Власть и политика в трансформирующемся обществе

Введение

Хотелось бы сразу оговориться, что в этой работе сделана попытка философского осмысления власти в политических процессах глобализирующегося мира. Под трансформирующимся обществом, мы подразумеваем современное мировое сообщество в условиях глобализации или по иному, всемирной трансформации. Ведь глобализация – это своего рода изменение, трансформация, которое теперь касается не только России в частности, но и всего мира в целом.

Философскому осмыслению власти как центральной категории полити­ческих наук посвящено много работ как отечественных, так и зарубежных авторов. Концептуальный анализ власти касается вопросов, связанных с тем, что есть власть, какова ее природа, структура и кто является агентами влас­ти, какова специфика субъект-объектных отношений, возникающих при осу­ществлении власти, и, наконец, что выступает в качестве ресурсов власти. Сложной и неоднозначной для исследователей остается проблема простран­ственного и временного измерения власти, разграничения границ между властью и такими формами властных отношений, как принуждение, влия­ние и господство.

Как правило, анализ категорий власти проводился по нескольким на­правлениям. Так, рассмотрение власти как характеристики, которая связы­вается с природным качеством человека и его доминирующей чертой, зак­лючающемся в стремлении к власти, характерно для всех бихевиоралистских концепций власти. Понимание власти как межперсональной конструк­ции основано на учете межличностного характера властных отношений, и было разработано в рамках реляционистской теории власти Д. Картрайтом, Б. Рейвеном и др.

Теория «обмена ресурсами», предложенная П. Блау, в по­нимании власти опирается на понимании того, что властные отношения и подчинение возникает при неравномерном распределении властных ресур­сов.Чем дефицитнее ресурс, тем больше потенциал власти у обладателя вла­сти. Понимание власти как свойства и атрибута социальных систем харак­терно для системных концепций власти, которые связываются с именами Т. Парсонса, Д. Истона, М. Крозье.

Поскольку властные отношения затрагивают практически все стороны жизни, и власть как фундаментальное начало государственной и политичес­кой организации присутствует на всех уровнях социального бытия, логично предположить, что радикальные трансформации, происходящие в социаль­ной жизни, экономике и в сфере политики отражаются на феномене власти, на ее целях, ресурсах, механизмах функционирования. К числу принципи­альных трансформаций современности относятся развитие информационных технологий и процесс глобализации. Каким образом последние два фак­тора отражаются на власти, происходят ли соответствующие трансформа­ции, связанные с изменением глобального экономического и политического контекста осуществления и функционирования власти? Меняется ли сама власть, ее природа и целевые установки? Эти вопросы требуют серьезного анализа для понимания роли власти в современном мире.

Глава 1. Философский анализ понятий власти и политики в условиях глобализирующегося (трансформирующегося) общества.

Функционирую­щие в литературе концепции и теории власти были разработаны в прошлом столетии и с учетом процессов, связанных с глобализацией, возникает воп­рос об их эффективности при анализе современных реалий.

Одной из ярких работ о существенных трансформациях власти является исследование известного американского футуролога Э. Тоффлера «Метаморфозы власти». Согласно Э. Тоффлеру, знание, наси­лие, богатство и взаимоотношения между ними определяют власть в обще­стве. Он указывает на «революционные изменения» во взаимоотношениях этих трех источников власти. Тоффлер считает, что «революция охватывает современный постбеконовский мир. Ни один гений прошлого — ни Сан-цу, ни Макиавелли, ни сам Бэкон — не мог представить сегодняшней глубочай­шей метаморфозы власти: и сила, и богатство стали поразительно зависеть от знания».

По мнению американского футуролога, знания сами по себе оказывают­ся не только источником самой высококачественной власти, но также важ­нейшим компонентом силы и богатства. Он утверждает, что знание переста­ло быть приложением к власти денег и власти силы, знание стало их сущно­стью. Оно по-сути, предельный усилитель. Осознание этого факта является ключом к пониманию грядущих метаморфоз власти, и это объясняет, поче­му битва за контроль над знаниями и средствами коммуникации разгорается
на всем мировом пространстве[1].

Усиление знания как основания власти происходит, по утверждению Тоффлера, в силу нескольких его специфических черт. Эти черты в пер­вую очередь связаны с относительной доступностью знания и способнос­тью знания порождать новое знание. «В противоположность земле или машинам, которые могут использоваться лишь одним человеком или фир­мой в один фиксированный момент времени, знание доступно многим пользователям одновременно, и если оно используется с умом, то может порождать даже новое знание.


[1] Тоффлер Э. Метаморфозы власти. М., 2003. С. 40.

 

Знанию присущи свойства неистощимости и неисключительного характера использования»[1]. Вместе с тем факт дос­тупности знания не только объясняет происходящие в мире процессы, но и ставит новые проблемы, которые Э. Тоффлер специально не рассматрива­ет. В частности, речь идет о том, что любой ресурс власти из потенциаль­ного превращается в реальное в том случае, если он дефицитен и исполь­зуется немногочисленными акторами. Поэтому не совсем ясно, какого рода власть обеспечивается знанием, которыми могут одновременно пользовать­ся несколько субъектов.

Следующий тезис Тоффлера заключается в том, что знание-капитал, и этот капитал приобретает характер суперсимволичности: «Если реален сдвиг к тому, что знание — это капитал, то сущность капитала становится «нереальной»: он начинает состоять из символов, таких же, как другие символы в головах людей и в памяти компьютеров. Капитал, таким образом, переходит из материальной, осязаемой формы в бумажную форму, и, наконец, в элект­ронные импульсы, символизирующие бумагу».

Порождение знанием другого знания Тоффлер объясняет на примере биржевых торгов. Э Тоффлер пишет: «На биржах в Чикаго, Лондоне, Сид­нее, Сингапуре и Осаке происходят торги на многие миллионы в так называ­емой производной форме, основанной не на цене акций отдельных компа­ний, а на различных индексах рынка. Следующим шагом являются торги на основе этих индексов, еще дальше уводящие от «основных принципов». Мы стремительно идем ко все более и более утонченным инвестициям, основан­ным на индексах индексов других индексов, производных от производных, «синтетиков», отражающих другие «синтетики». Капитал стремительно ста­новится «суперсимволическим»[2]. Из этого следует, что властью наделены те, кто обладает именно «суперсимволическим» капиталом в отличие от ре­ального физического капитала. Получается иной новый характер ресурса и основания власти.


[1] Тоффлер. Метаморфозы власти. М., 2003. С. 41

[2] Тоффлер. Метаморфозы власти. М., 2003. С. 41

 

В своей теории о метаморфозах власти Тоффлер обращает большое вни­мание обыкновенным кассовым аппаратам. На первый взгляд довольно стран­ный объект для понимания метаморфоз власти. Но из дальнейших рассуж­дений Тоффлера становится ясным; что этот объект выступает основным фиксатором знаний для дальнейшей их трансформации во власть. Битву за кассовые аппараты, о которой говорит Тоффлер, можно сравнить с борьбой за власть, которая происходит довольно специфически. «В мире, в котором деньги «информатизированы» и информация «оденежена», потребитель пла­тит за каждую покупку дважды: первый раз деньгами и второй раз информа­цией, которая тоже стоит денег. Потребитель обычно дает информацию «за так». Но это столь ценная информация, что розничные торговцы, произво­дители кредитных карточек (и огромное количество других людей) сегодня борются за обладание ею. Покупатель образовал в компьютере магазина определенный взаимосвязанный набор информации: тип продукта, его сорт, размер и количество, постоянный выбор, время покупки, размер ее общего счета и т.д. Если покупатель пользуется кредитной карточкой, то доступен для еще более подробного анализа: имя, адрес и почтовый индекс, кредит­ную информацию, основу для определения общего дохода семьи и потенци­ально гораздо большее количество другой информации. Путем комбиниро­вания всей этой информации вскоре станет возможно составить удивитель­но детализированную картину стиля жизни отдельного человека. Вскоре потребитель, даже моргнув глазом или шевельнув пальцем, будет давать владельцу магазина информацию для нее более и более подробного анализа». Таким образом, чем больше знания-информации об индивидах, тем больше власти над ними.

Тоффлер считает, что информация, получаемая на основе новых техно­логий, трансформирует все производство продуктов и систему распределе­ния, создавая вакуум власти, который пытаются заполнить новые группы и общественные институты.

Отсюда можно сделать вывод о том, что в распре­делении власти все большую значимость начинает приобретать технологи­ческий фактор, обладание и использование информационных технологий, позволяющих аккумулировать, обрабатывать, а затем использовать получа­емые знания-информацию. В таком случае оказывается, что можно гораздо быстрее и эффективнее влиять на поведение людей и достигать желаемого результата, не прибегая к методам принуждения. Знания освобождают от применения силового принуждения и подчинения. Однако возникает воп­рос, каковы сферы и пределы получаемой власти. Этот аспект проблемы Тоффлер не обсуждает, хотя, на наш взгляд, он существенен.

В сравнении с другим основанием власти, а именно, богатством, знания — более подвижный и гибкий продукт, способный порождать новые знания. По логике Тоффлера, знание как новое богатство, может опережать стоимость бизнеса и капитала, накапливаемых в течение нескольких поколений.

Сдвиги во власти, таким образом, связаны с усилением роли знания и развитием информационных технологий. Акцентируя внимание на тех политических и экономических факторах, общество зачастую упускает из виду такие важные проблемы, как политический и государственный контроль над этими знаниями. Систематически не обсуждается вопрос о том, как данные сдвиги меняют властные отношения межличностного характера, как транс­формируются властные отношения между государством и обществом, и, наконец, как меняются отношения власти между субъектами международ­ной политики.

Власть через получение и обладание подробной информацией об инди­видуумах исследуется в работе Берда Киви «Гигабайты власти. Информаци­онные технологии между свободой и тоталитаризмом» в несколько другой плоскости. Б. Киви поднимает сложные и актуальные вопросы о пределах автономности жизни людей, о той грани, до которой государство может про­никать, собирая и получая информацию, вне зависимости от тех оснований, которыми мотивируется проникновение. Проблема, связанная с развитием новых технологий, которые делают жизнь человека прозрачной, как в па­ноптикуме, по-новому ставит вопрос о соотношении свободы и власти.

В этом контексте Киви приводит примеры некоторых информационных проектах, которые предпринимались в США: «Так, например, в ноябре 2002 г. мир узнал о новой, чрезвычайно амбициозной инфотехнологической про­грамме Пентагона, получившей название «Тотальная информационная ос­ведомленность или кратко TIA, Total Informational Awareness. Основная идея этой программы, запущенной в Агентстве передовых военных технологий, заключалась в создании гигантской компьютерной системы для наблюдения за многими миллионами граждан США и других стран мира — с целью пре­дотвращения, как объявлено, будущих террористических актов на этапе их подготовки. Под «наблюдением» здесь понимается постоянный анализ и оценка данных из множества сведенных воедино информационных баз, пра­вительственных, коммерческих, содержащих самые разные сведения о лич­ной жизни граждан по всему миру»[1].

Характеризуя особенности новой технологии в рамках данного проекта, Б. Киви пишет: «Суть новой технологии не столько в отслеживании уже из­вестных людей, сколько в выявлении подозрительных структур в поведении всех людей вообще. Иначе говоря, всякий заказ по кредитной карте, всякая подписка на журнал или газету, всякий выписанный рецепт на медикамен­ты, всякий веб-сайт, посещаемый в Интернете, всякая электронная почта, входящая или исходящая, всякий взнос в банк или съем денег, всякая запла­нированная поездка — все эти данные, фиксируемые в каких-то базах данных, становятся предметом пристального интереса спецслужб и объектом обработки для их специального аналитического инструментария»[2].

Как известно, программа официально была закрыта в сентябре 2003 года. Но принципиально нет гарантий того, что не возникнут подобные програм­мы под другим названием и с другими обоснованиями необходимости их функционирования. Киви считает появление указанной программы прояв­лением «тотального знания-силы», что можно перефразировать, как «зна­ния-власти».


[1] Киви Б. Гигабайты власти. Информационные технологии между свободой и тоталитаризмом. М., 2004. С. 19.

[2] Там же. С. 20.

 

Наблюдение, постоянный сбор информации и знание о людях, о кото­рых говорит Киви, напоминают дисциплинарное общество, описанное М. Фуко. Говоря о дисциплинарных институтах и дисциплинарном простран­стве и о человеке как об объекте непрерывного надзора и контроля, Фуко указывал не просто на властные отношения, но на особое образование, для которого Фуко ввел термин «власть-знание». Это такое знание, которое не­посредственно определяется целями и задачами власти и присущим ей ас­пектом видения своих объектов. Если верно, что любое познание само фор­мирует свой предмет познания, то же самое делает и власть. Она изучает подвластных ей людей не как вещи в себе, но как их явления в определенных дисциплинарных институтах. Он считал, что проявления власти, и формы существования власти-знания шире, чем дисциплинарные институты. Власть-знание — это такое знание, которое развивается и обогащается путем сбора информации и наблюдений за людьми как объектами власти — например, находящимися в специфической и достаточно неестественной ситуации дис­циплинарного института. Фуко подчеркивает, что одна из функций всех дис­циплинарных институтов современного общества — это сбор статистичес­ких данных и создание определенных массивов знаний о своих объектах. Власть-знание — это также и власть, существующая и реализующая себя в форме знания — особого знания о людях. Речь идет о системе психиатри­ческого, медицинского, социологического знания, «априорным каркасом» которого является представление человека как объекта управления и исправ­ления[1].

Причем устройство паноптического пространства, по мнению М. Фуко, подразумевало то, что наблюдение осуществляется таким образом, что на­блюдаемый не должен и не может знать, когда и по какой причине за ним наблюдают. В таких условиях функционирует принцип «нарушенной ком­муникации» (коммуникации без обратной связи), эффективность которой зависит от выполнения двух необходимых условий: власть в лице великого надзирателя должна видеть, но сама оставаться невидимой[2].


[1] Жизнь и власть в работах Мишеля Фуко. Реферативный сборник. М., 1997. С. 11-12.

[2] Подорога В.А. Власть и познание (археологический поиск М. Фуко) // Власть. Очерк современной политической философии запада. М., 1989. С. 243.

 

Анализируя особенности трансформации власти, следует обратить вни­мание и на носителей власти. Это актуализирует вопрос о технократии. Сле­дует заметить, что идеи Э. Тоффлера и Б. Киви относительно власти и зна­ний нельзя относить к собственно технократическим и наукократическим концепциями, основателями которых были Т. Веблен, Д. Бернхейм, П. Сорокин, И. Шумпетер.

По мнению В. Динеса и А. Николаева, термин «технократия» получил три общеупотребляемых толкования: во-первых, теоретические концепции власти, основанной не на идеологии, а на научно-техническом знании; во-вторых, тип социально-политического устройства общества, практически реализующий принципы этой концепции; в третьих социальный слой носи­телей научно-технического знания, выполняющих функции управления. Центральной в технократических концепциях является идея о возможности эффективного функционирования власти, основанной на научной компетен­ции, о возможности замены политического субъективного решения решени­ем рациональным и объективным[1].

В. Динес и А. Николаев отмечают, что понимание социальной сущности технократии принципиально изменилось в XX веке, и после некоторого па­дения популярности технократических идей, вызванного кризисом капита­листического индустриального общества на рубеже шестидесятых — семи­десятых годов, на Западе начинается «новая технократическая волна». Яр­ким представителем является один из авторов концепции постиндустриаль­ного общества Д. Белл, который говорит о технократии не как об утопичес­ком варианте устройства общества, а как о реально существующем социаль­ном явлении.


[1] Динес В., Николаев А. Власть и знание: эволюция технократической концепции // Власть. 1998. № 10-11. С. 106.

 

Согласно идеям Д. Белла, наука превратилась в главный двигатель обще­ственного прогресса, а кодифицированное теоретическое знание стало ос­новой управления в любой сфере. Результатом стал «сдвиг власти» в пользу носителей специальных знаний. Поскольку в постиндустриальном обществе техническая квалификация становится основой, а образование — средством достижения власти, на первый план выходит научно-техническая интелли­генция, и, прежде всего, ученые.

В современном мире действительно образование и знания являются ин­струментом и ресурсом власти, технологии, разрабатываемые представите­лями технократической элиты, вносят существенные изменения в баланс власти и властных отношений. Но при этом нельзя категорично утверждать, что сдвиг власти происходит в сторону представителей технократии. Тех­нократы при всем их влиянии на властные отношения, не покрывают всю полноту власти. Технократию можно воспринимать в инструментальном смысле, поскольку технократия и ее идейные продукты обслуживают власть, приумножая или приуменьшая потенциал и ресурсы. Необходимо учесть тот факт, что интеллектуальные ресурсы, как правило, комбинируются с други­ми ресурсами, решающим фактором в политической системе выступает все-таки политическая воля, что означает ограниченность экспертной власти, основанной на технических знаниях. Если наукократия — это власть знаю­щих над незнающими, технократия — власть умеющих над неумеющими, то в ситуации, когда сталкиваются знающий со знающим, умеющий с умею­щим, главным является наличие других инструментов власти помимо чис­того знания.

На трансформацию власти помимо информационных технологий, и пос­ледовавшего изменения роли знаний, повлияли такие значительные процес­сы, которые в литературе объединяются термином «глобализация». В этой связи проанализируем работы исследователей, посвященных вопросам глобализации и политической власти. В контексте дискуссий о глобализации одной из важных проблем является изменение характера политической власти, власти национальных государств и суверенитета. Представляется целесообразным разделить существующие точки зрения на несколько позиций: ослабление власти национальных государств, трансформация этой власти и, наконец, усиление роли национальных государств.

К первой позиции относятся концепции об ослаблении и эрозии власти  национальных государств. Вторая позиция связана с идеей о глубоких трансформациях данной власти, но не ведущих к ослаблению.Данный      подход  представляется наиболее взвешенным. Так, Д. Хелд и Э. Макгрю не согласны идеями о том, что государство и государственная власть в условиях глобализации ослабляется или исчезает: «Современная глобализация связана с преобразованием государственной власти как роли и функции государств переартикулируются, воссоздаются и включены в процесс пересечения глобализирующихся и регионализирующихся сетей и систем. По их мнению, метафоры о потере, уменьшении или эрозии государственной власти может исказить эту переконфигурацию. Они считают, что такая терминология вов­лекает в неудачу адекватно осмыслить природу власти и сложные проявле­ния, так как это представляет грубое представление о власти. Подобный под­ход, по их мнению, особенно бесполезен в попытке понять очевидно проти­воречивое положение государств в условиях современной глобализации. Экономическая глобализация не обязательно приводит к уменьшению госу­дарственной власти; скорее, это преобразовывает условия, при которых го­сударственная власть осуществляется. Основная идея заключается в том, что происходящие процессы невозможно адекватно объяснить на языке сниже­ния, эрозии или потери государственной власти».

В целом имеются значительные основания для сомнений в том, что роль национальных государств радикально понижаются. Происходящие измене­ния на региональном и глобальном уровнях лишь трансформируют природу и контекст политического действия, создавая систему множества центров власти и накладывающихся сфер власти. Политическое пространство боль­ше не ограничивается конкретной национальной территорией. Очень важ­ным моментом, на который они указывают, является то, что политическая власть теперь функционирует в более сложных системах властных отноше­ний, которые имеют ставший более существенный относительно государ­ственной власти.

Таким образом, Д. Хелд и Э. Макгрю считают, что современная глобали­зация сопровождается трансформацией государственной власти, когда роль и функции государств реартикулируются, реструктурируются в результате пересечения сетей и систем в процессе глобализации и регионализации. Будучи «трансформистами», они отрицают «метафоры об исчезновении, уменьшении и эрозии государственной власти», поскольку подобная интер­претация может ошибочно представить изменение конфигурации власти. Хелд и Макгрю утверждают, что усиление региональных и глобальных вза­имосвязей приводят к неодинаковым результатам в разных странах. В результате этих процессов ни суверенитет, ни автономия государств не умень­шается.

Согласно Д. Хелду и Э. Макгрю, глобализация не служит «концом поли­тики», ни простым продолжением прежней формы существования государ­ства, а является сигналом продолжения политики только новыми способа­ми. Хотя правительства и государства все еще остаются мощными действу­ющими единицами, они теперь делят глобальную арену с массой других властных институтов и организаций. Государству противостоит огромное число международных правительственных организаций, международных властных институтов и структур, которые действуют независимо от рассто­яния посредством квази-наднациональных институтов, таких, как, например, Европейский Союз. Политическая власть и источники политического дей­ствия распространены повсеместно[1].

Помимо трансформистской интерпретации власти в литературе пред­ставлены другие толкования, связанные, в частности, с признанием усиле­ния власти национальных государств в условиях глобализации. Так, об уси­лении государства в условиях глобализации говорит С. Л. Удовик. «В насто­ящее время специалисты из разных областей знаний сходятся во мнении, что роль государства в условиях глобализации должна претерпеть карди­нальные изменения.


[1] Хелд Д., Гольдблатт Д., Макгрю Э., Перратан Д. Глобальные трансформации. М., 2004. С. 58.

 

Какие? Различные концепции глобализации отводят государствам разную роль. По одним — его роль резко снизится, по другим — не изменится. Третьи полагают, что произойдет перераспределение поли­тической власти между государством и наднациональными организациями, и государство уступит им часть своего суверенитета. Но все эти предполо­жения исходят из представлений о том, что процесс изменения является ли­нейным»[1].

По мнению С.Л. Удовика, функции государства перераспределяются по четырем макроуровням: 1. надгосударственный — часть своих функций го­сударство делегирует на вышестоящий уровень — цивилилизационный или международный; 2. нижний уровень: часть функций государства переходит на нижний уровень — региональный, локальный — делегирование полно­мочий на нижний уровень; 3. неформальные, негосударственные гражданс­кие организации наднационального, национального и местного уровня по­зволяет значительно разгрузить государство от несвойственных ему функ­ций; 4. государство как таковое. В этих условиях за государством остаются следующие ключевые функции — право делегирования полномочий и от­ветственности на все уровни — и наднациональные, и местные; создание благоприятной среды обитания и ведения бизнеса на суверенной террито­рии; разработка, изменение и обеспечение выполнения законов, поддержа­ние порядка; обеспечение социальных гарантий; мониторинг экологии и других процессов для предупреждения кризисных ситуаций; ликвидация стихийных бедствий; стимулирование стратегических исследований в обла­сти науки и прогнозирование социального развития; защита граждан за гра­ницей и др. Таким образом, государство становится ядром, скелетом, и мозговым центром, призванным гармонизировать отношения всеми этими уров­нями. Фактически, это становится главной ролью и смыслом существования государства.


[1] Удовик С.Л. Глобализация. Семиотические подходы. М., 2002. С. 389.

 

Есть другие работы, в которых подчеркивается идея о том, что государ­ственная власть может увеличиться с процессами, связанными с глобализа­цией. Так, М. Бизон считает, что это может относиться преимущественно к тем странам, которые являются сильными и обладают высоким уровнем «го­сударственной мощи», или которые имеют возможность проводить само­стоятельную политику в ответ на экономическую реструктуризацию и кон­куренции. Многие государства развивающегося мира не могут и не имеют такой возможности.

В связи с уходом части власти на некий внешний по отношению к наци­ональному государству уровень возникла теория политической глобализа­ции и глобального управления. В данном случае речь идет об изменениях в управленческих аспектах власти. Сейчас мы не можем сказать, что полити­ческая глобализация свершилась как факт, а государства функционируют внутри общих механизмов глобального управления. На наш взгляд, наличие трансграничных и глобальных проблем и консолидации разных государств для решения той или иной проблемы является недостаточным для констата­ции глобализации политики и глобального управления. Несмотря на возник­шие сложные управленческие структуры и взаимосвязи разных уровней уп­равления мир остается довольно разобщенным, а также нет четкого понима­ния критериев глобального управления. Но есть определенные тенденции, которые по-разному интерпретируются исследователями.

Многие признают, что экономическая глобализация не произошла в политическом вакууме, хотя ее слишком часто интерпретируют так. На­ряду с глобальными экономическими трансформациями имели место политические изменения. Термины «политическая глобализация» и « гло­бальная политика» отражают те события, которые происходят в этой сфере.

По мнению Д. Хелда и Э. Макгрю, политическая глобализация означает процессы изменения политической власти, властвования и форм правления, и в пространственном и во временном измерении, в то время как термин «глобальная политика» охватывает более обширную или «протянутую» фор­му политических отношений и политической деятельности. Политические решения и действия в одной части мира могут быстро приобрести междуна­родные последствия.

Идея «глобальной политики» бросает вызов традиционному разделе­нию политики на внутреннюю/ международную, внутреннюю/внешнюю, территориальную/нетерриториальную политику, как принято в традици­онных концепциях «политического». Они считают, что политические об­щности и цивилизации не могут дальше характеризоваться просто как «дис­кретные миры; они запутаны и вовлечены в сложные структуры власти, отношений и действий. Сегодня больше невозможно  видеть местоположение эффективной политической власти только в рамках национальных правительств, эффективная власть разделена и меняется разнообразными силами и агентствами в национальные, региональные и международные уровни. Политическое пространство для развития и функционирования эффективного правительства и ответственность власти больше не ассоци­ируется только лишь с разграниченной политической территорией.

Джеймс Розенау разработал более сложную типологию, основанную на трех типах структур (формальный, неформальный и смешанный) и на двух типах процессов (однонаправленный и мультинаправленный). Данная типо­логия дальше усложняется разграничением, которое Розенау делает между 8 разными типами общностей, вовлеченных в процесс управления. Одно­направленные процессы управления дают иерархическую картину реально­сти; они либо сверху — вниз, либо снизу — верх, либо движимы рынком. Они дополняются многонаправленными и нелинейными процессами, кото­рые Розенау называет сетевым, примыкающим и мобиус-сетевым управле­нием.

Принципиальная позиция Р. Вайринена в том, что сегодня государство остается наиболее вероятным кандидатом для выполнения задачи глобально­го управления, несмотря на тот факт, что оно имеет определенные слабости, уменьшающие успех его усилий. Как результат, роль государства в глобаль­ном управлении является оспариваемой темой.

Некоторые авторы подчерки­вают продолжающуюся трансформацию государства; оно претерпевает упа­док, сжимается, и его власть в любом случае передается региональным и мес­тным уровням. С другой стороны, продолжающаяся уместность государства в регулировании глобальных финансов и других сфер бизнеса считается и же­лательным, и необходимым аспектом глобального управления.

В свете трансформации политической власти и понимания государ­ства, суверенной власти интересен опыт Европейского Союза. Сам интеграционный процесс в ЕС, его формы и управленческие модели невозможно объяснить, опира­ясь на традиционное понимание государства и организации власти внутри его. Сложность, связанная с неясностью относительно того, в каких катего­риях нужно рассуждать и осмысливать опыт ЕС, породила много дискуссий в научной литературе. Необходимо отметить тот факт, что вопрос о влиянии глобализации на процессы в ЕС тоже является спорным. Главные дискус­сионные вопросы заключаются, в том, что собой представляет собой ЕС — наднациональную структуру, большое национальное государство или слож­ное государство; было ли появление ЕС внутренним процессом или было результатом влияния глобализационных процессов.

Идею о том, что ЕС представляет собой определенную форму государ­ства, выдвигают такие исследователи, как X. Фриз и П. Вагнер, характери­стику ЕС как постнационального государства дают Б. Аксфорд и Р. Хаггинс, восприятие ЕС как квази-государства с элементами федерализма можно найти в работе С. Свита и Зандхольтца, как мультиперспективную общность Диз, как сложное государство Д. Имиг и С. Тарроу.

Смысл восприятия ЕС как регуляторного государства заключается в том, что ЕС не является государством в Кейнсианском понимании или дерегули-рующим государством, как в неолиберальной теории, а действует через не­зависимые или квази-независимые регулирующие агентства, которые созда­ны для решения рыночных проблем. ЕС действует скорее не как супергосу­дарство, создает пространство для регуляторных инноваций. ЕС в большей степени рассматривается как регулирующее государство, которое регулиро­вать рынки и обеспечивать социальное правосудие в определенных облас­тях, развертывая правовые инструменты, которые действуют через головы национальных правительств.

Основная идея Валби состоит в том, что гло­бализация ограничила диапазон традиционных передистрибутивных меха­низмов, которые были доступны национальным государствам. Создание ЕС как регулятивного наднационального государства является ответом на воз­никшую угрозу. Другими словами, государства— не пассивные жертвы гло­бализации, они могут формировать и собственные ответы.

По мнению К. Нэша, ЕС все более принимает черты интернационализи­рованного государства. И интернационализация является одним из трех глав­ных направлений изменения формы государства вследствие глобализации наряду с денационализацией, разгосударствлением.

М. Кастельс называет Европейский союз сетевым государством. Переда­ча части суверенитета и полномочий национальных государствами — чле­нами ЕС наднациональным органам, по мнению Кастельса, привела к слож­ной сети европейских национальных, внутринациональных институтов, а власть осуществляется на нескольких уровнях. Для Кастельса появление феномена ЕС — связана с защитной реакцией европейских государств в ус­ловиях глобализации.

К. Рамфорд выдвигает тезис о том, что самым подходящим является ха­рактеристика ЕС как рефлексивного государства. Преимущества характери­стики ЕС как рефлексивного правительства он видит в том, что основное внимание фокусируется на новых формах управления в пределах ЕС: «Сила концепции рефлексивного правительства заключается в том, что она обра­щает внимание на разнообразию форм правления, в настоящее время сосуществующих в пределах ЕС- национальные учреждения, наднациональные структуры, постнациональные формы управления — и рассматривает ЕС, вовлеченным не в строительстве государства как такового, а вовлеченным в проект, направленный на создание прагматических форм управления в ус­ловиях, когда управление ЕС становится все более проблематичным и нео­пределенным. ЕС — не супергосударство или над-государственное образо­вание.

ЕС заключен внутри, и в большей степени доминируется, комплекса глобальных течений и процессов. Причем углубление интеграции происхо­дит не автоматически, а глобализация является ответственной за неудачу ЕС составить себя как экономическое, социальное и политическое государство.

Исходя из этого он представляет четыре главных измерения рефлексив­ного правительства. Во-первых, рефлексивное правительство — не являет­ся неизменным. Глобализация является катализатором процессов в Европе. ЕС не имеет полномочия в традиционном смысле вестфальского националь­ного государства, государства — члены и нетерриториальные общности ин­тересов сосуществуют или сотрудничают в системе без доминирования. Во-вторых, рефлексивное правительство отвергает понимание «глобального» как нечто такого, что построено из национальных стандартных блоков. ЕС должен рассматриваться не просто как скопление национальных государств с внутренним двигателем интеграции, а как общность, с моделированное усиливающейся институционализацией международных и глобальных ин­струментов управления. Далее, в-третьих, рефлексивное правительство ре-лятивизирует управление. Рефлексивное правительство интерпретирует ос­новные процессы несколько по-другому. Например, вопрос демократии. С точки зрения рефлексивного правительства глобализация создала дизъюнк­цию между правительством территориально-направляющихся единиц (на­циональных государств) и транснациональными, глобальными пространства­ми, пределах который традиционные индексы демократии малоприменимы. И, наконец, в четвертых, рефлексивное правительство меняет отношения между государством и обществом

Обычные социологические подходы к отношениям «государство- обще­ство» предполагают, что государство управляет территорией, обществом, экономикой.

Рефлексивное правительство считает, что управление происходит в ши­роком диапазоне, в который включается и общество (неправительственные организации, группы интересов, СМИ) — и через разные институты, включая организации, агентства и индивидуумы. Тем самым создание ЕС пре­образовало природу власти национальных государств. Очевидно, что ЕС не является арифметическим сложением отдельных государств-членов, а явля­ется качественно иной, более гибкой системой организации власти в усло­виях глобализации.

Таковы трансформации политической власти, происходящие в эпоху глобализации. При этом обсуждении вопроса о трансформации властных отношений в условиях глобализации систематически встает вопрос о роли США в этом процессе.

Во многих работах отмечается изменение баланса власти в международ­ной политике, усилении роли США. Так, например, Раймо Вайринен счита­ет, что без их активного вовлечения в многостороннее сотрудничество, гло­бальное управление невозможно. По мнению С. Л. Удовика, глобализация носит характер американоцентричности (Pax Americana) и такой тип унипо­лярного развития получил название «вестернизации». Глобализация в таком случае представляет лишь расширенную версию вестернизации. Сторонни­ками такой трактовки глобализации выступают С. Амин и Л. Бентон, но наи­более ярко униполярное устройство мира смоделировано доктором Айрой Л. Страус, влиятельным экспертом в структурах НАТО, полагающим, что всеобщее признание униполярной модели мира — дело недалекого будуще­го. По модели доктора Страуса в центре находятся США. Их окружает коль­цо стран Европы и Японии, которые фактически, играют роль периферии униполярной системы, а на периферии находятся остальные страны.

В этой связи интересна самоидентификация Америки во властных отно­шениях в условиях глобализации. Многие американцы идентифицируют себя глобальным и сильным (powerful — преисполненной власти) государ­ством. Симптоматично то, что в отчете проекта Национального Разведыва­тельного Совета США «Глобальные тенденции 2015: Диалог о будущем с неправительственными экспертами»4, в котором отмечаются контуры мира к 2015 г. с учетом демографии, естественных ресурсов, технологий, глоба­лизации, проблем управления, возможных конфликтов, США отводится ве­дущая роль.

Данную роль они обосновывают тем, что только те государтва, которые имеют компетентное управление, будут способны адаптиро­вать правительственные структуры к драматическим изменениям в глобали­зирующемся окружении, которое потребует переформатирования (перекрой­ки) традиционных правительственных структур.

Но есть несколько другое видение источников американской власти. В этом смысле интересна работа американского политолога Джозефа Ная «Лимиты американской власти». Анализируя вопрос об источниках власти, Джозеф Най делит власть на «мягкую» (soft) и «жесткую» (hard). Он пишет: «Мы много слышим в последнее время утверждения о том, насколько сильна (обладает властью) Америка, но что мы понимаем под властью? В простом понимании власть — это способность влиять на результаты, которые ты желаешь, если необходимо, способность изменить поведение других для достижения желае­мого результата. Способность получить желаемое часто ассоциируется с об­ладанием определенных ресурсов, и обычно мы воспринимаем власть в ее упрощенном виде, как обладание большом количестве таких элементов, как население, территория, естественные ресурсы, экономическая сила, военные силы, политическая стабильность. Власть в этом смысле означает обладание картами высокого достоинства в международной игре в покер». По мнению Д. Ная, традиционно показателем большой власти выступала «сила, позволя­ющая вести войны». По наличию данной способности можно было измерять силу и власть государств. Но со временем, говорит Най, источники власти эволюционируют. Сегодня основаниями власти перестают быть военная сила и завоевания. «Но это не значит, что не используется сила. Использование военной силы требует искусно разработанного морального обоснования, что­бы получить общественную поддержку».

Используя критерий частоты использования силовых методов, Най де­лит современные государства на несколько типов: 1. Бедные, доиндустриальные государства, чаще всего хаотические остатки бывших империй; 2. Модернизирующиеся индустриальные государства, как Индия и Китай; 3. Постиндустриальные государства, которые превалируют в Европе, Север­ной Америке и Японии. Использование силы является обычным среди госу­дарств первого типа, еще принимается в государствах второго типа, но мень­ше допускается в государствах третьего типа. Война возможна, но намного менее приемлема, чем век назад. Подобная типология, если учитывать современную внешнюю политику США, представляется спорной и требует специального рассмотрения.

Най оговаривает, что военная сила еще играет важную политическую роль среди развитых стран: «Например, многие страны Ближнего Востока при­ветствуют американское военное присутствие в целях безопасности с уче­том нестабильных соседей. Военная сила (власть) остается решающим фак­тором в определенных ситуациях, но было бы ошибочно делать узкий фо­кус на военном измерении американской власти».

Согласно Д. Наю, если США хотят оставаться сильным государством, американцы должны обратить большее внимание на мягкую власть. Воен­ная власть и экономическая власть являются примерами жесткой командной власти, чтобы заставит остальных изменить свои позиции. Но есть другой тип и путь властвования. Страна может добиться желаемых результатов в мировой политике, когда другие страны хотят следовать за ней; восхищаясь ее ценностями и стремясь к ее уровню процветания и открытости. Этот ас­пект власти Най называет мягкой властью. Мягкая власть основывается на способности разрабатывать политическую повестку дня так, чтобы формировать предпочтения других. Способность направлять тенденции пред­почтений, чтобы они ассоциировались с неосязаемыми источниками влас­ти, как привлекательная культура, идеология и институты. Мягкая власть не является тождественной влиянию, хотя является источником влияния. Она больше, чем просто убеждение или способность двигать людей аргумента­ми, это способность соблазнять и привлекать через ценности.

Д. Най доказывает, что жесткая и мягкая власть взаимосвязаны и могут усиливать друг друга. Оба вида власти являются аспектами способности достигать целей, влияя на поведение других. «Но при этом, универсальность культуры страны и ее способность разрабатывать благоприятные правила и институты, которые управляют международную деятельность, является важ­нейшими источниками власти. Конечно мягкая власть больше, чем просто культурная власть. Но мягкая власть не относится правительству в той же степени, как жесткая власть. Сегодня известные американские компании и неправительственные группы развивают свою собственную мягкую власть, которые могут совпасть или не совпадать с официальной внешней полити­кой правительства. Вот почему американскому правительству необходимо убедиться в том, что ее собственные действия скорее усиливают, чем умень­шают мягкую власть. Эти источники мягкой власти становятся  все более важными в глобальную информационную эпоху нашего века. В то же время высокомерие, равнодушие к мнению других, узкий подход к нашим нацио­нальным интересам, защищаемые новыми юнилатеристами, способ умень­шить мягкую власть Америки. Власть в глобальную информационную эпо­ху становится менее осязаемой и менее принудительной, в особенности в развитых странах, но большинство мира не входят в число постиндустри­альных обществ, и этот факт ограничивает трансформацию власти. В таком разнообразном мире все три источника власти: армия, экономика, и мягкая власть остаются подходящими, хотя в разной степени и в разных отношени­ях. Но мягкая власть станет более важной».

Таким образом, власть является индикатором изменений в мире. Новые технологические возможности трансформируют инструменты, ресурсы и основания власти. При их изменении меняется характер власти, актуализи­руется соответствующий вид власти, порождая новые проблемы, связанные с их потенциалом воздействия и их измерения в плоскости свободы и влас­ти.

Глобализация — самый мощный катализатор принципиальных трансфор­маций власти, затрагивающих такие формы как политическая и государствен­ная власть. В трансформациях власти, происходящих под влиянием глоба­лизации, можно отметить и указываемые исследователями детерриториали-зацию, ре-территориализацию, эрозию государственной власти. Все это го­ворит о качественно новом контексте, в котором функционирует власть. В силу динамизма и много направленности глобализационных процессов и их последствий, формы власти и их оформление становятся гибкими и плас­тичными, зафиксировать их в застывшей форме практически невозможно. Сложные структуры организации власти и властных взаимоотношений, воз­никающие в результате глобализации, сложны для механического описания. Параллельное сосуществоание разных уровней и направлений власти, ус­ложнение взаимосвязей между традиционными и новыми акторами, не по­зволяют «сфотографировать», а затем анализировать структурно-функцио­нально каждый элемент системы. Власть везде, вместе с тем ощутить ее слож­но. Все это требует переосмысления существующих концепций власти и ее категорий в новых условиях в целом, так и политической и государственной власти, в частности.

Список литературы

  1. Тоффлер Э. Метаморфозы власти. М., 2003.
  2. Киви Б. Гигабайты власти. Информационные технологии между свободой и тоталитаризмом. М., 2004.
  3. Жизнь и власть в работах Мишеля Фуко. Реферативный сборник. М., 1997.
  4. Подорога В.А. Власть и познание (археологический поиск М. Фуко) // Власть. Очерк современной политической философии запада. М., 1989.
  5. Динес В., Николаев А. Власть и знание: эволюция технократической концепции // Власть. 1998. № 10-11.
  6. Хелд Д., Гольдблатт Д., Макгрю Э., Перратан Д. Глобальные трансформации. М., 2004.
  7. Удовик С.Л. Глобализация. Семиотические подходы. М., 2002.