Экономический рост, предпринимательская активность и самозанятость: факторные взаимосвязи с позиций синергетики (обзор сравнительных исследований)

Задача достижения устойчивых темпов экономического роста в настоящее время в России возведена в ранг приоритета развития национальной экономики. И хотя,как отмечает А.Илларионов, «существует довольно широкое согласие по поводу того, что именно темпы роста занимают важнейшее место среди основных целей государственной экономической политики»[1], думается, здесь содержится определенное противоречие.

Поскольку рост ВВП является следствием эффективности экономики, то в данной логике государство управляет следствием, не углубляясь в причины. А это приводит к тому, что не обеспечивается достаточного внимания качеству роста ВВП и необходимости его изменения. На наш взгляд, следует говорить об экономическом росте как обобщающей характеристике эффективности экономики и об ускорении темпов экономического роста на основе интенсивной модели развития. Необходимо, чтобы заработали те или иные внутренние движущие силы экономического роста и социального развития, а именно, стали интенсивно развиваться первичные звенья процесса общественного воспроизводства – предприятия. И в значительной мере – промышленный высокотехнологичный сектор с потенциалом высокой добавленной стоимости своей продукции. Для этого необходимо повышение уровня интенсивности инновационной и, в более широком смысле ‑ предпринимательской активности как самих промышленных предприятий, так и других субъектов хозяйственной деятельности и в целом организаций инфраструктуры экономики и бизнеса.

Изменение качества экономического роста с позиций синергетики означает необходимость включения других источников достижения синергетического эффекта как добавленной стоимости целого. Однако, поскольку промышленная политика в нашей стране пока не демонстрирует своей приверженности интенсивной модели развития, для обоснования высказанного положения рассмотрим вопросы взаимосвязи экономического роста и предпринимательской активности на основе данных известных нам сравнительных исследований в этой области.

Исследователи неоднократно пытались и продолжают делать попытки выяснить характер взаимосвязей между предпринимательской активностью и ростом экономики как на макро, так и на микроуровне, а также оценить количественно их силу. Целевое изучение этой проблемы на макроуровне предпринято и в рамках международного проекта по Глобальному мониторингу предпринимательства (GEM)[2]. Исследователи стремятся ответить на вопрос: как соотносятся друг с другом экономический рост и предпринимательство. Первый отчет GEM (1999 год) охватывал страны Большой Семерки (Канаду, Францию, Германию, Италию, Японию, Великобританию и США). А также – Данию, Финляндию и Израиль. В 2000 г. исследование охватило уже 21 страну, а в 2002 г. ‑ 37 стран, включая Россию[3]. В ходе исследования собираются данные: (а) специально разработанных опросов экономически активного населения (18-64 лет); (б) углубленных интервью с экспертами по предпринимательству; (в) о стране из широкого круга источников (в том числе, статистика МВФ и Всемирного Банка).


[1] Илларионов А. Модели экономического развития и Россия. // Вопросы Экономики. 1996, №7, С. 5.

[2] Global Entrepreneurship Monitor. 1999 & 2000. London Business School ‑ Babson College: http://www.gemconsortium.org/

[3] В настоящем обзоре авторы имеют возможность проанализировать данные первого отчета GEM.

 

Рассмотрим исследуемые факторы. Прежде всего, отметим, что для измерения экономического роста существуют такие стандартные способы как измерение скорости увеличения ВВП. Другой, еще более наглядной характеристикой экономического роста являются темпы прироста реального валового внутреннего продукта на душу населения. Как отмечает А.Илларионов в указанной выше статье, относительно этой характеристики разногласия между сторонниками различных экономических школ минимальны.

Не так однозначно обстоит дело со вторым исследуемым фактором. Именно измерение уровня предпринимательской активности коллектив GEM-проекта считал основной проблемой. Предпринимательская активность трактуется ими как «любая попытка создания нового бизнеса или предприятия (venture)», в том числе на основе действующего. В этой связи в ходе исследования проводилось различие между теми предпринимателями, которые были вовлечены в создание новых предприятий и теми, которые уже владели новыми фирмами в качестве учредителей/соучредителей. (Те, кто относил себя одновременно к обеим категориям (около 6% опрошенных), учитывались только единожды.) Результат опроса фиксировался в качестве индекса общей предпринимательской активности (TEA – Total Entrepreneurial Activity Index), отражающего процент предпринимательски активного населения среди экономически активного населения в возрасте 18-64 лет.

Среди результатов исследования GEM выделим следующие:

Уровень предпринимательской активности заметно отличается между разными странами. Если в Бразилии каждый восьмой находился в процессе создания нового предприятия, а в США –десятый, то в Ирландии и Японии –один из ста. В среднем по обследованным странам, TEA колебался в период 1999-2002 гг. на уровне 5,8-8%.

На наш взгляд, колебание индекса по странам объективно связано с разной структурой национальных экономик, соответственно с разным удельным весом тех отраслей, где барьеры для вхождения новых предприятий объективно ниже (например, сервисные сферы деятельности, ИТ и др.), а также с разной структурой, интенсивностью конкуренции и национальной культурой предпринимательства.

Предпринимательская активность тесно связана с экономическим ростом. Для стран со схожей структурой экономики коэффициент корреляции между предпринимательством и экономическим ростом, практически, достиг 0,7 и является статистически значимым. На первом этапе исследователи отметили, что оценка связи между ростом и внутренней предпринимательской активностью осложнена присутствием тех стран, на рост национальной экономики которых резко влияют внешние факторы (с позиций синергетики – в этих экономиках действуют другие источники синергизма). Поэтому из корреляционного анализа были исключены страны, годовые объемы импорта и экспорта которых превышали ВВП в 1,2-2,5 раза и доля взрослого населения, занятого в сельском хозяйстве, превышала 25%. В итоге в 2000 г. корреляционный анализ проводился на основе данных не 21, а 16 стран (так называемой группы «Альфа»). Корреляция для этой группы стран оказалась достаточно высокой: 0,69. Эту взаимосвязь можно объяснить также и тем, что экономический рост вдохновляет предпринимателей на создание новых предприятий.

Вместе с тем, отметим что, являясь статистически значимым, значение коэффициента корреляции 0,69 нельзя считать высоким. Для этого оно должно было бы превысить порог в 0,8. На наш взгляд, для этого имеются объективные основания, связанные с исходным определением индекса ТЕА. Дело в том, что его определение как доли предпринимательски активной части населения по отношению к экономически активной части населения автоматически включает в себя самозанятых. Однако, самозанятость как форма предпринимательской активности, требует более внимательного рассмотрения.

Так, проводившиеся в конце 80-х – начале 90-х гг. ХХ века сравнительные исследования проблемы самозанятости и экономического роста, показали, что высокий процент самозанятых не гарантирует экономического роста![1] Однако, в исследовании GEM не делалось различий, какой тип самозанятости представляли собой включенные в исследуемую выборку лица. Но в сфере самозанятости с начала 90-х в индустриально развитых странах произошли существенные изменения, которые на сегодня уже заметны и в России. Они заключаются, прежде всего, в том, что помимо самозанятых в традиционных сферах деятельности, преимущественно, на потребительских рынках, где клиентами выступают физические лица (занятость в домохозяйствах и микробизнесе в сферах торговли, услуг для населения, например, ремонт квартир, пошив одежды и т.п.), и для которых характерны высокие доли неформальной деловой активности, зафиксирована устойчивая тенденция формирования нового типа самозанятости ‑ фрилансерство (от англ. free-lance). Фрилансеры (от военного термина «вольные стрелки»), по выражению Чарльза Хэнди ‑ это «портфельные люди», ищущие не столько работу, сколько покупателей на свои продукты/услуги[2]. Этот тип самозанятости харктерен в сферах деятельности, где ранее традиционно доминировали формы корпоративной полной или частичной занятости (например, юридические и другие консультационные услуги, ИТ-сервис, отдельные проектно-строительные работы, например, архитектурные решения и др). Отличительными иего особенностями является, во-первых, то, что эти сферы деятельности требуют не просто достаточных уровней квалификации, прежде всего, навыков и умений, но профессиональных знаний, т.е. они обладают потенциалом относительно более высоких уровней добавленной интеллектуальной стоимости. Во-вторых, для этих сфер деятельности характерен нестабильный, «проектный» тип работ (в отличие от, например, самозантых, круглогодично торгующих на розничном рынке). В-третьих, (и этот фактор, пожалуй, обуславливает указанные выше две другие особенности), этот тип самозанятости, имеет другую корневую природу, поскольку, преимущественно, вышел из корпоративной частичной занятости, а соответственно, выполняет функцию более эффективного перераспределения ресурсов для компаний и корпораций, которые, как правило, и являются клиентами фрилансеров, используя их услуги на «аутсорсинге» (субконтракте). (Хотя, конечно, фрилансеры, в силу специфики своих продуктов/ услуг, зачастую могут работать и на потребительских рынках, как и «традиционные самозанятые»).


[1] Storey D. Understanding the Small Business Sector. – Routledge, 1994. – Р. 31-34, 45, 307-308

[2] Хэнди Ч. По ту сторону уверенности. Пер. с англ. под ред. Ю..Н.Каптуревского. – СПб.: Питер, 2002. – Глава 1; Хэнди Ч.Время безрассудства. Пер. с англ. под ред. Ю..Н.Каптуревского. – СПб.: Питер, 2001. – с. 102-116.

Именно это обстоятельство приводит к тому, что с точки зрения задач достижения экономического роста в официальной экономике работа фрилансеров имеет исходно больший потенциал добавленной стоимости для экономики страны по сравнению с самозанятыми на потребительских рынках. Поскольку объективно, если в сферах традиционной самозанятости скорее можно наблюдать практику ухода от налогообложения, то в фрилансерстве чаще – его оптимизацию. И дело совсем не в более высокой степени лояльности к закону, а в особенности работы с корпоративными клиентами. Здесь объективно необходимо формирование делового имиджа, а для этого – портфеля своих продуктов/ услуг и набора «официальных записей об успешном опыте их реализации (track records) как условии выхода на новые уровни экономической эффективности. Помимо того, что деятельность фрилансеров в большей степени (по сравнению с традиционными самозанятыми) отражается в официальной экономике, пожалуй, основной (к сожалению, не просчитываемый) экономический эффект их деятельности скрывается в показателях «добавленного экономического роста» предприятий – их клиентов.

Однако, в этой связи, не следует считать традиционную самозанятость антисоциальной формой экономической активности (о сегментации неформальных рынков, которые не следует смешивать с теневым и криминальным сектором, подробнее см., например в работах Т.Шанина, Л.Колесниковой и др.[1]) Следует отдавать отчет в том, что традиционная самозанятость на потребительских рынках – это комплексное социально-экономическое явление, интегрирующее в себя множество индивидуальных экономических стратегий выживания на микроуровне и несущее, с одной стороны, социальные функции жизнеобеспечения значительных слоев населения в условиях, когда государство со своими социальными функциями не в силах справиться. А с другой стороны, традиционная самозанятость, в определенной степени способствует перераспределению общественного продукта и повышению платежеспособного спроса на потребительских рынках, косвенно содействуя экономическому росту тех предприятий, которые на этих рынках работают. Таким образом, традиционная самозанятость на потребительских рынках, характеризуемая сложной природой и саморегулирующимися тенденциями своего развития, не поддается однозначной трактовке, являясь, скорее, социальным буфером, косвенно обеспечивающим возможности для других социальных кластеров активно участвовать в сферах деятельности, непосредственно обеспечивающих высокие уровни экономического роста.


[1] Неформальная экономика. Россия и мир. Под ред. Теодора Шанина. ‑М.: Логос, 1999; Колесникова Л. Неформальный сектор: издержки «переходности» или отражение социального самосознания? Общественные науки и современность, №5, 2002. (или http://entair.firmsite.ru)

 

С учетом вышесказанного, на наш взгляд, дополнительные возможности скрываются в выяснении корреляции между экономическим ростом и предпринимательской активностью не вообще, а с потенциалом роста. А следовательно, возможно в дополнение к индексу общей предпринимательской активности (TEA), введение индекса ПАР ‑ предпринимательской активности с потенциалом роста, который можно определить как «долю предпринимательски активной части населения в общей массе экономически активной части населения за вычетом самозанятых на потребительских рынках».

Среди других выводов GEM-проекта, отметим:

Финансовое обеспечение также влияет на уровень предприниматель-ской активности. В странах с высоким уровнем предпринимательской активности более доступно финансирование ранних стадий развития предприятий. (Здесь, на наш взгляд, комментарии излишни.)

Среди социальных факторов, способствующих предпринимательской активности, можно выделить образование, а также уровень стремления избежать неудачу (или степень, с которой страх провала удерживает от создания новой фирмы) и степень уважения к начинающим предпринимателям, преобладающие в изучаемом обществе.

Согласно результатам проекта GEM, проиллюстрированным рис. 1, развитие предпринимательства является безопасным и эффективным способом воздействовать на экономический рост. И наоборот, невнимание к развитию предпринимательства является рискованной стратегией.

В свете задачи выявления взаимосвязей предприни­мательской активности и развития экономических систем определенный интерес представляют и данные исследования динамично растущих предприятий, проведенного под руководством Дж. Коллинза в 1996-2000 годах.[1] Основу данной публикации составили результаты эмпирического сравнительного анализа предпринимательского опыта 11 американских компаний, построивших свои уникальные бизнес – модели и осуществивших переход от состояния «хороших», но обычных предприятий к статусу выдающихся, способных продемонстрировать на протяжении не менее 15 лет своей жизни более, чем 3-кратное превышение доходности по своим акциям по сравнению со среднерыночными показателями при условии отсутствия соответствующих темпов роста самого рынка (отрасли). Отобрав по жесткой системе критериев соответствующие компании из списка 500 Fortune, исследователи тщательно изучили особенности управления организационными преобразованиями в этих компаниях. В частности, изучалось отношение руководства к стратегическому планированию и управлению, человеческому фактору, альтернативности инвестиционных стратегий, технологиям и их отбору и др. Вскрытые источники достижения синергетического эффекта в бизнесе как добавленной стоимости целого, на нашвзгляд, могут быть интересны и полезны как теоретикам, так и практикам управления предприятиями любой формы собственности. В свете целей данного обзора выделим один из результатов наблюдений Коллинза: фазам динамичного 15-летнего роста всех указанных предприятий предшествовал период 2-4–хлетней подготовки организационных преобразований(!). Т.е.характер этого роста не был случайным. Его движущей силой выступали факторы предпринимательской активности и инновационного менеджмента, обеспечившие включение внутриорганизационных источников предпринимательской синергии, а не только эксплуатацию возможностей экстенсивного роста за счет внешней среды.


[1] Коллинз Дж. От хорошего к великому (почему одни компании совершают прорыв, а другие нет. Пер.с англ. П.Авловского. СПб.: Стокгольмская школа экономики в Санкт-Петербурге. – 2001.

В дополнение к прокомментированным исследованиям отметим, что вопросы корреляции размера фирм и степени инновационной активности, рассматривал Р. Каплинский[1], который выявил, что эта корреляция в действительности имеет динамическую природу и зависит от конкретной фазы цикла деловой активности. На примере развития систем автоматизированного проектирования он показал, что в 50-е годы относительно более инновационными были крупные фирмы, в конце 60-х ‑ начале 80-х – малые, а в середине 70-х – средние. При этом инновационные малые фирмы играют исключительно важную роль в ранние периоды смены соответствующей технологической парадигм.

С точки зрения целей нашего анализа, интересной является более широкая интерпретация происходящих в экономике изменений в области экономического роста и существующих взаимосвязей с циклами деловой активности. Вариант такой интерпретации представлен в модели экономических циклов Н.Кондратьева ‑ нашего соотечественника и признанного в мире экономиста. Кондратьев, проанализировав обширный эмпирический материал, показал примерно 50-летние периоды в экономической жизни, состоящие из пяти стадий: бум, война, рецессия, депрессия, оживление. Объяснение этим циклам было найдено в движении инвестиций, инновационных процессах (инновации непосредственно связаны с предпринимательской активностью, в результате которой они и реализуются), ценовых трендах, ценах на сырье и других переменных. В то же время, период преуспевания находится под влиянием ряда растущих отраслей промышленности, которые опираются на новые для данного периода технологии[2].

Отталкиваясь от идей Кондратьева, Х. Виссема определяет в качестве глубинных причин экономических циклов чередование периодов устойчивых норм, ценностей и социальных целей с периодами конфликта парадигм. Проводя трехстороннюю связь между (1) нормами, ценностями и социальными целями, (2) структурами (политическими инструментами, политическими процедурами и, в более широком смысле, социальным устройством) и (3) технологией. Виссема фиксирует первостепенность социокультурых процессов (а к ним, во многом, можно отнести и предпринимательскую активность как комплексный социокультурный и социально-экономический феномен) по отношению к чисто экономическим тенденциям (таким как движение капитала и государственная монетарная политика) [3]. Исходя из характеристик стадий цикла Кондратьева, можно сделать следующие выводы относительно роли предпринимательства в росте и спадах экономики:

  • структурная инновация происходит во время и после депрессии и является необходимым условием для нового периода роста (реакцией на низкую экономическую активность становится растущая предпринимательская активность);
  • новаторство, как на уровне государства, так и отдельных предприятий, являясь одной из существенных составных частей предпринимательства, обуславливает оживление в экономике.

При этом, обобщая результаты проанализированных выше исследований, на наш взгляд, можно заключить о том, что:

взаимосвязи экономического роста и предпринимательства имеют статистически значимый характер и динамическую природу, проявляющиеся в ведущем значении фактора предпринимательской активности для развития экономических систем на понижательной волне их жизненного цикла и стадии раннего вхождения в повышательную волну. На стадии роста экономической системы предпринимательская активность уже не только и не столько сама является его фактором, но, в значительной мере, стимулируется положительной динамикой экономического роста.

В целом, при отсутствии в рыночной экономике прямой поддерживающей функция государства как гаранта экономического роста, предпринимательство является своего рода катализатором и движущей силой экономического роста и социального развития. И хотя разные типы отраслевой деятельности, в зависимости от присущей им степени экономической свободы, требуют различной степени и форм вмешательства правительства, предпринимательская активность позволяет изменениям в структуре экономики и рыночных процессах, ведущих к экономическому росту, происходить быстрее и эффективнее.


[1] Kaplinsky R. Firm Size and Technicak Change in a Dynamic Context. – The Journal of Industrial Economics, 1983, vol. 32, No 1, h. 39-59.

[2] Яковец Ю.В. Циклы, кризисы, прогнозы. – М.: Наука, 1999.

[3] Виссема Х. Стратегический менеджмент и предпринимательство: возможности для будущего процветания/ Пер. с англ. – М.: Финпресс, 2000. С. 219-220.