представить пример из каждого класса, мы, возвыся философский тон, скажем, что так называемая нервная гнилая горячка (typhus nervosus) есть динамическая болезнь чувствительности, а простая гнилая горячка (febris putrida) есть образовательная болезнь одинакового измерения.

Лечение болезней по системе натуральной философии приводится к двум главным показаниям, кои суть: удаление влияний, кои изменили органические измерения, и применение деятелей, противных тем, кои произвели болезненное действие в организме. Устремив все свое внимание на сотворенный воображением фантом, господа натурфилософы забывают и думают о том, чтобы постараться узнать существенное действие врачебных деятелей. Они, переливши все химические начала в собственную форму, выводят все действие их из мнимоправильного взаимного их соотношения и еще из более произвольного отношения их к вымышленным или органическим измерениям. Таким образом, магнитное измерение, или плотоуподобление (assimilatio), представляя в особенности тяготение, и тяготение, господствующее в углетворе, металлах и вообще в твердых телах, преимущественно должно быть применяемо к болезням плотоуподобления (assimilatio), или возрождения (reproductio), посему в таковых болезнях полезны металлы, железо, горькие начала, корки и корни, в которых преизбыточествует углетвор.

Водотвор и кислотвор приличны в болезнях электрицизма, или электрического измерения, или раздражительности (morbi reproductionis, morbi reproductive, которые заключаются в артериозной и венозной системе. Сюда относятся листы, цветы и вообще все те раздражающие вещества, которые изобилуют оными двумя началами – кислотвором и водотвором. Наконец, лекарства, получаемые из царства животного, более приближаясь (также по мнению натурфилософов) по свойству своему к самому возвышенному измерению организма, к чувствительности, должны в особенности применяемы быть к болезням сего измерения. Таковы суть: щелочи, аммоний, бобровая струя, фосфор и пр. Небесполезно заметить, что бесконечные соединения сих лекарств легко могут соответствовать бесчисленным соединениям, каковые могут представлять между собой изменения органических измерений.

Вот сокращенное изложение врачебной науки по началам натуральной философии. Для полноты к сему изложению должно приспособить и начальные основания естествопознавательной системы доктора Вольфа, о коих мы имели уже случай говорить (см. ч. I, No 2 и 3, стр. 178 сего журнала)34. Должно признаться, что мы затрудняемся входить в дальнейшие подробности сего слишком натурального учения, притом дальнейшее применение его к медицине есть совершенно произвольное. И то небесполезно заметить, что при поверхностном даже обозрении сего учения, ежели мы захотим только разобрать сию кучу набросанных гиероглифов, то легко дойдем до настоящего смысла. Мы найдем в тяготении и свете то, что многие называли веществом и движением органические измерения напомнят нам жизненные качества, жизненные свойства; образовательная часть представит нам организацию, а часть динамическая – жизненность и пр. и пр. Столь простое различие в языке тотчас приведет нас к самым обыкновенным, уже приходящим в забвение по своей неосновательности теориям медицины.

Итак, сколько сия система не различествует от ей предшествовавших учений в общих своих положениях, столько же она сближается с ними в подробностях, а посему, судя по ее подробностям, должно отнести ее к XVIII столетию, а разбирая в общем ее значении, поставить в ряд с учением браминов. Там, где оценяется деятельность воображения, там еще может быть позволен язык натурфилософов; но в науках, где достоинство мысли измеряется достоинством применения ее, должна терпима быть только ясность и определительность Что же сказать о медицине, от темноты и неопределительности коей зависит благосостояние дряхлеющего человека.

Не повторяется ли со времен Гиппократа, что медицина должна изучаема быть при постели больного? Но и здесь сколько странных объяснений на сие выражение: при постели больного изучать болезни? Натурфилософы, которые сводят медицину с безоблачных туманов абсолютного, не говорят ли, что они изучают медицину, применяя абсолютное к болящему существу? Сиделки при больных, а также всякий фершал не имеют ли права также сказать, что и они изучили и изучают медицину при постели больного?

Кто более сих особ по воле и неволе денно и ночно при больных, кто более их имеет право сказать, что он более видел болезненных форм и более замечал болезненных припадков? Но вникните в общий ход наук, которые были всегда не врагами, но благодетелями человечества, и вы легко заметите, как улучшалась медицина, по мере того как естественные науки очищались от посторонних им наростов и шествовали к своему совершенству. Медицина, как верное следствие из естествопознания, подвигалась в ходе своем по мере совершенствования естествопознания. Могло ли быть сие иначе? Нет, ибо в этом уверяет нас внимательное наблюдение за ходом наук. Может ли быть сие иначе? Нет, ибо настоящее состояние медицины разительно утверждает нас в нашем мнении. А посему не пора ли и нам помириться с разнозвучными значениями теории и практики? Не пора ли признаться, что мы слагаем вину на теорию, разногласящую с практикою, но на теорию такую, в которой нам иногда стыдно признаться.

Что такое есть наука? Сумма познаний исследуемого предмета. Что такое теория? Следствие из наблюдений и исследований. Можно ли это применить к теории натуральной философии? Нет. Что же такое, наконец, практика? Господа, наичаще произносящие сие слово, до сих пор еще не согласились в определении ею. Итак, подождем еще несколько времени, а между тем, следуя принятому нами порядку, изложим так названное гомеопатическое учение пресловутого Ганеманна и потом приступим к изложению итальянской медицинской системы.

Примечания:

* Текст приводится по изданию:

Избранные произведения русских естествоиспытателей первой половины XIX века. М., 1959.

1 Впервые опубликовано в журнале «Вестник естественных наук и медицины» No 7, ноябрь 1828 г., стр. 246-261, за подписью: «A. J.»

2 Утверждение Иовского, будто бы немецкая идеалистическая натурфилософия «при самом появлении» была полностью отвергнута во Франции и Англии, не вполне правильно. По крайней мере во Франции она нашла среди некоторой части философов и естествоиспытателей известный отзвук. Под влиянием Шеллинга и Гегеля формировались, например, философские взгляды французского философа Кузена (1792-1867). Натурфилософские идеи Окена оказывали влияние на Этьена Жоффруа Сент-Илера и других французских естествоиспытателей.

3 Die Natur Philosophie ist die Wissenschaft von der ewigen Verwandlung Gotles in die Welt. Sie hat die Entwicklungsmomente der Welt von dem erslen Nichts an aufzuzeigen, wie die Weltkqrper und die Elemente enslanden, wie diese sich zu hqheren Gestalten emporhohen, endlich organisch wurden und im Menschen zur Vernunft kamen. [Натурфилософия есть наука о вечном превращении бога в природу [мир]. Ее задача – выявить моменты развития мира от небытия, показать становление мира и его элементов, как они поднимались на более высокую ступень, наконец, породили органический мир и в человечестве достигли разума].

4 Человек, увлеченный воображением, мечтатель без меры, и притом мечтатель надменный, он не может терпеть и мысли о своем блаженном неведении; он переходит от неясного, неопределенного подозрения к самому упорному убеждению. Он делает более: он употребляет все свои усилия, чтобы осуществить свой вымысел, он олицетворяет его, заставляет его действовать подобно одушевленному существу; потом созидает целый роман, в коем вымысел, сделавшись ощутительным, претворяется в действующего героя, вооружающегося против всего того, что неспособно признать его за действительное существо. Отселе фанатизм мнений, который различествует по напряженности своей, смотря по характеру лиц, в которые он облекается, но в существе своем он есть одно и то же. Все творцы сего рода, будут ли то в медицине или в политике и т. д., охотно гласят о своей терпимости, в самом же деле не будучи способны к ней.

Они и не могут быть исповедниками терпимости, ибо они слишком заняты своим вымыслом, который сильно овладевает ими; они заняты своею поэтическою прозою, тем фантастическим сближением, которое стоило им стольких необыкновенных усилий, всматриваясь и в картину и в действие, дабы приучить себя к неосуществляемой идее; они прощают только своим собратам по фантасмагории, хотя каждый из них обрисовывает особенный фантом, не имеющий для себя ни подлинника, ни подражания, но они никогда не прощают суждению изыскательному, которое чуждается фантасмагорических представлений и проходит пред пантеоном онтологии, не склонив колена.

При таковом духе они подводят всю природу под свои законы; они судят о всем, научившись ничему, будет ли то медицина или политика; они, не готовясь, на все готовы. В самом же деле нет ничего страннее тех притязаний, которые они обнаруживают во всяком случае. Со всех сторон они окружены противоречиями, не примечая сами того: истина и заблуждение, скромность и притворство, бескорыстие и низкий расчет вырываются попеременно из их уст. Незнакомые с естественными науками, они не затрудняются объяснить ход целой природы; незнакомые с наукою о человеке, они легко объясняют и жизнь, и смерть, и отправления во время жизни, и изменения по смерти. Поверхностное наблюдение, первый рассказанный опыт есть уже для них такой якорь, который приковывает их мысль беспощадно. Для них не нужно то, чтобы наблюдения выражались в предмете, чтобы опыт был строгим следствием из предшествовавших разысканий; им нужно, только, чтобы их умствование подкреплялось какою-либо обольстительной формой, столь необходимой для произведения действия в умах черни. Им нужна не истина, но большинство голосов.

Таковой способ умствования, который может еще терпим быть в политике, не может никак принят быть в медицине; и ежели в политике и даже в искусствах позволительно руководствоваться чувством условного изящного, великого, справедливого, не входя в исследование, как произошли сии понятия, то совсем другое требуется в медицине, когда дело идет о содержании и лечении болящего или о решении вопросов, касающихся до соблюдения общественного здоровья. Вопросы сии не могут быть решаемы по внутреннему темному предчувствию или по какому-то неясному вдохновению; здесь нельзя действовать по предполагаемым сущностям жизненной силы, природы, общего начала, не причиняя существенного или случайного вреда. В политических науках применение ложного начала может быть оценено прежде потрясения благосостояния общественного, поелику нации гораздо крепче, нежели особенности (individua), составляющие оные. И ежели есть уже несколько жертв, то они немедленно будут примечены, ежели только печатание уважено и не стесняется ни тяжеловесием тиснения и незаузоривается произволом цензора, тогда масса может предохранена быть от дальнейшего распространения зла.

Итак, общество может усовершенствоваться разысканиями и исследованиями независимо от предположительных начал, но можно его погрузить и в невежество, выставляя напоказ черни разные-благовидные вывески, и опыт всегда подтвердит, какая из сих вывесок была и обольстительнее и зловреднее.

5 «тумана бров новой стен и и и астении», как уже указывалось (стр. 620), все явления патогенеза Джон Броун (или, как часто писали в начале XIX в., Броун) связывал с повышением возбуждения (стенией и падением возбуждения (астенией)

6 В «Jahrbbcher der Medizin» было опубликовано несколько сочинений Шеллинга, в частности в 1805 г. «Aphorismen zur Einleitung indie Naturphilosophie», в 1806 г. – «Vorlflufige Bezeichnug des Standpunktes der Medizin nach Grundsfltzen der Naturphilosophie», в 1806-1807 гг. «Aphorismen bber die Naturphilosopihe».

7 Abhandlung bber das Leben. Landshul, 1806.

8 Abriss des Systems der Biologie, Guttinnen 1805. Lehrbuch der Naturphilosophie, Jena 1809-1811.

9 Трокслер, Игнатий Поль Виталис (1780-1866) – швейцарский философ, поклонник Шеллинга, затем Якоби. Основные сочинения: «Blick in das Wesen des Menschen» (1812); «Naturlehre des menschlichen Erkennens oder Metaphysic».

10 О коем говорится ниже, а здесь упоминается только для сравнения.

11 Grundriss der Theorie der Medicin. Wien, 1805. Blicke in das Wesen des Menschen, Aarau 1812.

12 Вагнер, Иоганн Якоб (1775-1841) – немецкий философ-идеалист, одно время последователь Шеллинга, написал несколько натурфилософских сочинений по вопросам физики и медицины: «Theorie der Warme und des Lichts» (Leipzig 1802), «Von der Natur der Dinge» (Leipzig 1803), «Von der Phylosophie und der Medicin» (Bamberg und Wbrzburg 1805).

13 Von der Philosophie und der Medicin, Bamberg, 1805.

14 Organozoonomie, Mbnchen, 1811. Anthropologie, Ibid., 1810.

15 Груитгуизен (Груйтгуйзен), Франц (1774-1852) – немецкий натуралист и медик, профессор в Мюнхене.

16 Шуберт, Готгильф Генрих (1780-1860) – немецкий естествоиспытатель и философ, профессор естествознания в Мюнхене, автор многочисленных сочинений по общим вопросам биологии и учебников, пользовавшихся успехом, имелось несколько русских переводов. В философии придерживался религиозно- мистического направления.

17 Abchandlimgen einer algemeinen Geschichte des Lebens. Leipz., 1800-1807. Anfbllten von der Nachtseite der Naturwissenschaft, Dresden, 1808.

18 Вильбранд, Иоганн Бернгард (1779-1846) – профессор анатомии, зоологии и ботаники в Гиссене, автор «Darstellungen der gesammteil organisation» (0|еЯеп 1809-1810), «Ueber die Classification der Thiere» (0|еЯеп 1815), «Handbuch der Naturgeschichte der Thierreich» (С|еЯеп 1829).

19 Кноблаух, Иозеф Вильгельм (1781-1819) – профессор университета в Лейпциге, автор «Diss, plaenomenorum homenis aegroti expositio, specimen I et IIм, «Von der jflhrlichen, auf notwendigen Naturgesetzen beruhenden Involutionen und Evolutionen des Lebens und dem dadurch entstehenden Umlauf der Krankheiten» (Hufe-land’s Journal der prakt. Ileilk, XXXV). Для Вильбранда и Кноблоха у Иовского неправильно указаны инициалы. Такие же ошибки встречаются в тексте Иовского и в других местах, например инициалы Вагнера (примечание 6), Шеллинга. Имеются ошибки в написании фамилий, например (см. далее) вместо Эндрес напечатано Эндерес. В дальнейшем такие ошибки специально не оговариваются, но в примечаниях дано верное написание.

20 Diss, phaenomaenorum corporis aegroti expositio, Leipzig, 1810.

21 Шельвер, Фридрих Иозеф (1778-1832) – с 1803 по 1806 г. профессор философии в Иене, с 1806 по 1811 г. – профессор медицины в Гейдельберге. С 1811 по 1827 г. – директор ботанического сада; автор «De irritabibitate (Gettingen 1798), «Versuch einer ritader Sinneswerkzeuge bei den Insecten und Wbrmern» (Gettingen 1798), «Philosophie der Medicin» (Frankfurt 1809) и других сочинений, на которых сказалось влияние натурфилософии. Килиан, Герман Фридрих (1800-1863) – первоначальное образование получил в Петербурге, с 1834 г. – профессор медицины в Бонне. Спиндлер, Иоганн (1777-1840) – профессор энциклопедии, методологии и истории медицины, затем профессор патологии, автор нескольких сочинений, в частности о терапии как науке (Франкфурт-на-Майне 1810), о животном магнетизме (Нюрнберг 1811) и другим вопросам. Эндрес, Карл (ум. 1849) – немецкий медик, писал по вопросам физиологии и патологии (Ульм 1812), выступал с критикой гомеопатии (Ульм 1838).

22 beber Naturphilosophie. Rostock, 180G. Natur und Philosophie. Linz, 1811. Ideen zur einer philosophischen Naturkunde. Breslau, 1814.

23 Babel in der neuen Heilkunde Guttingen, 1806

24 Betrachtungen bber die Nachtheil vereiliger Annendungen der neuesten Natur-Philosophie auf die Medicine, Freiburg, 1809.

25 Гартман, Филипп Карл (1773-1830) – немецкий медик, в разное время был профессором патологии и терапии в ряде германских университетов, критиковал шеллингианскую натурфилософию с позиций кантианства. «Общая патология» Гартмана была издана на русском языке в 1825 г. в переводе Д. М. Велланского. Шафрот, Иоганн Адам – немецкий медик, в 1809 г. профессор медицины и директор клинического института в Фрейбурге.

26 Геккер, Август Фридрих (1763-1811) – профессор медико-хирургического коллегиума в Берлине, автор многочисленных обзорных и компилятивных сочинений, выступал горячим противником шеллингианства, которое критиковал с позиций философии Канта, написал историю медицины от Гиппократа до начала XIX в. (1802 г.; книга переиздавалась в 1805, 1808 и 1810 гг.).

27 Впрочем, в Германии и по сие время не освободились совсем от сей теории: о сем впоследствии скажем.

28 Оберрейх, Христиан Фридрих (1770-1810) – немецкий медик, автор «Versuch einer neuen Darstellung der Erre gungstheories» (Иена 1804).

29 Lehrbuch der besondein Nosologie… Frankfurt, 1807-1808 in 8.

30 Ганеман, Самуэль (1755-1843) – немецкий врач, основоположник гомеопатии.

31 На этом заканчивалась первая статья Иовского. Следующее далее продолжение этой статьи было опубликовано в «Вестнике естественных наук и медицины» No 3, (март) 1829 г., стр. 290-302.

32 Истина сего подтверждается историею ума человеческого. Вникая в развитие умственных способностей, мы уже имели случай изложить (см. журнала сего No 8, стр. 3.1(5, 1828 г.), каким образом рассудок, поражаясь бесконечным разнообразием предметов, еще бедный и средствами и способами, легко подчиняет себя порывам воображения. Вникните в состояние первых обществ; не основывалось ли существование их, их гражданское достоинство на одних только предположениях, которые большею частию проистекали из области фантазии? Но состояние обществ неразлучно с состоянием наук; учебная школа есть маленькая панорама целого гражданства, ибо здесь посеваются семена, коих плоды составляют основание гражданского устройства. Посему-то древние школы, сколько предположения их ни кажутся с первого взгляда блестящими и даже вдохновенными, при внимательном обсуждении теряют большую часть своей заманчивости. Это замечено уже и самими древними, которые по многим отношениям заслужили и внимание и признательность потомства. Представьте себе сии яркие светила древней и вместе юной пламенной Греции, пред лучами коих благоговели современники, вспомните, как свет их редел для самих греков! Вспомните, как высокомерное название мудреца изменялось в скромное имя любомудра (философа), друга мудрости, искателя мудрости. Что наши занятия? Мечта. Что наша мудрость? Суета. Так! Древние мудрецы, которых в начале своего существования Греция насчитывала в узких пределах своих до семи, наконец, столь были редки, что надобно было в полдень, при свете солнца, обременять себя светом фонаря, но не для того уже, чтобы отыскать мудрого, но чтобы встретить и различить даже человека. Древние мудрецы, которые, как бы чувствуя всю тягость присвоенного себе названия, не замедлили заменить оное любомудром, как выше сказано; они блуждали во всей бесконечности воображаемого знания. Они хотели проникнуть в природу человека и богов, в происхождение мира и в происхождение рода человеческого. Они старались подвесть всю природу под одно только начало, и явления всей вселенной подчинить одному закону. Они усиливались заключить в одном правиле и все обязанности нравственные и всю тайну истинного счастия. Таким образом, чтобы достигнуть до истины, они принуждены были мастерить системы, посему они, увлекаясь воображением, не радели о наблюдении и, находясь вне возможности утвердить свои мнения на опытах по недостатку еще оных, пытались защищать их вымышляемыми тонкостями. Посему учения их большею частию оставались в одних только ученых головах и мало пли почти не сроднились с порядком общественным.

33 В свою очередь мы представим применение сего учения и к другим отраслям естественных наук. Отчуждение (das ideale Zero) бытия (разумея оное в действии) есть первое положение сей философии. Скажем словами сей философии: Es (das ideale Zero) ist seinem Wesen nach Einheit, aber nicht eine Einzelnheit, etwa ein individuales Ding, wie die Zahl 1, sondern eine Ungetrenntheit, Zahllosigkeit, in der man weder 1 noch 2, weder eine Linie noch einen Kreis finden kann, kurz eine Klarheit, Gleichartigkeit, Ununterschcidenbarkeit. durchgflngige Identitflt – Monas. Dieses ist das Absolute. Das Realwerden ist ein Extendiren des Absoluten seiner selbst. Die erste Form dieses Extendirens der Monas ist die Zweiheit. [Оно (идеальное ничто) представляет собой по своей сущности единство, но не единичность, скажем индивидуальную вещь, как например цифра 1, а неразъединенность, бесчисленность, в которой невозможно находить ни 1, ни 2, ни линии, ни круга; словом — ясность, однообразие, неразличимость, сплошную тождественность — монаду. Она — абсолютное. Становление реальным есть расширение абсолютного самого себя. Первой формой этого расширения является двоякость]. Отселе проявление нашего Я (см. статью «Развитие способностей», стр. 356, No 8, 1828 г.); проявление существования видимой природы оставляю до другого времени.

34 Речь идет о рецензии на книгу доктора Вольфа «Anfangsgrbnde der naturwissenschaftlichen System der Medicin» (Гейдельберг 1817), опубликованной в No 2-3 «Вестника естественных наук и медицины» за 1828 г. (стр. 178-182).