К. А. ТИМИРЯЗЕВ Очерки и статьи по истории науки — часть 3

Обладая сам всеми необходимыми знаниями и экспериментальным искусством, он еще имел к своим услугам содействие таких сотрудников, как известный физик Каллендер, молодой талантливый астроном Вильсон и молодой химик Эскомб. Широта охваченной им задачи ясна из заглавия речи: ‘The reception and utilisation of Energy in the green leaf’ («Восприятие и утилизация энергии в зеленом листе») .

Таблица VII. Фиг. 1. Фитоактинометр Тимирязева.

С задней стороны

Таблица VII. Фиг. 2. Фитоактинометр Тимирязева. С передней стороны (за ним гальванометр и труба со скалой)

Обширный опытный материал, на котором основаны выводы этой речи, собран в ряде мемуаров, помещенных в «Proceedings of the Royal Society»22 за тот же 1905 г. Задача была сопряжена со значительными

экспериментальными трудностями. Так, например, при обыкновенных лабораторных опытах можно работать с самым выгодным содержанием углекислоты (от 5% до 10%) , а в этих опытах учитывалось разложение атмосферной углекислоты, т. е. колебание ее содержания в пределах нескольких десятитысячных долей, а для этого пришлось усовершенствовать и в то же время упростить приемы анализа, что и было осуществлено Броуном при содействии Эскомба (таблица VIII) .

Таблица VIII. Прибор для учета усвояемой листом углекислоты: А — плоская камера с листом подсолнечника; В, С — газовые счетчики для измерения атмосферного воздуха; D, Ε — приборы для определения в нем углекислоты

Вторая и еще более трудная задача заключалась в полном учете прихода и расхода энергии в зеленом листе. А этот учет сводился к троякого рода определениям: 1 ) точному определению всей выпадающей на лист солнечной энергии; определению той доли этой энергии, которая поглощается листом; 2) определению той доли этой последней, которая расходуется непроизводительно, путем обратного излучения, конвекции и теплопроводности и притом в спокойном воздухе и при различных скоростях ветра; величину эту Броун называет в совокупности теплоиспускаемостькРъ\

3 ) определению энергии, потребляемой растением как на повышение его температуры, так и на непроизводительный процесс испарения воды234, и, наконец, на тот процесс, который и составляет главный предмет исследования, — на разложение углекислоты или усвоение углерода. Все измерения величины солнечной энергии, падающей на лист, проходящей чрез него, излучаемой им (откуда можно было вычислить и поглощаемую им энергию) , производились при помощи специально приспособленного

радиометра Каллендера (таблица IX) . Прибор этот основан на общем принципе болометра

Ланглея, причем измеряется изменяющаяся от нагревания электропроводность тонкой проволоки. «Он представляет пару термометров из платиновой проволоки, одной зачерненной, другой блестящей металлической, намотанных на слюдяных пластинках и помещающихся рядом в застекпованной рамке на подвижном стативе, так что радиометр мог помещаться рядом с листом и строго в одной и той же плоскости».

«Проволоки занимают площадь в 75 кв. см, и разность их температур, пропорциональная вертикальной компоненте радиации,

определяется, соединяя их с каллендеровским регистрирующим прибором, который по существу представляет из себя Витстоновский мостик, или потенциометр, в котором движение скользящей по проволоке моста ползушки осуществляется автоматически при помощи релэ, приводимых в движение током, который проходит через гальванометр, помещенный между обоими плечами моста».

«Простой формы планиметр интегрирует кривую, которая чертится на вращающемся барабане, и, зная константы инструмента, легко перевести отсчеты планиметра в граммоводные единицы (калории) на квадратный сантиметр в минуту».

Таблица IX. Существенная часть радиометра

Каллендера. 1. Платиновая проволока термометра (в плане и в разрезе) 2. Эбонитовая рамка с натянутой шелковой нитью, придерживающею лист

Сам профессор Каллендер принял на себя все хлопоты вычисления постоянных прибора и его калибрацию, так что исследователи уже прямо получали свои результаты выраженными в калориях на единицу поверхности листа в единицу времени.

В такой совершенной химической и физической обстановке приступил Броун к разрешению своей задачи во всей ее сложности. Здесь, конечно, не место излагать содержание исследования во всех его интересных подробностях. Ознакомившись с его приемами, остановимся только на одном из приведенных им

результатов для того, чтобы показать, как точно, несмотря на сложность условий, Броуну удалось провести свой учет энергии в деятельности зеленого листа.

Обозначим через R число калорий, получаемых одним квадратным сантиметром листа в минуту; через а — коэфициент поглощения листом; через W — энергию, затрачиваемую на испарение воды; через w — энергию, затрачиваемую на фотохимический процесс разложения углекислоты и образования углевода; наконец, через и — тепловую испускаемость листа. Вооружившись всеми этими данными, мы можем составить уравнение прихода и расхода энергии в листе такого вида:

Вот один числовой пример распределения энергии в листе подсолнечника (все выражено в калориях) :

Этого примера достаточно, чтобы показать, каким блестящим образом Броун разрешает свою

сложную задачу учета прихода и расхода энергии в зеленом листе (при ничтожном содержании углекислоты в атмосфере и малой утилизации света на изучаемый процесс) , вполне оправдывая заключение своей речи: «Я надеюсь, что этот краткий вывод из моих трудов достаточно подтверждает, что мы обладаем

экспериментальными средствами для

количественного изучения как воспринятия энергии различного напряжения листом, так и ее распределения между двумя главными родами внутренней работы, а равно и термического отношения листа к окружающей среде при любых данных условиях»235.

По справедливости, напрашивается сравнение исследований Броуна с блестящими исследованиями над превращением энергии в человеческом организме, сделанными также за рассматриваемый нами период в Америке Атуотером (см. «Обзор успехов физиологии»236) .

2. ДВИЖЕНИЯ РАСТЕНИЙ

Пожалуй, еще более замечательный пример применения точных физических методов к физиологии растений представляют труды ученого, самое имя которого знаменует новую эпоху в развитии мировой науки. Мы уже привыкли за последние десятилетия к той роли, которую заняли в ней японцы. Теперь приходится присутствовать при выступлении другой, быть может, еще более древней расы — индусской. В широких кругах общества, считающего себя просвещенным, принято восхищаться фокусами индусских факиров, но для многих его представителей будет совершенно неожиданною новостью весть о завоеваниях индусских ученых в области положительной науки. Едва ли не самым блестящим примером может служить деятельность известного молодого физика Джагадиса Хундера Бооза^37, в известном смысле соперника нашего покойного Лебедева^38. Результаты, о которых здесь будет речь, относятся к двадцатому веку, составляют целый ряд трудов, первый из которых был представлен международному конгрессу физиков на Парижской выставке 1900 г. Большая часть

исследований произведена в Индии, остальная в Фарадеевской лаборатории в Лондоне. Первая книга Бооза посвящена «Моим

соотечественникам». Самое название этой книги указывает на широту занимающей исследователя идеи — она озаглавлена: «Реакция (Response) в живом и неживом». В этой, столь же оригинальной по замыслу, как и богатой по содержанию, книге автор проводит мысль о полном сходстве в том, как живые и неживые тела реагируют на внешние воздействия. Начиная книгу изречением из Риг-Веды: «Действительное едино, наши мудрецы дают ему различные названия», он переходит к заключительному выводу: «Изученные явления не представляются результатом деятельности какой-то

непознаваемой, самовольной, жизненной силы, но происходят в силу законов, не знающих различия, но действующих одинаково как в мире органическом, так и неорганическом». В дальнейших своих трудах Бооз более сосредоточивается на сходстве жизненных явлений в растениях и животных и в последней и самой замечательной книге, появившейся в 1913 г. — «Researches on the irritability of Plants»239, приходит к следующему заключению^40: «Многие затруднительные задачи

животной физиологии найдут себе разрешение в экспериментальном изучении соответственных задач, в более простых условиях растительной физиологии», и, далее: «с точки зрения эволюционного учения вывод этот имеет высокое значение». Мы остановимся здесь на кратком анализе этого его новейшего капитального труда, замечательного по блестящей обработке экспериментальных приемов и по глубокому значению некоторых выводов, являющихся новым завоеванием научной физиологии, новым поражением витализма. Самому недавнему своему сообщению (лекции в Королевском институте в 1914 г.) он дал оригинальное заглавие «Автографы растения и их откровения».

Задача Бооза заключалась в том, чтобы во всеоружии научной техники, уже десятки лет применяемой в физиологии животных, всесторонне изучить явления движения растений. Как искусный и опытный эспериментатор, он с первых же шагов убедился, что эти методы еще недостаточно чувствительны для их применения к самым интересным явлениям движения растения, и придумал новые, замечательные по своей простоте и чувствительности, саморегистрирующие аппараты. Все такие аппараты основаны на том, что тонкий рычаг, находящийся с одной

стороны в связи с движущимся органом, другим концом чертит линию на закопченной движущейся поверхности вращающегося цилиндра. Но Бооз вскоре убедился, что слабые движения нежных растительных органов не в силах преодолевать трение рычага о движущуюсяповерхность, придумал свой остроумный прием, заключающийся в том, что чертящее острие рычага не находится непрерывно в прикосновении с движущейся поверхностью и не чертит сплошную линию, а периодически моментально касается ее, оставляя только ряд точек, разделенных известными промежутками времени.

Фиг. 1. Преимущество прерывающегося контакта перед непрерывным

Этот способ представляет два преимущества: во-первых, как сказано, устраняется трение и является возможность учитывать самые слабые движения, как, например, движения листочков десмодиума, которое совершенно останавливается нагрузкой в 0,03 грамма и не могло бы преодолевать трения чертящей иглы, а сверх того, расстояние между точками дает возможность измерять скорость движения за самые малые промежутки времени (фиг. 1) .

Фиг. 2. Резонирующий саморегистратор (двойной ) с растением и принадлежностями

Осуществил Бооз свою задачу двумя путями.

Представим себе, что я слегка касаюсь пером лежащего передо мной листа бумаги и в то же время левой рукой дерну бумагу вдоль стола. В результате получится черта. Затем представим себе, что все остается попрежнему, но моя рука дрожит в направлении к плоскости бумаги. Это будет резонирующий саморегистратор Бооза (фиг. 2) . Или, наоборот, представим себе, что перо будет сохранять то же расстояние от бумаги, но бумага не только скользит, скажем, справа налево, но еще колеблется перпендикулярно к плоскости стола. Это будет колеблющийся регистрирующий аппарат Бооза (фиг. 3) .

Фиг. 3. Колеблющийся саморегистратор (1/5 натуральной величины)

Другими словами, в употребляющихся до сих пор обычных регистрирующих аппаратах наблюдалось только два движения — пишущего острия и движущейся поверхности, по которой оно чертит. В приборах Бооза одновременно отмечаются три движения, причем двойным движением обладает или пишущая часть или та, на которой записывается. Своему прибору Бооз сообщил большую чувствительность и постоянство. Это второе условие, может быть, еще существеннее, так как только при полном постоянстве изучаемого процесса можно подметить и изучить возникающие в нем пертурбации. Вторая задача — выработать способы возбуждения (механические, физические и химические) , которые можно измерять строго количественно, была также осуществлена Боозом в совершенстве, равно как и зависимость от постоянных внешних условий (температуры, влажности, состава газообразной среды) и внутреннего состояния организма (возраста и так называемого тонуса, т. е. общей отзывчивости его на внешние инсульты) . Эта последняя, так сказать, степень жизненности организма всего лучше определяется по внутренним электрическим процессам, особенно по определению так называемого отрицательного

колебания тока, изученного Боозом в таком же, если еще не большем, совершенстве, чем это сделано для животных организмов^41. При помощи этого приема можно, например, обнаружить самый момент смерти растения, хотя бы она не обнаруживалась еще никакими внешними проявлениями, наблюдаемыми только значительно позже^42. Состояние организма обнаруживается как степенью отзывчивости движущегося органа, так и размерами движения.

Здесь, конечно, невозможно передать все богатое содержание книги, которая должна быть сразу признана классическою в этой сложной и крайне любопытной и важной области физиологического исследования. Поясним только самые крупные приобретения Бооза наиболее эффектными примерами. Он делит движения растений на две общие категории — на вызываемые внешними толчками, отраженные, представляющие два частных случая — единичные и повторные, и на движения самопроизвольные. Можно сказать, что самый блестящий результат всего его исследования заключается в том, что при помощи второй группы (повторных) он связывает самопроизвольные движения с движениями, вызываемыми внешними

стимулами, или, вернее сказать, совершенно

уничтожает категорию самопроизвольных движений, нанося этим заключительный удар витализму в области физиологии растений.

Начнем с оценки методов. Во-первых, как уже сказано, они дозволяют измерять такие движения, которые при прежних методах не поддавались учету; они позволяют наблюдать явления, совершающиеся в 1/юо секунды (что особенно важно при изучении периодов так называемого скрытого раздражения) . Не менее внимания было обращено на самые средства раздражения (стимулы) — механические, термические и электрические, особенно действия индукционного тока, дозволяющего осуществить как постоянство, так и одинаковую степень раздражения. При этом отзывчивость мимозы в десять раз превышала чувствительность самого чуткого органа у человека — кончика языка. Лист мимозы, как известно, отзывается на всякий толчок гораздо быстрее, чем оправляется от него. Первое, как известно, выражается в падении черешка листа, второе — в возвращении к нормальному положению^43. При наиболее благоприятных условиях (температуры и т. д.) лист отзывается на внешний толчок падением, длящимся 3 секунды, и возвращается в прежнее положение только через 15 минут244 (фиг. 4) .

Фиг. 4. Равномерная реакция мимозы

Значительно чувствительнее Biophytum sensitivum, листочки которого захлопываются в одну секунду и расправляются в три минуты, а, наоборот, Neptunia oleracea заканчивает движение только в три минуты и требует целого часа для того, чтобы оправиться от него. Слабые толчки, сами по себе остающиеся без последствий, обнаруживают результаты при повторном действии, так что в известных пределах результат определяется произведением из интенсивности единичного стимула на число повторений. С возрастанием стимула повышается размах движения. Так же и с повышением температуры. Наоборот, с понижением температуры отзывчивость понижается и, наконец, при известном minimum’e, вовсе исчезает. Движение листа, как и при сокращении мышцы, может

сопровождаться производством работы. Действие нагрузки и здесь и там имеет одинаковые последствия: с увеличением нагрузки сокращается размах движения и сокращается промежуток времени, необходимый для того, чтобы орган мог вполне «оправиться». В известных пределах работа, производимая мышцей, возрастает с нагрузкой. То же верно и относительно листовой подушечки мимозы: при нагрузке в 100 миллиграммов работа равняется 1 340 миллиграммометрам, при нагрузке в 1000 мг — 8 666 мгм. Сходство с мышцей обнаруживается и в различных типах движения.

Фиг. 5. Усталость у мимозы

При нормальных условиях и с достаточными промежутками отдыха растение отвечает движениями одинакового размера (фиг. 4) . При недостаточном отдыхе обнаруживаются проявления усталости (фиг. 5) . При несколько

пониженной чувствительности она повышается, под влиянием самого стимула — получается так называемый ступенчатый эффект с последующей усталостью (фиг. 6 и 7 ) .

Фиг. 6. Ступенчатый эффект (мускул лягушки )

Фиг. 7. Ступенчатый эффект у мимозы

Отзывчивость мимозы на внешние стимулы исчезает при быстром переходе от света к темноте и с течением времени возвращается; она также падает при поверхностном смачивании водой и возвращается при смачивании глицерином. Газы и пары также оказывают действие; вот действие аммиака (фиг. 8) .

Фиг. 8. Действие аммиака

Различные вещества вызывают различные действия, повышающие и понижающие возбудимость. Кривая, вызываемая действием алкоголя, — какая-то совершенно бестолковая. -«Не так ли же, — юмористически замечает в своей лекции Бооз, — действует он и на человека? Вот благодарная тема для антиалкоголиков!» Смерть растения, обнаруживаемая прежде всего, как было сказано выше, отрицательными колебаниями тока, очень скоро отражается и на

кривой его движений. Температура в 60° почти мгновенно убивает растение. Изучая действие медленного повышения температуры, замечаем непрерывное увеличение размаха в движении, вплоть до 60°, когда оно вдруг прекращается и -навсегда. Впрочем, эта температура 60° соответствует смерти нормального растения, у растения утомленного она наступает при 37°, у отравленного — при 18°С. Минуя очень любопытные по сходству с животным организмом отношения растения к электрическому возбуждению (отношение к замыканию и размыканию, к положению катода и анода и т. д.) , которые нуждались бы в подробном развитии, остановимся на другой физиологической стороне явления, выясненной Боозом и опровергающей ходячие воззрения немецких физиологов (Пфеффера, Габерланда и Внешние толчки (механические, физические, химические ) действуют не только в том месте, где прилагаются, но и передаются по растению на значительные расстояния. Какого свойства эта передача? Упомянутые немецкие физиологи утверждают, что она исключительно гидростатическая245. Показав несостоятельность аргументации немецких ботаников, Бооз и на этот

раз приступил к выработкеметода, чувствительность которого соответствовала бы условиям задачи. Для того, чтобы точно учесть время, потребное для передачи внешних воздействий, необходимо было точно определить период так называемого скрытого раздражения. Прием Бооза позволил установить эту величину с точностью до 1/юо секунды. При постоянстве условий получалось и полное постоянство результатов. В среднем, для мимозы продолжительность этого периода была 1/ю секунды. У менее чувствительной Neptunia она доходила до 6 секунд. Наибольшая скорость передачи движения в черешке мимозы была 30 мм в секунду. Скорость передачи в известных пределах возрастает с увеличением раздражения и повышением температуры, а также в зависимости от предшествовавших возбуждений, но наступившая усталость понижает ее. Проводимость наблюдается в обоих направлениях, хотя не всегда с одинаковой скоростью. Целый ряд опытов убеждает Бооза, что передача возбуждения не просто гидростатическая, а более сложного характера, сопровождающаяся более глубоким внутренним изменением, и что, наоборот, присутствие таких грубо механических потрясений не может быть обнаружено.

Фиг. 9. Многократная реакция на однократное сильное электрическое раздражение (Biophytum)

Переходим от движений просто отраженных к движениям повторно отраженным. У Biophytum и Averrhoa умеренный толчок вызывает одно простое отраженное движение, толчок более сильный имеет результатом целый ряд последовательных движений^46. Таким толчком может служить индуктивный или постоянный ток, световое, тепловое или химическое раздражение (фиг. 9, фиг. 10, фиг. 11 ) . Из этих опытов вытекает замечательное заключение, что ритмическое движение не предполагает необходимой наличности и ритмически колеблющейся, вызывающей его причины. Напротив, энергия стимула может накопляться, переходить в скрытое состояние и

затем расходоваться исподволь, в повторных движениях, как это наблюдается в напряженной и спущенной пружине, совершающей ряд периодических колебаний. Таким образом, явление повторных отраженных явлений объясняется избытком скрытой или, как выражаются, внутренней энергии.

Фиг. 10. Многократная реакция на постоянное действие света (Biophytum)

«Иногда мы можем упустить из внимания предшествовавший внешний стимул, поглощение которого способствовало накоплению внешней энергии, дающему начало ритмической деятельности. При таких условиях колебания представляются нам как бы автономными самопроизвольными’.

При естественных условиях растения подвергаются самым разнообразным стимулам их окружающей среды (тепло, свет, внутреннее

гидростатическое давление, действие

разнообразных химических агентов) . Действие всех этих стимулов может выразиться в движениях, с виду самопроизвольных.

Таким образом, исчезает граница между повторно отраженными движениями и движениями самопроизвольными. Biophytum, способный нормально только к простым отраженным движениям, может быть вынужден при более сильных стимулах давать повторные движения, не отличающиеся от автономных самопроизвольных.

Фиг. 11. Многократная реакция на однократное сильное тепловое раздражение

Наоборот, Desmodium gyrans, маленькие листочки которого (фиг. 12, 13, 14) представляют классический пример самопроизвольного движения, будучи помещены в неблагоприятные

условия, прекращают эти самопроизвольные движения, продолжая реагировать, как Biophytum, повторными движениями на сильные и простыми на слабые толчки.

Фиг. 12. Лист Desmodium gyrans. Два маленьких листочка представляют произвольные движения

Таким образом, Biophytum становится связующим звеном между простыми отраженными движениями мимозы и загадочными самопроизвольными д вижени ям и Д есм од иума. Это и приводит Бооза к заключительной и самой интересной главе его книги — к изучению движений Десмодиума, своими загадочными «волевыми» движениями составляющего последнее убежище виталистов. «До сих пор не представлено, — говорит Бооз, — никакого объяснения для так называемых

самопроизвольных движений. Но в этом и

предшествующем моем труде было показано, что самопроизвольных движений на деле не существует, что всякое движение является результатом действия стимула, сложенного в запас. Что мы имеем этот случай у Десмодиума, доказывают опыты изоляции листочков от внешних раздражений.

Фиг. 13. Прибор для маленьких листочков и камера для нагревания электрическим током

Пониженная утилизация запаса энергии обнаруживается тогда замиранием

пульсирующего движения. В этом состоянии приостановленного движения растение проявляет его вновь при новом стимуле. Если потеря энергии не зашла слишком далеко, тогда

умеренное раздражение вызывает ряд повторных отраженных движений, но при более глубокой растрате энергии сильный стимул вызывает только простое однократное движение. Листочек Десмодиума, приведенный в такое состояние, отвечает на один индукционный толчок однократным движением. Можно сказать, что таким образом Десмодиум физиологически превращается в мимозу. Нормально пульсирующее движение отдельных листочков Десмодиума может быть поддержано совершенно однообразным при сохранении умеренного внутреннего гидростатического давления (фиг. 14) . Если это давление будет увеличено, размер восходящего размаха (диастола) будетувеличен,а обратный процесс (систол) будет уменьшен. При увеличении нагрузки размах пульсации сокращается и, наконец, она прекращается. Второй, после доказательства несуществования самопроизвольного движения, любопытный вывод Бооза заключается в новой аналогии между пульсирующим движением у растения и у животного, между пульсирующим Десмодиумом и сердцем.

Фиг. 14. Непрерывная запись пульсации листочков Desmodium’a

Ткань сердца имеет продолжительный период нечувствительности к раздражению (refractory period) , она не реагирует на раздражения, лежащие ниже этого периода, то же наблюдается и у Десмодиума. Пульсирующие ткани животного и растения не представляют явлений тетаноса. При помощи лигатуры Стонеуса пульсация сердца задерживается в диастоле (в состоянии растяжения) . Такая же остановка в пульсации замечается и у Десмодиума при лигатуре ниже движущегося органа. Пульсирующие листочки Десмодиума, так же как и пульсирующее сердце, более чувствительны к раздражению при систоле, чем при диастоле, индукционный толчок в фазе диастолы вызывает добавочную пульсацию. Сообщенное радражение (transmited stimulation) оказывает или угнетающее (фиг. 15) или возбуждающее действие^47.

Фиг. 15. Угнетающее действие электрического раздражения (означено чертой)

Отношение к температуре представляет также полный параллелизм. Понижение температуры влияет как на пульсацию листочков Десмодиума, так и на пульсацию сердца лягушки, — увеличивая амплитуду и сокращая число пульсаций, она останавливает движение в систоле. Нагревание восстановляет пульсацию, причем

обнаруживается ступенчатый эффект (фиг. 16) .

Фиг. 16. Охлаждение ледяной водой, остановка в систоле, восстановление движения при нагревании, ступенчатый эффект

Повышение температуры, наоборот, учащает пульсацию, но уменьшает амплитуды. Может быть, еще поразительнее сходство в действии химических веществ (углекислоты, эфира, сероуглерода, хлороформа и пр.) . Известно антагонистическое действие на животные ткани кислот и щелочей. Слабые кислоты вызывают остановку деятельности сердца в диастоле. Наоборот, щелочи вызывают остановку в систоле. Буквально те же результаты получаются с листочками Десмодиума. Свою последнюю лекцию (1914 г.) Бооз заканчивает поразительным фактом: организм, убитый ядом, приводящим к смерти в одной фазе пульсации, может быть приведен к жизни другим ядом, действующим в другой фазе пульсации. Заканчивает Бооз и свою книгу и свою лекцию тем же выводом, который приводил в предисловии: «Только изучая более простые явления в растительном организме, можем мы надеяться распутать более сложные физиологические реакции животных тканей»248.

III. ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНАЯ МОРФОЛОГИЯ

В начале этого очерка высказана мысль, что характеристическая особенность современного научного движения в ботанике заключается в подчинении почти всех ее частей физиологии. Один из выдающихся современных морфологов -Гёбель — позволил себе даже такое определение: «Морфология — это все то, что еще не объяснено физиологией». Четверть века тому назад, в речи, произнесенной на съезде естествоиспытателей в Петербурге, я высказал такое положение: «Абсолютная граница^49, признаваемая Клод Бернаром, для ботаников, по крайней мере, очевидно исчезает. Форма несомненно начинает признавать над собою нашу власть и подчиняться нашим экспериментальным методам. Рядом с физиологией процессов уже зачинается физиология форм; рядом с экспериментальной физиологией возникает экспериментальная морфология» 25°. «Это новое течение науки едва пробивается одинокими струйками и сольется в широкий поток, вероятно, только за порогом века». «Едва ли не в первый раз были произнесены эти слова — экспериментальная

морфология, представляющиеся чем-то вроде contradictio in adjecto251. Пророчество, в них заключавшееся, начало исполняться уже через год и вполне осуществилось за порогом двадцатого века». Самым выдающимся представителем этого направления должен быть признан талантливый немецкий ботаник Клебс, уже давно обративший на себя внимание своими опытами над клеточками252. Через несколько лет после упомянутой речи Клебс выступил с рядом исследований из этой новой области экспериментальной морфологии, которых с тех пор не прерывал253.

Самое первое исследование Клебса имело громадное значение; он показал, что даже такое основное отправление, как размножение растений — половое и бесполое, — стоявшее совершенно в стороне от физиологического исследования и известное только с морфологической стороны, может быть подчинено власти экспериментатора. В этой работе он показал в применении к простейшим растениям (грибам и водорослям) , что экспериментатор может, меняя внешние условия, по желанию вызывать тот или другой способ размножения или вовсе его устранять (фиг. 17) .

Фиг. 17. Saprolegnia mixta A — грибная нить с половыми органами: антеридий, с оплодотворяющим отростком, проникшим в оогоний; О1 — яйцеклетки; О2 — зооспора с образовавшеюся уже оболочкой; ор — яйцеклетки, очевидно без предварительного оплодотворения, превратившиеся в партеноспоры; g — молодой оогоний; В — нить со спорангиями; S1 — зрелый спорангий, проросший сквозь старый опорожненный спорангий, S2 — выхождение зооспор; С — зооспоры и их прорастание; 1 — зооспора в том виде, как она выходит из зооспорангия; 2 — успокоившаяся зооспора;

3 — образование вторичной формы зооспоры; 4 — ее прорастание в нить (по Клебсу)

Этот блестящий успех возбудил зависть его немецких коллег, и Пфеффер поторопился выступить с возражениями, пытаясь доказать, что результаты, полученные Клебсом, могут не оправдаться над высшими растениями, у которых явления размножения сохранят свой капризный характер, не подчиняясь воле экспериментатора. Ответом на этот, ничем не вызванный скептический взгляд явилась небольшая книга «Willkbrliche Entwikelungsflnderungen», переведенная мною на русский язык под заглавием «Произвольное изменение

растительных форм»254. В этой книге Клебс распространил свои исследования на цветковые растения и в первый раз определенно высказал задачу этой новой главы экспериментальной физиологии растений, подчиняющей опыту прежнюю чисто описательную область старой морфологии: «При современном состоянии причинной (каузальной) 255 морфологии важнее всего достигнуть, благодаря своим знаниям, возможности произвольно изменять возможно большее число формообразовательных процессов». «Исследователь должен поставить себе целью овладеть процессом образования форм, подчинив его себе путем изучения определяющих его условий». «Это подчинение жизни растения воле человека, я убежден, станет

знамением ботаники будущего». Опыты Кпебса, в этом труде, касались общей последовательности появления органов и их взаимного превращения -вегетативных органов в половые и обратно.

Но так как они касались таких не резко отличающихся между собой органов, как вегетативные побеги и соцветия, то и не представлялись такими эффективными, как полученные им превращения в сфере цветочных органов, со времен Гёте почти исключительно пользовавшихся наименованием явлений метаморфоза. «Сознавая, что именно эта обширная область метаморфоз будет все более и более становиться одним из важнейших отделов», «каузальной морфологии», Кпебс в следующем труде сосредоточивается на этих типических превращениях форм и изучает условия осуществления искусственных метаморфоз («Ueber Kbnstliche Metamorphose»256, 1906 ) . Все эти труды Клебса давали право видеть в нем самого выдающегося представителя этого нового направления — экспериментальной морфологии. Это общее признание выразилось в приглашении его принять участие в международном сборнике, выпущенном по случаю столетнего юбилея Дарвина и дарвинизма («Darwin and modern science»257, 1909 ) , по вопросу о влиянии среды на

формы растений и, наконец, в приглашении его, в следующем 1910 г., прочесть в Королевском обществе очередную Крунианскую лекцию на избранную им тему: «Изменения в порядке развития и в формах растений, вызываемые воздействием среды». Воспользуемся этим кратким изложением, чтобы всего короче передать; содержание его деятельности с точки зрения самого автора. «Мы, натуралисты, прежде всего руководимся опытом, а теориями пользуемся только для выбора предмета, который намереваемся подвергнуть опытному

исследованию. Таким образом физиология с успехом изучала главнейшие жизненные процессы — питание, рост, движения растений. Наоборот, явления, связанные с образованием формы, были запущены, оставались в области исключительно описательной науки морфологии. В настоящее время физиология проникает и в эту таинственную область со своим экспериментом».

«Одна из наиболее поразительных особенностей организмов заключается в процессе их развития, начиная с оплодотворенного яйца и завершаясь их полной зрелостью. При этом организм проходит целый ряд последовательных превращений форм, каждая из которых

представляется как бы необходимым результатом предшествующей. Этот поразительно правильный ход развития, состоящий из ряда последовательных внутренних превращений, сохраняется и при изменяющихся внешних условиях».

«Легко было притти к заключению, в былое время считавшемуся самоочевидным и теперь еще находящему защитников, что это развитие является выражением недоступной нашему пониманию внутренней природы растений. С этой точки зрения внешние факторы доставляют организму только необходимые материалы и энергию, но не влияют на ход его развития. Если бы это было верно, мы должны были бы отбросить всякую надежду на более полное познание форм, чем то, которое достигается одним только ее описанием. Но, по счастью, современная биология учит нас, что это развитие может быть изменено и даже — в значительной степени. Тот факт, что внутренние условия, имеющие результатом образование известной формы, могут быть изменены путем изменения внешней обстановки, открывает путь к экспериментальному исследованию».

«Изменения водяных растений при их перемещении в воздушную среду и многие

подобные примеры известны уже издавна, но теперь мы желаем разъяснить себе все стадии общего процесса развития и найти условия, ими управляющие. Мы хотим подчинить себе всю жизнь растения; ход развития растения при обычных условиях, очевидно, — только одна из многочисленных представляющихся ему возможностей. Мы создаем новые условия и получаем новые формы. Несколько фактов разъяснят это лучше всяких рассуждений».

«Возьмем один микроскопический грибок (Saprolegnia; фиг. 17) , род плесени, растущей в болотах на мертвых животных. Первая стадия его развития — образование тонких трубчатых, ветвистых клеточек. Это вегетативное разрастание длится несколько дней, затем на концах ветвей появляются мешочки, в которых образуются многочисленные подвижные комочки, так называемые зооспоры — органы бесполого размножения. Эта вторая стадия развития длится также несколько дней. Ей на смену являются более сложные органы размножения полового. В них через несколько дней получаются так называемые покоящиеся споры, прорастающие не немедленно, а через несколько месяцев покоя. Такой цикл сменяющихся форм длится несколько недель, за ним следует второй и т. д., вероятно — в течение несметных веков».

Фиг. 18. Две искусственно полученные, в природе не встречающиеся, формы Sempervivum Funkii: I — вегетативная; II — с цветками

Спрашивается, эта неизменная смена определенных форм, лежит ли она в таинственной внутренней природе организмов или она может быть изменена? Кпебс доказал, что, изменяя условия питания грибницы, можно было заставить ее только разрастаться вегетативно, не производя вовсе органов размножения — ни полового, ни бесполого. Опыт длился шесть лет, но нет повода предполагать, чтобы он не продлился неограниченное время. Но

Клебс, по желанию, мог вызывать образование зооспор — или такое энергичное, что оно в сорок восемь или даже в восемь часов истощало организм, вызывая преждевременную смерть, или процесс шел исподволь, в течение произвольно длинного периода. Наконец, изменяя еще иным образом условия питания, он мог вызывать половой процесс размножения, или на смену вегетативного размножения зооспорами, или вовсе минуя его. Словом, он мог, по желанию, или устранять или вызывать любую из трех стадий развития, причем мог сохранять или изменять их нормальную последовательность. Грибы, как известно, питаются готовой органической пищей. Клебсу удалось получить совершенно сходные результаты и над водорослями, условия питания которых не отличаются от питания высших зеленых растений, но здесь к условиям питательной среды присоединились еще условия освещения.

Переходя к высшим растениям, Клебс, как и ожидал, встретил значительные усложнения. Для характеристики результатов, полученных с цветковыми растениями, он прежде всего останавливается на своей работе над Sempervivum — живучкой, обитающей в сухих местах, на скалах и стенах и представляющей так называемые

розетки, т. е. укороченные стебли со скученными мясистыми листьями. Растение размножается семенами и вегетативно. Весною розетки образуют стелящиеся по земле плети, на концах которых образуются такие же розетки; укореняясь, они превращаются в новые растения. Все опыты Клебса произведены над полученным таким путем потомством одного растения. Только на третий или четвертый год растение не производит новых розеток, а стебель его удлиняется и на вершине зацветает. По принесении плодов вся розетка погибает. Спрашивается: это состояние полной зрелости, определяется ли оно врожденной

необходимостью, или оно может быть изменено, как у низших растений? Опыт показывает, что такую готовую к цветению розетку можно превратить обратно в вегетативную стадию, дающую плети с розетками. Для этого представляются два пути: или до апреля подвергнуть растения усиленному питанию, или, наоборот, после апреля задержать их развитие, перенеся их в темноту (или, что еще любопытнее, поставив их под синий колпак) . Зависит это от того, что в середине апреля закладываются зачатки цветов, но результат в том и другом случае не одинаков. В первом случае получается

нормальная сидячая розетка, пускающая плети с розетками на концах, во втором — восходящая ось как бы готовящегося соцветия, но вместо того на конце ее получается розетка (нечто, в природе не встречающееся) . Таким образом, управляя питанием, здесь, как и в опытах над грибами и водорослями, Клебсу удалось по желанию отвратить половое размножение и получить исключительно вегетативные формы, иногда совершенно нового типа.

Образование соцветия представляет, так сказать, три последовательные стадии: удлинение оси, ее разветвление и, наконец, заложение цветков. Желательно показать, находятся ли эти три естественные стадии в необходимой последовательности, или ими можно управлять, по желанию. Клебс показал, что удлинение оси и образование цветков — два процесса, в естественном состоянии всегда

последовательных, — могут быть совершенно разъединены. Можно получать удлинение оси без цветения и цветение без удлинения оси. Сверх того, под влиянием замены естественного света красным, синим, или в темноте, можно получать различные случаи удлинения, не встречающиеся в природе. Получались вертикальные оси без цветков, плети без розеток на концах или,

наоборот, с розетками не только на концах, но и на других местах, словом, целый ряд случаев, в природе не встречающихся. То же наблюдалось и по отношению к разветвлению. Можно его совершенно задержать и получить один верхушечный цветок или, наоборот, получить разветвление более обильное, чем у нормального растения. Можно вызвать образование цветов прямо в пазухах листьев, причем они образуются преимущественно у высших листьев, а в пазухах нижних получаются вегетативные розетки, но и этот порядок может быть извращен, и вообще получается совершенно произвольное

распределение листовых розеток и цветов^58. За цветением и плодоношением нормально следует смерть. Но эта естественная смерть наступает не в силу прирожденной необходимости. Все растения, в которых цветы насильственно превращались в розетки, переживали зиму — получались маленькие древесные формы, которые по истечении двух-трех лет начинали цвести, т. е. образовалось нечто совершенно отличное от естественных форм этого растения.

Наконец, самая существенная часть соцветия — цветы представляют наиболее сложные и в то же время самые постоянные формы, недаром ими

так широко пользовались все классификации. Но это лишь при обычных условиях. Подвергая их особым сочетаниям внешних условий, можно в них вызвать изменения еще более глубокие, чем в вегетативных органах.

Образование нормальных цветов, как показали только что упомянутые опыты, зависит от сокращения доступа питательных солей и от увеличения усвоения углерода; наоборот, оно предотвращается увеличением минерального удобрения и влаги и угнетением усвоения углерода. Осуществляя это условие, благоприятствующее вегетативным процессам в тот момент, когда цветок только залагается, мы вызываем самые разнообразные и глубокие его изменения.

Различные органы цветка и притом независимо одни от других обнаруживают значительные уклонения в своем числе. А между тем многие классификаторы видели в числе более глубокий и постоянный признак, чем даже в форме. Стоит вспомнить то значение, которое придавал в классификации именно числу Негели, полагавший видеть в этом будто бы возражение против дарвинизма. Но изменение в формах органов представляется еще более любопытным. Получаются превращения чашелистиков в

лепестки, лепестков в тычинки, тычинок и в лепестки и в плодники, плодников в тычинки, -словом, все случаи, которые в тератологиях перечисляются как примеры уродливостей. Любопытно, что у Sempervivum их никогда не наблюдали. В первый раз они получились под влиянием искусственного изменения внешних условий. Форма, встречаемая в природе, — только частный случай, соответствующий тому сочетанию условий, при котором она осуществляется259.

«Дарвин, — говорит в заключении своей лекции Клебс, — в своем бессмертном труде сообщил плодотворный толчок этой физиологии развития». «Рождается вопрос, какое отношение могут иметь сообщенные факты к основному вопросу происхождения видов. Рождается вопрос, возможно ли через воздействие среды вызвать внутренние изменения, передающиеся

потомству?»

Клебсу удалось описанным выше способом получить растение Sempervivum acuminatum с тычинками, отчасти превращенными в лепестки; они были тщательно опылены собственной пыльцою. Сеянцы полученных таким образом семян культивировались при обыкновенных условиях и, несмотря на то, на четвертый год дали

у 21 растения цветы с уклонениями, совершенно соответствовавшими изменениям, искусственно вызванным в материнском растении.

Таким образом, изменение, искусственно вызванное, передалось потомству, несмотря на то, что растения нового поколения до цветения в течение четырех лет находились не при тех исключительных условиях, которые вызвали метаморфоз, а при обыкновенных. Случай этот может служить примером, как

экспериментальный метод должен быть применен в этом направлении.

«В настоящее время представляется почти безнадежным, чтобы человек мог искусственно вызывать образование наследственных пород экспериментальным путем. Но, тем не менее, в надежде подчинить себе природу и в этом направлении кроется тот стимул, который сообщает испытателю силы и мужество в его борьбе с природой, несмотря на многочисленные неудачи и разочарования».

Таким образом, Клебс намечает ту очередную задачу, которую наука должна осуществить, чтобы поставить эволюционное учение на строго научную экспериментальную почву, задачу, на пути разрешения которой он сам уже успел так много осуществить, — задачу получения новых

искусственных форм и закрепления их наследственной передачей.

IV. ЕДИНСТВО РАСТИТЕЛЬНОГО МИРА

С первых шагов изучения растений, чуть не с Феофраста, намечалась уже двоякая задача -узнать растение, т. е. усмотреть черты, общие всем растениям, и узнать возможно большее число различных растений. С развитием науки первую задачу все более и более поглощала общая ботаника — физиология. Процесс этот, как видно из предшествующего изложения, продолжает проявляться и до настоящего времени. Вторая задача составляла область систематической ботаники, или классификации растений, первоначально имевшей только служебную цель -возможно легкой и удобной группировки всех известных растений, и только с появлением эволюционного учения в его единственной позднейшей форме дарвинизма это изучение стало само себе целью, т. е. получило истинный научный характер. Основной его задачей явился уже не перечень бесчисленных отдельных форм (к чему хотели бы его вернуть некоторые современные ученые-ретрограды, как, например, Дриш), а к доказательству единства органического мира и к раскрытию исторического процесса, объясняющего это

единство преемственной связью существующих форм между собой через предшествовавшие им формы. Разрешение этой задачи достигается двумя путями: сравнением возможно большего числа современных форм в их вполне развитом состоянии и в последовательном развитии их зародышей, — этот путь давал более или менее вероятное указание на природу этой связи. А, во-вторых — путем прямого раскрытия этой связи через изучение действительного исторического преемства органических форм на основании изучения ископаемых остатков ранее существовавших форм. На этих

путях, сравнительно-анатомическом; эмбриологическом и палеонтологическом, изучение животных форм значительно опередило изучение растительных форм. Но был один — и самый существенный — вопрос классификации, в котором ботаника опередила зоологию. Все растительное царство представляет два отдела или полуцарства — растений семенных, т. е. размножающихся семенами, и споровых, размножающихся спорами. Более глубокого различия, более глубокого перерыва не представляется в классификации растений, и, тем не менее, гению одного ученого и притом не цехового ученого, а ученого-самоучки

Вильгельма Гофмейстера — удалось заполнить этот промежуток и таким образом доказать единство всего растительного мира. Доказал он это не простым сравнением уже вполне развитых форм, а тщательным изучением

микроскопической эмбриологии, истории развития высших представителей низших и низших представителей высших растений, так как здесь, очевидно, следовало искать перехода. Гофмейстер один, в колоссальной своей работе «Vergleichende Untersuchungen»260 (1851 ) , блистательно разрешил свою задачу, «перебросил мост» через самую большую пропасть в растительном царстве, и в какое время! — за десять лет до появления книги Дарвина, когда эволюционная идея была в полном застое, не находила в ученом мире ни одного защитника. Он не только доказал вероятность этого представления о единстве растительного мира, но и предсказал, где и у каких растений должно искать новых, еще более убедительных доказательств — первый пример научного пророчества в области морфологии, блистательно оправдавшегося уже много лет после его смерти. Основная мысль Гофмейстера заключалась в том, что все растения, начиная со мхов, представляют в цикле своего развития явление чередования

двух поколений — полового и бесполого. Резко выраженное у высших споровых, например, у папоротников, половое поколение почти незаметно сливается с бесполым у семенных. Оплодотворяющим началом у папоротников являются антерозоиды (подвижные клетки, сходные со сперматозоидами животных), у семенных же растений оплодотворяющее начало заключено в содержимом цветневых трубочек. Это различие и позднейшие классификаторы считали основным, деля растения на зоидиогамные и сифоногамные, т. е. на оплодотворяющиеся при помощи антерозоидов и при помощи цветневых трубочек. На возможность сгладить это коренное различие и указывал Гофмейстер, доказывая, что у простейших семенных растений, у так называемых голосемянных (куда относятся наши хвойные и тропические саговые) в цветневых трубках могут найтись антерозоиды261.

Это пророчество Гофмейстера получило блестящее подтверждение только через 45 лет, когда в 1897 г. американский ботаник Уэббер открыл в цветневой трубке саговика (Zamia) настоящих типических движущихся

антерозоидов^ (фиг. 19) . Сходное открытие было одновременно сделано и двумя японскими

учеными Икено и Гиразе.

Фиг. 19. Антерозоиды Zamia (поУэбберу)

Таким образом, теория Гофмейстера торжествовала в конце девятнадцатого века. За его порогом ее ожидало еще более блестящее и неожиданное подтверждение в другой и более важной области — в области непосредственной истории, т. е. палеонтологии. Как уже замечено выше, палеонтология растений значительно отстала от палеонтологии животных, и это считалось чем-то очевидным, так как от растения не сохраняется твердых остатков, как раковины или скелеты животных, и современные палеонтологи привыкли относиться к палеонтологии растений с пренебрежением,

почти не считаться с нею. Между тем, приблизительно начиная с половины прошлого века, начала быстро развиваться новая отрасль -палеонтология растений, которая по точности своих приемов и значению результатов, пожалуй, превзошла и лучшие завоевания палеонтологии животных. Это была микроскопическая анатомия ископаемых растительных остатков. Вместо того, чтобы вырезать бритвой тонкие разрезы живых тканей, ботаники научились получать такие же тонкие прозрачные шлифы из окаменелого дерева, листьев, плодов, семян и т. д., шлифы, почти не отличавшиеся от разрезов из живых растений. Одним из пионеров в этой области был у нас академик Мерклин. Создалась особая специальность изучения ископаемых растений, обнаружившая почти полное сходство одних ископаемых с живущими, или глубокое различие других, или, наконец, и то и другое, т. е. существование форм промежуточных, связующих исчезнувший мир растений с существующим. Успехами этих исследований палеонтология была обязана и успехам сравнительной анатомии живых растений, и в этом направлении особенно важны были труды дерптского профессора Руссова. Особенно выдвинулись в этом направлении изучения анатомии ископаемых растений Рено во Франции и Вильямсон в Англии, преемником которому явился Дукинфильд Скотт, вместе с Сюардом — самый авторитетный современный фитопалеонтолог в Англии (фиг. 20 и 21 ) .

Фиг. 20. Lyginodendron oldhamium

Несомненно, самым выдающимся открытием в этой области, быть может, даже во всей области палеонтологии (не исключая столько нашумевших в свое время открытий пернатых пресмыкающихся и зубатых птиц) было, возвещенное в 1903 г. Скоттом на лекции в Британском институте, открытие папоротников с семенами. Открытие это фактически осуществляло предсказанный Гофмейстером, подтвержденный Уэббером, переход между

споровыми и семенными растениями.

Фиг. 21. Heterangium tiliaeoides Образцы шлифов (фиг. 20 и 21 ) из коллекции

Вильямсона и Скотта

 

Едва ли когда-нибудь эволюционное учение приобретало такое решительное, прямое и широкое подтверждение своего основного положения об единстве всего живущего. Вот вкратце его смысл. Высшие из существующих споровых растений, папоротники, на своих крупных, чаще всего перистых листьях приносят споры. Самые простые из семенных растений, голосемянные, именно саговиковые (те самые, у которых Уэббер нашел антерозоиды) , приносят семена не в плодах и не в шишках, как у хвойных,

а на поверхности несколько измененных листьев (фиг. 22) .

Фиг. 22. Cycas revoluta (Кью) .Семена по краям листовидных плодолистиков

 

Оказалось, что и большая часть папоротников каменноугольной формации приносила на своих листьях такие же настоящие семена. Это открытие было сделано следующим образом. В пластах английского каменного угля давно уже наблюдались особые известковые шары (balls) , очень богатые окаменелыми остатками растений, в том числе — органами, имеющими несомненное сходство с семенами. Не знали только, к какому растению их отнести, и только в 1903 г. Д. Скотт признал их за несомненные семена ранее известного папоротника и предложил основать совершенно новую группу растений

Pteridospermae, т. е. семяноносных папоротников (фиг. 23 и 24) .

Фиг. 23. Папоротник, несущий семена -Lyginodendron oldhamium (реставрация)

Свои воззрения Скотт изложил в сообщении Королевскому обществу и в лекции Британского института в апреле 1903 г. Другие исследователи не замедлили подтвердить его исследования и распространить их на другие случаи. Листья папоротника, о котором идет речь, Lyginodendron oldhamium (фиг. 23 и 24) , были известны еще в 1889 г. в упомянутых выше отложениях; в тех же «шарах» находили тела, которые признавали за семена, но не знали только, какого растения. В 1903 г. на них нашли (Скотт и Оливер) такие же железистые волоски, какие были ранее найдены на листьях Lyginodendron oldhamium (фиг. 24 ) , и,

наконец, точное сличение поперечных разрезов черешков, листочков и семенных ножек (Скотт) показало их полное анатомическое сходство. Через год (1905) профессору Кидстону удалось найти и мужские органы (тычинки с цветнем, или мужские споры) , чем полная картина промежуточного характера этого ископаемого растения и была дополнена (фиг. 24, в) .

Фиг. 24. Lyginodendron oldhamium (реставрация ) и современная ему стрекоза а — семена в плюсках с типичными железками; в — мешочек с цветнем (рисунок мистрис Скотт)

 

Наконец, Арберу удалось найти у близкого к

Lyginodendron папоротника (Lagenostoma Sinclairi) семена в связи с листьями (фиг.26и27) .

Фиг. 25. Модель семени Lyginodendron с железистыми волосками, встречающимися на листьях этого растения

Фиг. 26. Семена Lagenostoma Sinclairi в связи [с листьями]; натуральная величина

Оказалось далее, что некоторые из самых типических и колоссальных (подобных современным древовидным) папоротников каменноугольной формации, Neuroptoris, имели также семена, величиной с обыкновенный орех. В результате, по мнению профессора Скотта, может быть, большая часть того, что считали за папоротники каменноугольной формации, принадлежала к этой группе, промежуточной между папоротниками и саговиками, т. е. между споровыми и семенными растениями.

Фиг. 27. Те же семена, увеличенные в 5 раз

(по Арберу)

 

Более очевидного непосредственного исторического доказательства верности гениальной идеи Гофмейстера о переходе споровых к семенным именно через голосемянные, трудно было бы и желать. Должно заметить, что оно не единственное, хотя и самое блестящее, и доставлено оно скромными тружениками, кропотливо шлифовавшими свои разрезы ископаемых растений, сознавая, что этим они доставляют самые строгие аргументы в пользу эволюционного учения. Профессор Скотт в речи, посвященной памяти Рено, незадолго умершего, одного из творцов микроскопической анатомии ископаемых растений, которая пожинает теперь такие богатые плоды, останавливается на той совершенно исключительной, убогой обстановке, в которой работал этот выдающийся ученый. В конце прошлого века и позднее, на ступенях наружной лестницы старого Палеонтологического музея в Jardin des Plantes263 можно было видеть какой-то, очевидно временный, чуланчик или шалашик, но с небольшим зеркальным окошечком (фиг. 28 ) . В этом-то временном сарайчике за его зеркальным окошечком (единственной необходимой его роскошью) над своим микроскопом и шлифовальным станком провел всю свою жизнь талантливый и неутомимый ученый (так и не удостоившийся звания профессора ) , на основании своих шлифов предсказавший, между прочим, что у ископаемых саговиков должны были

существовать антерозоиды, и предсказавший это ранее, чем они были найдены Уэббером у живых саговиков.

Фиг. 28. Лаборатория Рено в Jardin des Plantes

 

Помнится мне, что я сам, в шутку, подтрунивал над ним, спрашивая — не надоедают ли ему приходящие туристы, принимая его за швейцара, у которого можно оставить свои зонтики и калоши.

Не такую убогую, но далеко не роскошную обстановку представляла и та лаборатория, в которой работал профессор Дукинфильд Скотт, имя которого теперь известно всем интересующимся ботаникой. На прилагаемой фотографии (фиг. 29) 264 изображена маленькая Джодрельская (по имени жертвователя)

лаборатория, устроенная в конце семидесятых годов в ботаническом саду Кью, главным образом по настоянию Дарвина.

Фиг. 29. Джодрельская лаборатория в Кью

 

Два левых окна с зеркальными стеклами палеонтологический кабинет профессора Скотта. В остальном помещении производил свои исследования Горас Броун; там же ранее Бурдон-Сандерсон, предшественник Бооза, делал свои опыты над электрическими явлениями у Дионеи, а Тиндаль делал свои опыты, доказавшие отсутствие органических зародышей в оптически чистом воздухе и т. д. Эта маленькая лабораторийка навсегда останется памятником тому, как много можно сделать в самой скромной обстановке, но из этого не следует, конечно, что ученый при современном развитии науки не

нуждается порою в более широких помещениях, а главное, в более широком досуге, в свободе от тех преподавательских или экзаменаторских обязанностей, которые, по какому-то застаревшему предрассудку, все еще считаются входящими в круг деятельности людей, уже доказавших свою способность к более редкому и производительному труду самостоятельного исследователя265.

Фиг. 30. Kaiser Wilhelm Institutв Далеме

(из «Nature»)

 

Нигде, конечно, эта новая потребность науки не сознается так живо, как в Германии. На тысячи ладов повторяют теперь, что Германия 40 лет готовилась к войне, но она за те же годы готовилась и к более высоким задачам и не только готовилась, но и осуществляла их266. В статье И. А. Каблукова читатели могли найти подробности об основанном в Далеме, близ

Берлина, институте для научных исследований; приводим внешний вид этого учреждения, где, между прочим, нашел лабораторию для продолжения своих работ и профессор Вильштетер, заметим кстати, получивший в настоящем (1915) году Нобелевскую премию.

V. СЕЗОН НАУЧНЫХ СЪЕЗДОВ267

Осень — сезон, наиболее богатый теми ежегодными съездами, на которых ученые как бы подводят итоги своей ближайшей деятельности. Чем это объясняется, трудно сказать: по всей вероятности — тем, что главнейший контингент ученых так или иначе дают профессора университетов и других высших школ, а они пользуются обычным отдыхом весенних и осенних вакаций и сравнительно менее обремененного летнего семестра для того, чтобы привести в порядок результаты своих постоянных трудов и выступить с ними перед своими товарищами и тем кругом общества, который интересуется завоеваниями науки.

Англия, Германия, Франция, Швейцария, Соединенные Штаты, Австралия, словом — весь цивилизованный мир имеет для этого особые общественные органы, по большей части, по примеру Англии, носящие название ассоциаций. Не имеет их только несчастная страна, в которой наука является предметом ведения казенного ведомства, по какой-то оскорбительной иронии судьбы носящего титул министерства просвещения. Более тридцати лет русская наука,

устами своих представителей, собирающихся на свои случайные съезды, заявляет, что и ей пришла пора последовать примеру всего цивилизованного мира — и тридцать лет встречает упорный отказ со стороны приставленных к ней «просвещенных опекунов».

Если мысль о ежегодных съездах естествоиспытателей и врачей возникла в Германии в 1882 г., главным образом — под влиянием Александра Гумбольдта, то наиболее целесообразную форму получила она в Англии (в 1831 г., по мысли Брюстера), под именем Британской ассоциации, ставшей образцом и для большинства позднейших учреждений,

заимствовавших у нее ее цель и название. Ее деятельность кратко формулируется тремя положениями: способствовать научным исследованиям; привлекать к ним внимание общества; облегчать сближение между деятелями науки. Двоякая цель — содействие исследователям и возбуждение в обществе интереса к науке -достигается, между прочим, ежегодными заседаниями268 этого «научного парламента», как охотно его называют англичане. Отголоски произносимых на них речей (особенно общих, президентских) нередко разносятся за пределы страны. Так было и в настоящем году. Некоторые

мысли, высказанные профессором Рамзи, председателем сессии, заседавшей в Портсмуте, были подхвачены газетами всех стран, в том числе и нашими. Эти общие речи бывают обыкновенно посвящены или общим вопросам, стоящим на очереди, или тем, которыми занят говорящий, или тому и другому вместе, когда говорящий является сам одним из выдающихся двигателей науки. Так было и на этот раз.

В своем вступлении Рамзи напоминает присутствующим об основных задачах ассоциации и их современном значении. Еще Бэкон — Роджер, в 1250 г. — поучал своих соотечественников, что «экспериментальная наука имеет три преимущества перед всеми остальными: она проверяет все свои положения прямым опытом; она открывает такие истины, до которых другим наукам никогда бы не добраться; она исследует тайны природы, раскрывая нам познание прошлого и будущего». Через четыре века, поэт, современник основания Королевского общества, приветствовал его возникновение стихами: «Не для своей только забавы эта благородная корпорация задалась мыслью все проверять на опыте*0* — нет, она это делает на пользу всей нации, на благо всего человечества». А еще два века спустя и через полвека после

основания Британской ассоциации ее председатель (Плэфер) говорил в своей председательской речи: «Прогресс человечества уже и теперь в такой степени отождествляется с развитием научных идей, как в их общей концепции, так и в их практической реализации, что они нам представляются только чередующимися, взаимно определяющимися условиями истории цивилизации». И несмотря на такой, казалось бы, многовековой рост этих наук и их прочное положение в обществе, Рамзи, тем не менее, находит, что и в настоящее время необходима миссионэрская деятельность в этом направлении и убежденная проповедь этих идей, так как «если уже очень многие имеют кое-какие представления о результатах научных исследований, то еще незначительно, почти ничтожно, число людей, успевших проникнуться истинным духом науки». Особенно подчеркивает английский ученый «воспитательное значение естествознания, развивающее в людях предвидение будущего не путем праздных догадок, а на основании выводов из наблюденных фактов». Люди должны заботиться о том, чтобы вышколенный наукой разум применялся ко всем проявлениям народной деятельности. «Эта важнейшая из задач нашей ассоциации

осуществляется, между прочим, и в доставляемой ею возможности для встречи молодого поколения с представителями старых поколений». «Я сам живо помню, — так заключил свое вступление Рамзи, — какое влияние оказали на всю мою последующую деятельность, услышанные на этих заседаниях, слова таких людей, как Плэфер, Кельвин, Стоке, Гальтон и еще много других».

Переходя к специальному содержанию своей речи, знаменитый химик пояснил, что из двух, освященных обычаем для нее, форм: обзора успехов науки за истекший год, или доклада об успехах в области вопроса, которым занимается сам говорящий, он остановился на второй. Правда, этот вопрос оказался интересующим не одних только химиков, не одних только ученых -вопрос об элементах.

Для греков слово элемент обозначало скорее известные свойства материи, чем ее основные составные части. В средние века алхимики к четырем стихиям греков прибавили еще свои три «гипостатических начала» — «соль», «серу» и «меркурий». Первая сообщала телам растворимость и огнеупорность, вторая воспламеняемость, третий, наконец, сообщал способность, под влиянием тепла, превращаться во «флегму» — жидкость. Первый ученый,

придавший слову «элемент» его современный смысл, был Бойль, в его знаменитой книге «Химик Скептик»; но затем почти на полтора столетия стало господствовать прежнее представление. Причиной тому было торжество учения о флогистоне, этом, по словам Сталя, «не огне, но начале огня’*70.

Наконец, только в 1789 г., в год химической революции, в год появления «Traite de Chimie»271 Лавуазье, современное понятие об элементе как последнем пределе анализа установилось окончательно, хотя трудно было бы сказать, какой именно действительный элемент был первый признан таковым. Успехи учения Долтона об атомном строении материи в самом начале девятнадцатого столетия (1803 -1808) приучили ученых к мысли, что элементы — это кирпичи, из которых слагается вселенная; но и тогда уже более смелые умы, как Дэви и Фарадей, не отступали перед мыслью о разложении и взаимном превращении элементов. Эта мысль даже признавалась в высшей степени вероятной. В защиту ее выдвигалось (Проутом) предположение, что атомные веса являются кратными атомного веса водорода, принимаемого за единицу. Фонды этого учения попеременно то падали, то повышались, соответственно с

получением более достоверных цифр. Особенно поднялись они в начале сороковых годов, когда удалось показать, что атомный вес углерода не 12,25, как учил Берцелиус, а ровно 12. Дальнейшие, более точные определения атомных весов привели к новому крушению закона Проута. В настоящее время существует международная комиссия, ежегодно публикующая последние результаты точнейших определений. По отчету 1911 г. из 81 элемента, насчитываемого химиками, сорок три не подчиняются закону Проута, и все эти отклонения не могут быть признаны за случайные ошибки. По просьбе Рамзи лучший современный знаток теории вероятности, Пирсон, высчитал, что против такого предположения 27 000 миллионов шансов.

Но к установлению связи между элементами наукой сделан еще другой подход: это возможность их распределения в одну стройную, так называемую периодическую систему, особенно в той форме, которая была ей дана Менделеевым, не только предсказавшим существование еще неизвестных элементов, но и давшим описание этих элементов более точное, чем дали его те, кто их в первый раз увидел собственными глазами272.

Периодическая система Менделеева еще

пополняется спиральной системой Стонея (1888) , позволившей связать электроотрицательные и электро-положительные элементы с позднее открытой группой электрически и химически инертных газов (группа Аргона и пр.) . Сколько же элементов уже нашли себе места в системе и сколько еще остается свободных мест? Рамзи насчитывает их одиннадцать.

Можем ли мы рассчитывать заполнить эти промежутки? Не только можем, но даже перед нами открывается затруднение обратного порядка, своего рода embarras de richesses273. Благодаря открытию явлений радиоактивности Анри Беккерелем, выделению радия супругами Кюри и установлению теории дезинтеграции радиоактивных элементов, предложенной Рутерфордом и Содди, — мы узнаем о существовании не менее чем двадцати шести до тех пор неизвестных элементов.

Имеем ли мы, однако, право считать их элементами?

Начнем с радия. Его соли изучены госпожей Кюри, они близко подходят к солям бария: сернокислые, углекислые и хромовокислые соли нерастворимы в воде, хлористые и бромистые соли представляют те же кристаллические формы, что и соли бария; самый металл, по

последним исследованиям госпожи Кюри, белого цвета, разлагает воду — словом, все свойства заставляют отнести его к группе бария. Атомный вес, по определению Кюри и Торпа, приблизительно 226,6. Следовательно, это несомненный элемент. Но элемент совершенно своеобразный — элемент непостоянный.

До сих пор постоянство именно и считалось самой характеристической особенностью элемента. Радий же распадается, превращается в другие тела, и притом с известною определенною скоростью. Если беречь грамм радия в течение 1760 лет, то, по истечении этого срока, его окажется всего полграмма. Половина превратится в продукты распада. В какие? Мы уже в состоянии ответить на этот вопрос. Рутерфорд и Содди нашли, что при этом образуется газ -«эманация радия», как они его назвали. Содди и Рамзи показали, что сверх этого выделяется «Гелий» — газ из группы химически недеятельных, куда относится Аргон и др. Гелий — несомненный элемент, с определенным спектром и другими свойствами. В свою очередь в целом ряде исследований в лаборатории Лондонского университетского колледжа’1‘ удалось получить «эманацию» в жидком и твердом виде, определить ее спектр и плотность, откуда уже

можно было установить и ее атомный вес. Тело это получило название Нитона и заняло место в группе Аргона. Теперь получился такой ряд: Гелий (атомныйвес4) -Неон (20) -Аргон (40) -Криптон (80) -Ксенон (130) -Неизвестный (ат. в. около 178 ) — и Нитон (222,4 ) . Таким образом, образование Нитона выразится следующим уравнением:

Радий (226,4) = Гелий (4)+ Нитон (222,4).

Нитон распадается в свою очередь, но гораздо быстрее, приблизительно в четыре дня, почему его исследование должно вести с большей поспешностью. Снова выделяется Гелий и получается тело, названное Рутерфордом Радий А, по уравнению:

Нитон (222,4) = Гелий (4)+ Радий (218,4).

Этот последний имеет эфемерное существование, его невозможно

исследовать275. Через три минуты он наполовину превращается в следующее тело, Радий Б, снова с выделением Гелия.

Радий А (218,4) = Гелий (4) + Радий В (214,4) .

Сходным путем образуются следующие члены ряда: Радий б1, Радий С2, Радий Д Радий £, Радий F. Некоторые превращения (например, Радия В в Радий О) сопровождаются выделением не Гелия, а атомов очень малого веса — атомов отрицательного электричества, так называемых «электронов». Радий F оказался уже ранее открытым госпожею Кюри «Поллонием», который, снова разлагаясь с выделением «Гелия», дает начало какому-то металлу, по всей вероятности свинцу, по уравнению:

Поллоний (210,4) = Гелий (4) + свинец (206,4) .

С другого конца, мы почти с полной уверенностью можем сказать, что Радий в свою очередь образуется из Урана, с выделением трех α-частиц, т. е. трех атомов Гелия. Мы, следовательно, в первый раз имеем перед собою достоверный случай перехода одного элемента в другой. Но при этом распаде кроме α-частиц (т. е. Гелия) выделяются еще и β-частицы, т. е. электроны, вес которых, хотя и значительно менее, но все же измерим. Если остановиться на самых вероятных атомных весах Урана и Радия -239,4 и 226,8, прибавить к Радию вес трех атомов

Гелия = 12 и вычесть эту сумму из веса атома Урана, то получится еще разность = 0,6. Это, может быть, и будет вес освобождающихся вместе с Гелием электронов. Точное разрешение этого вопроса раскрыло бы нам тайну неправильностей, наблюдаемых в периодической таблице элементов, и объяснило бы нам уклонения от закона Проута^76. В то же время потеря или прибыль электронов дала бы нам ключ к объяснению аллотропического изменения элементов, избавила бы нас от этого подавляющего числа псевдо-элементов,277 существование которых является неизбежным выводом из нашей гипотезы о последовательном распаде элементов. Из 26 элементов, уже известных нам как продукты распада урана, тория, актиния, многие оказались бы только аллотропическими изменениями или

псевдо-элементами, и нам не пришлось бы возбуждать сомнений в действительности периодической системы, уже оказавшей такие услуги систематической химии.

Представив замечательно сжатую картину химических исследований над Радием и их значение — исследований, в которых ему самому принадлежит одна из выдающихся ролей, — Рамзи

переходит к рассмотрению физической стороны этих явлений. И здесь особенно ценно, что он раз навсегда кладет предел тому

сказочно-сенсационному отношению к этим фактам, которое так часто встречается в изложениях их «для публики»278.

Неоднократно уже указывалось на громадные запасы энергии, заключенные в Радии и его потомках. Энергия, освобождающаяся при распаде Нитона, превышает в три с половиной миллиона раз ту, которая освободилась бы при взрыве такого же объема гремучего газа (смеси водорода и кислорода) 279. Если бы тонна радия могла израсходовать свою энергию не в 1760, а в тридцать лет, то ее было бы достаточно, чтобы приводить в движение в течение этого срока пароход такой вместимости и с такой скоростью, при которых в настоящее время затрачивается полтора миллиона тонн угля. Нетрудно усмотреть, что особенность энергии Радия заключается в том, что она сосредоточена в ничтожном весовом количестве вещества, другими словами — что она очень концентрирована. «Я изучил действие Нитона, -продолжает Рамзи, — на разные химические тела; он разлагает воду, углекислоту, аммиак, соляную кислоту на их составные части. При действии на

соли меди получается отчасти литий. В подобных же опытах, излагать которые в подробности я не имею времени, над Торием, Цирконом, Танталом оказалось, что эти тела, распадаясь, дают углерод, так как их растворы, к которым прибавляли Нитона, неизменно выделяли углекислоту, чего никогда не наблюдалось, если брали церий, серебро, ртуть и некоторые другие металлы280.

Можно себе представить, что даже атомы веществ расшатываются, подвергаясь

бомбардировке движущихся с такою громадной скоростью атомов Гелия. Это заключение представляется нам a priori очень вероятным, раз мы знаем, что атомы Радия и его потомков распадаются даже самопроизвольно.

Это приводит к рассмотрению вопроса: если атомы способны распадаться, то не имеет ли человечество в этом процессе к своим услугам до сих пор не подозревавшиеся источники энергии? Если б Радий мог расходовать свой запас энергии с такой же скоростью, как хлопчатобумажный порох, то мы получили бы такое взрывчатое вещество, о котором и во сне не снилось. И наоборот, если б мы могли регулировать этот расход энергии Радия, мы получили бы покорный и могучий источник энергии, конечно — все в том

предположении, что потребная добыча Радия была бы всегда к нашим услугам. Но эта добыча крайне ограничена; можно с уверенностью сказать, что она никогда не превзойдет полу-унции в год. Другое дело, если б те элементы, которые мы привыкли считать постоянными, могли распадаться с освобождением энергии. Если бы был найден какой-нибудь катализатор, который ускорил бы их почти немыслимо медленный процесс распада — тогда и только тогда можно было бы говорить о какой-нибудь перемене в будущих судьбах человечества.

Весь прогресс человечества зависел от того, что отдельные его представители открывали способы концентрировать энергию и превращать одни ее формы в другие. Хищные животные раздирают пищу когтями и перетирают ее зубами. Первый человек, вооружившийся дубиной, открыл тайну сосредоточивания энергии на небольшом пространстве. Далее пошел изобретатель копья — теперь его энергия сосредоточивалась уже в одной точке; стрела подвинула его еще далее, потому что на этот раз копье приводилось в движение уже механической силой; натянутая пружина арбалета, пуля, гонимая сжатым горячим газом, сначала от

черного пороха, затем от новейших взрывчатых веществ — все это последовательные этапы развития. Или вот примеры из другой области. Пристли получил кислород из окиси ртути, концентрируя на ней энергию солнечного света зажигательным стеклом. Дэви пошел далее; концентрируя электрическую энергию могучей батареи на кончике тонкой проволоки, он выделил калий и натрий из их соединений.

Истекший век сделал много для разрешения задачи о превращении энергии с наименьшей ее тратой. Хорошая паровая машина превращает в работу одну восьмую энергии, заключенной в топливе; семь восьмых пропадают без пользы; газовая машина (машина внутреннего сгорания) утилизирует уже одну треть, но две трети все же пропадают без пользы. Сократить эту бесполезную трату — составляет одну из наших насущных задач.

Средина девятнадцатого века всегда будет считаться золотым веком науки, эпохой широких обобщений в области философской, экономической и научной. Мы превращаем скрытую энергию топлива в энергию движения маховика; благодаря Фарадею, мы превращаем энергию маховика в электричество и наоборот, и эта послушная сила работая за нас, доставляет

нам досуг и дозволяет маленькой стране прокармливать ее громадное население.

Принято считать, что Афинская республика достигла высшего уровня развития в области литературы и философии. Причина этого ясна; каждый свободный афинский гражданин имел необходимый досуг думать и обсуждать свои мысли, — к его услугам было по крайней мере пять илотов. Каждый обитатель Британских островов имеет к своим услугам четырех таких же илотов — в форме каменного угля, доставляющего ему необходимую энергию. Правда, средний англичанин не пользуется таким досугом, как афинянин, и не потому ли именно маленький остров в состоянии прокормить свое 45-милпионное население?

Но этот запас угля не вечен. На основании отчета королевской комиссии о добыче угля 1906 г. считалось, что этого запаса достанет всего на 175 лет. Но что такое 175 лет? Это три человеческие жизни281. А что же будет далее? Наступит нищета и голод.

Несколько лет тому назад сэр Норман Локиер, в качестве председателя Британской ассоциации, основал Британскую научную гильдию. Задача этой гильдии — оказывать давление на правительство и на всю нацию в смысле

внушения им о необходимости относиться ко всем вопросам, касающимся пользы государства и расы, со строго научной точки зрения. А под наукой разумелось знание, основанное на опыте, и правильное рассуждение, рождающее способность предвидеть течение событий и по возможности направлять их на благо человечества.

«Пораженный ни на чем не основанным будничным оптимизмом моих ненаучных друзей, — говорит профессор Рамзи, — я обратился к Гильдии ученых s с предложением составить из соответствующих специалистов комиссию, которая обсудила бы все доступные нам источники энергии и способы их эксплоатации». Комиссия пришла к выводу, что к этим источникам энергии должны быть отнесены, кроме угля: приливы, внутренняя теплота земли, ветер, солнечная теплота, водяная сила, эксплоатация лесов и торфяников и, наконец, распад элементов, освобождающий при этом энергию. А вот краткий итог заключений, к которым пришла комиссия по отношению к возможной экс-плоатации этих источников энергии. Известный физик Струтт (сын еще более известного физика лорда Рэлея) пришел к заключению, что утилизация внутреннего тепла

земли была бы непрактична282. Другие исследователи пришли к выводу, что ветер, приливы и водяная сила, конечно, могут успешно эксплоатироваться, но что в сравнении с углем этот источник незначителен. Мало надежды и на утилизацию солнечного тепла, при пасмурном климате Британских островов^83. И, наконец, было бы безумием рассчитывать, как на запас энергии, на ускоренное освобождение энергии распадающихся атомов.

Должно обратить внимание на сбережение лесов и разработку торфяников, и в этом отношении Британия могла бы взять пример с Германии и Франции. Сверх того, увеличение площади лесов имело бы последствием и увеличение водяной силы, так как без лесов дождевая вода быстро достигает моря, вместо того, чтобы обеспечивать постоянный и лучше используемый запас. Но пока уголь остается нашим главным источником энергии, все внимание должно быть обращено на экономическое пользование им. Одна замена обыкновенных паровых машин турбинами и газовыми дала бы экономию в 30%. Непосредственное превращение химической энергии угля в электрическую вызвало бы целую революцию в наших идеях и наших практических

приемах — и нельзя сказать, чтобы нечто подобное было немыслимо.

«В заключение, — так закончил свою речь профессор Рамзи, — несколько слов в защиту чистой науки, независимо от ее приложений. Открытие явлений радиоактивности значительно расширило пределы научной мысли; хотя сами они, вероятно, не найдут себе применения помимо медицины, но они навели нас на мысль о возможности такой концентрации энергии, о какой мы не имели понятия, и эти знания могут послужить на благо всего человечества. Но пока я обращаюсь только к Британской ассоциации и я позволю себе напомнить, что наш долг заботиться о поддержании благосостояния нашего народа, заботиться о том, чтобы передать потомству наследие, достойное того, которое мы сами получили от предшественников».

Особенность Британской ассоциации, пока еще не перенятая другими странами, — та, что кроме общего председателя всей ассоциации говорят общие речи и председатели секций. На этот раз речи председателей

физико-математической и химической секций не представляли интереса новизны, так как затрагивали или вопросы, в которых за последнее время не прибавилось ничего нового, или

поднимали такой чисто академический вопрос -что важнее для исследователя: руководиться ли в своей деятельности обобщающей рабочей гипотезой или кропотливо собирать голые факты, в ожидании, что, может быть, из этого что-нибудь и выйдет? Но во всяком случае представители этих наук оставались на строго научной почве, чего нельзя сказать о представителях биологических наук. Здесь ясно прозвучала та ретроградная тенденция, которая все громче и громче заявляет о себе в известных кругах биологов. Особенно ясна она была в речи председателя зоологической секции Д’Арси Томсона, вопреки обычаю даже придавшего ей замысловатый заголовок «Magnali а

Naturae»284, разумея под ним «Величайшие проблемы биологии».

Ученый зоолог (впрочем, более известный как рыбовод) заводит речь о той будто бы наступившей новой эпохе в развитии наук, когда «обсуждение смысла, пределов применения и философии эволюции, благодаря парению мысли Бергсона, достигает высот, недоступных ни Дарвину, ни Спенсеру», когда «жизненная сила, забытая в течение целого века, снова звучит как вопрос вполне реальный, настоятельный, быть может, самый настоятельный для современного

биолога», когда «Дриш открыто возвращается к Аристотелевой энтелехии», когда охотно вспоминаются слова Тревирануса: «Пшеничное зерно, конечно, сознает, что оно в себе таит и что его ожидает впереди; ему снятся сны об этом будущем».

Припоминая далее слова Кюне, когда-то сказанные им при посещении Кэмбриджа: «последние поколения физиологов в целом уже привыкли к механическому или, правильнее, физико-химическому толкованию явлений, между тем как зоологи по большей части оставались виталистами», шотландский зоолог утешает себя мыслью, что теперь и физиологи признают будто бы методы Гельмгольтца, Людвига, Клода Бернара и др. бессильными перед задачами современной науки.

Вынужденный, далее, согласиться, что физические объяснения уже с успехом вторгаются в область экспериментальной морфологии клеточки (он особенно подробно останавливается на явлениях поверхностного натяжения) , Томсон снова себя утешает мыслью, что «с каким бы успехом эти физические объяснения ни применялись, они не проникнут в самую сердцевину великих проблем биологии, лежащих в совершенно иной, более глубокой плоскости», и

снова возвращается мыслью к Дришу, который, начав «механистом», успокоился только дойдя в попятном движении до Аристотеля, с его парными и тройными душами, к Бергсону, взмывающему в метафизические выси, куда биолог, как биолог, никогда сам не вскарабкался бы, и поучающему нас, что ни идея механизма, ни идея финализма не может удовлетворить нас, что только «в абсолютном мы живем и движемся и существуем».

«Итак, — торжествует велеречивый зоолог, -мы заканчиваем тем же, с чего начали», — и вот его окончательный вывод. «При всем росте наших знаний, при всей помощи посторонних наук, вторгающихся в нашу, все более и более выясняется факт недовольства биологов современным состоянием биологии; в общем, настроение их далеко не ликующее. Рассуждения и выводы предшествовавшего поколения нуждаются в пересмотре». Шотландский зоолог недоволен направлением науки, отметившим тот период, который Рамзи назвал ее золотым веком. В чем же недостаток этого направления и как помочь горю? Ответ оратора отличается категорической ясностью.

Аристотель говорит, что всякая мудрость начинается с удивления. «Если удивление, как

говорит тот же Аристотель, берет начало от неведения причины явления, то оно не исчезает и тогда, когда мы раскрываем ближайшую причину явления, его физическую причину, causa officiens. Потому что где-то далеко за этой физической причиной лежит конечная причина философа, причина, отвечающая на вопрос зачем, в котором кроются все загадки органической гармонии и жизненной автономии, все тайны кажущихся целей, приспособления, прилаженности, умысла. Там-то, в области телеологии, мы начинаем разочаровываться в простом рационализме, который руководил нами в области физических явлений и причин, и раздается призывный голос той интуиции, которая так сродни — Вере».

При всей бросающейся в глаза несостоятельности этой речи, отличающейся именно тем непониманием «духа науки», о котором говорит Рамзи, — автора ее нельзя укорить в недостатке благородной искренности. Спасение науки он видит только в возврате к телеологии или, еще лучше, прямо к натур-теологии, и все его «недовольство» очевидно сосредоточивается на том представителе «золотого века», который навсегда изгнал их из области науки. И он честно и смело высказывает свои убеждения.

Того же нельзя сказать о речи председателя секции агрономии, главы современных английских антидарвинистов — Бэтсона. Он, как известно, покинул свою кафедру в Кэмбриджском университете и сделался директором вновь учрежденной агрономической опытной станции. Упоминая в своей речи о дарвинизме, он презрительно называет его

«Викторианской285 телеологией». Невольно вспоминается совет, который где-то дает Щедрин: если «сознаешь в себе какой-нибудь порок просто припиши его своему противнику». Вся речь Бэтсона в качестве председателя агрономической секции является новым акафистом Менделю, и вся задача агрономии сводится к применению «менделизма», а Мендель на этот раз приравнивается уже не Ньютону, а Пастеру — так и говорится: «Гении, подобные Пастеру или Менделю, от времени до времени освещают путь науки»286. Ученому, стоящему во главе агрономической опытной станции, необходимо, сверх зоологических сведений, обладать еще сведениями химическими и ботаническими, отсутствие которых Бэтсон пытается заменить огульным забвением или отрицанием роли этих наук. О значении химии он даже не упоминает, а о фитопатологии

позволяет себе говорить, что «в этой области не сделано почти ничего, что могло бы пойти в сравнение с тем, что сделано в применении к животному». Ему очевидно неизвестно, что деятельность Тюлана, Кюне, Де-Бари, Воронина и др. положила основание всей методике изучения паразитарных болезней.

Почти вся речь Бэтсона состоит из предположений или простых догадок о том, что в состоянии дать в будущем менделизм или изобретенная Бэтсоном новая наука «Генетика», т. е. учение о наследственности, которое он почему-то не считает частью физиологии, а какой-то новой областью знания. При этом он нередко обещает с помощью этих новых наук разрешать такие вопросы, которые очень удовлетворительно разрешены уже современной наукой и практикой. Так, например, поднимая вопрос о том, как получить лен с длинным и тонким волокном, он обещает разрешение этой задачи при помощи мендельянского анализа, как будто не подозревая, что приемы разрешения ее уже давно известны. С одной стороны, практика давно выработала две разновидности этого растения: одну с прямыми, почти не ветвящимися стеблями и малочисленными верхушечными цветами, разводимую для волокна, и другую,

наоборот, ο сильно ветвящимся стеблем и многочисленными цветами, разводимую для семян, т. е. для масла. С другой стороны, и теория и культура знают, как удлинять и утоныиать волокно: это — густой посев, о чем известно каждой крестьянской бабе. Бэтсон обо всем этом умалчивает и предлагает ждать всего от мендельянского анализа, вместо того, чтобы достигать еще лучших результатов посредством дальнейшего отбора и соответственной культуры.

Отбора! Но его-то Бэтсон и не признает: он развязно позволяет себе утверждать, что «этот прием только отстраняет нас от изучения отбираемого материала, становится какой-то ширмой между нами и действительными явлениями»287. И это говорится в виду тех чудес, которые осуществляет за океаном Бербанк, в виду блестящих результатов, получаемых известным, также американским, ботаником Уэббером с отбором хлопка.

Так же глумится Бэтсон над Дарвином — за то, что тот называет «благотворным» последствие первого скрещивания мало различающихся между собою форм, не анализируя ближе причину этого явления288. Но на этот раз он сам должен сознаться, что, применяя это открытие Дарвина, американские агрономы могли

увеличить урожайность кукурузы на 95%. Что же из этого, говорит Бэтсон, когда мы все же не понимаем, почему это происходит и почему в следующих поколениях это явление не повторяется. Но ведь и сам он только задает вопрос, ни на шаг не подвигаясь в его разрешении. А «это, — поясняет Бэтсон, — потому, что наша наука — генетика, очень молодая наука, и когда мы говорим о том, что она способна сделать, мы рассчитываем на долгосрочный кредит». Чем на пустом месте взывать к «долгосрочному кредиту», не лучше ли было бы оратору во-время вспомнить одно из тех изречений писания, до которых он такой охотник и о котором он сам ранее упоминает в своей речи: «Не хвались на рать идучи» и т. д.

Из сопоставления приведенных трех речей выступает вперед поразительный контраст, характеризующий настоящий момент,

переживаемый науками физическими и науками биологическими. Между тем как первые выдвигают вперед высоко талантливых и гениальных деятелей и эти деятели, сознавая, на что они сами способны, отдают справедливую дань уважения своим предшественникам, называя их время «золотым веком науки», — представители биологии относятся к своим предшественникам

этого «золотого века» с нескрываемым озлоблением, берущим начало из совершенно ненаучного источника, просят «долгосрочного кредита» для продуктов своей собственной бездарной деятельности и с отрадой отдыхают на пустопорожней болтовне какого-нибудь

Бергсона289 в ожидании окончательного возврата к темным векам схоластики и безотчетной веры. Между тем как биологи тщетно пытаются признать гениальными скромные наблюдения Менделя, потому только, что их автор — монах, физики с уважением поминают другого монаха (РоджераБэкона ) , еще на исходе эпохи крестовых походов угадавшего тот коренной переворот в общем складе человеческой мысли, который принесет с собою опытная наука.

Примечания

* Текст приводится по изданию:

К. А. Тимирязев. Собрание сочинений. Т. VIII. — Сельхозгиз, 1939. 1-е издание.

1 Этот очерк К. А. был помещен в энциклопедическом словаре Граната (изд. 2-е, том 30, стр. 1 -53) . Затем он вышел отдельным изданием (Гос. Изд., М., 1920 г.) , по которому и перепечатан в этом томе. Ред.

2 «Настольный словарь по естествознанию», VII том, 1911. Ред.

3 «Наука и метод». Ред.

4 «Какая польза?» Ред.

5 Здесь, как и в других местах, речь вовсе не идет о том, что теория должна отгораживаться от практики и не считаться с ней. Под утилитарным гнетом надо разуметь то, что и в настоящее время квалифицируется «узколобым практицизмом», с пренебрежением отбрасывающим теорию и все, что не имеет отношения к какой-либо, иногда даже мелкой задаче. Такой узкий практицизм, наравне с оторванным от жизни беспочвенным теоретизированием, является сильным

препятствием для развития науки и техники. Особо необходимо коснуться цитируемых в этом разделе положений Пуанкаре, которые нельзя считать безусловно верными. Так, мысль Пуанкаре, «…машина полезна потому, что доставляет современному человеку досуг заниматься наукой» (см. предыдущую страницу) , несомненно, одностороння. Неверна также вторая часть одного из положений Пуанкаре (см. ниже стр. 20) , где он говорит «…не было бы и речи о науке для науки», т. е. не существовало бы никакой науки». Наука, конечно, существовала бы и существует и без разговоров о «науке для науки». В приведенных односторонних и, следовательно, ошибочных формулировках Пуанкаре нашла отражение в известной мере кастовая позиция этого ученого. Ред.

6 Пуанкаре. — «Наука и метод» (немецкий перевод) . Лейпциг, 1914 г. стр. 7. Ред.

7 «Не бойтесь противоречий: каждое противоречие таит в себе зачаток открытия». Ред.

8 Пуанкаре. «Наука и метод» (немецкий перевод) . Лейпциг, 1914 г., стр. 12. Ред.

9 «Новый органон». Ред.

10 «Действовать и предвидеть». Ред.

11 «Логика есть искусство отделять истинное от ложного путем рассуждения». Ред.

12 «Философия — служанка теологии» и «Сам сказал, учитель сказал». Ред.

13 «Ничего на словах». Ред.

14 «Эксперимент есть то, что отличает новую физику от старой». Ред.

15 «Наука и гипотеза». Ред.

16 «Наука и метод». Ред.

17 Variieren — варьировать. Ред.

18 К. А. приводит здесь выдержки из своей статьи «Дарвин, как образец ученого» (см. в настоящем

издании том VII, стр. 39) . Одно из цитируемых положений, в котором устанавливаются фазы творческой мысли поэта, философа и ученого, нельзя считать убедительным. В примечании на 61 стр. VII тома отмечены условность и схематичность такого разграничения творческого процесса в различных сферах-деятельности. Ред.

19 В первом издании «Принципий» Ньютона этой фразы нет; она введена во второе издание под давлением редактора Котса. См. об этом книгу 3. А. Цейтлина «Наука и гипотеза». ГИЗ, 1926 г. Ред.

20 «Натурфилософии». Ред.

21 Сравни аналогичный текст в главе X книги «Исторический метод в биологии» (в настоящем издании — том VI, стр. 226) . Ред.

22 «Большом труде». Ред.

23 «Органон». Ред.

24 «владычицей всех наук». Ред.

25 «необыкновенный доктор». Ред.

26 Имеются в виду «Philosophise naturalis principia mathematica» — «Математические начала философии природы». Ред.

27 «О круговращении небесных тел». Ред.

28 «Ничего на словах». Ред.

29 «Микрография». Ред.

30 «Анатомия растений». Ред.

31 «Анатомия растений». Ред.

32 «Математические начала философии природы». Ред.

33 «Оптика». Ред.

34 «Трактат о свете». Ред.

35 «О поле растений». Ред.

36 «Система природы». Ред.

37 «Философия ботаники». Ред.

38 «Естественная история». Ред.

39 «Трактат о химии». Ред.

40 «Роды растений». Ред.

41 «Теория земного шара». Ред.

42 «Наслоения земли и содержащиеся в них органические остатки». Ред.

43 статьи «Наука» в «Британской энциклопедии». Ред.

44 «Небесной механики». Ред.

45 «Объяснение системы мира». Ред.

46 Может быть, то же окажется применимым и к трем основным цветам (Юнг, Гельмгольтц) . Может быть, удастся свести их к трем механическим факторам, лежащим в основе ощущений слуха.

47 «Настольный словарь по естествознанию». Ред.

48 «Исследования о расширении газов и паров». Ред.

49 «Термохрос». Ред.

50 «уЧение о слуховых ощущениях». Ред.

51 «Теория света и цветов». Ред.

52 «Трактат о химии». Ред.

53 «Новая философия химии». Ред.

54 «Органическая химия, основанная на синтезе». Ред.

55 См. в этом томе (стр. 481 и 485) предисловия К. А. к книгам Э. Дюкло о Пастере и его исследованиях. Ред.

56 «Химической механики». Ред.

57 Ауи, «Опыт теории строения» кристаллов». Ред.

58 «Основ геологии». Ред.

59 «Сравнительная органогения цветка». Ред.

60 «Ботаника как индуктивная наука». Ред.

61 «Сравнительных исследованиях». Ред.

62 «Ботаническая география». Ред.

63 «География растений на физиологической основе». Ред.

64 «Статика растений». Ред.

65 «Опыт химической статики организованных существ». Ред.

66 «Трактат о силах, затрачиваемых на образование растений». Ред.

67 «Исследования о раздражимости растений». Ред.

68 «учение 0 слуховых ощущениях». Ред.

69 «Руководство по физиологической оптике». Ред.

70 «Исследования о животном электричестве».

Ред.

71 Пуанкаре. — «Наука и метод» (немецкий перевод) . Лейпциг, 1914 г., стр. 10. Ред.

72 Вариант этой статьи К. А. был помещен под словом «Биология» в энциклопедическом словаре Граната (изд. 7-е, том 5, стр. 634 -704) .В 1907 г. эта статья была опубликована, как приложение, в книге «История XIX века», том 7, М., изд. «Гранат», а затем выдержала еще три издания (см. библиографию в томе I настоящего издания, стр. 484, No 98) . Здесь статья перепечатана по отдельному изданию ее — Гос. Изд., М., 1920 г. Ред.

73 Ботаническим садом. Ред.

74 «Дитя века разума, вы живое олицетворение века науки».

75 «На прочную основу природы полагается разум, возводящий свое здание для вечности». Эти слова Уодсворта избрало своим девизом лучшее из общих научных обозрений второй половины века, английский журнал «Nature».

76 Эти строки были уже написаны, когда пришла весть об ужасной смерти знаменитого ученого. Больцман был одним из тех немногих современных ученых, которые могли по праву, а не в силу одной смелости, читать курсы истории индуктивных наук, философии естествознания и т. д.

77 Действовать и предвидеть. Ред.

78 Высказанные здесь положения о путях развития науки и ее действительных успехах, на первый взгляд, несколько противоречат существу всех основных работ К. Α., в которых он исходит из совершенно правильных установок о связи между наукой и практикой, об их взаимодействии. Видимое противоречие между отдельными высказываниями К. А. о независимости науки и подлинным характером всей его научной деятельности разъясняется в примечании редакции на стр. 19 VI тома настоящего собрания сочинений. Ред.

79 Также Тревиранусом.

80 Само собой понятно, что во всем нашем изложении мы принимаем это слово в этом его

первоначальном и единственном законном смысле. К сожалению, во второй половине века его стали применять в каком-то новом, совершенно неопределенном смысле, стали говорить о биологии растений и биологии животных как главах физиологии, обозначая, таким образом, часть части тех двух частей, совокупность которых обнимается словом биология. При ближайшем анализе этого неудачного выражения оказывается, что под ним разумеется какая-то повествовательная или описательная физиология, совершенно

противоречащая современному течению научной мысли, стремящейся и описательную морфологию подчинить физиологии, превратив ее в экспериментальную. Гораздо удачнее для обозначения этой категории явлений, сравнительно недавно обративших на себя внимание, применить и новый предложенный Геккелем термин экология (превратившийся у некоторых русских переводчиков в школьно-педантическую ойкологию) , а еще лучше обозначать этот отдел привычным словом экономика — экономика растений, экономика животных. Этот термин удачно определяет содержание отдела и устраняет ошибку, от которой старательно остерегает любое школьное

руководство логики, т. е. путаницу понятия, возникающую от применения одного слова в совершенно различных смыслах.

81 До чего распространено смешение понятий строение и организация, можно видеть из очерка успехов биологии в XIX веке О. Гертвига, постоянно их путающего. Но если необходимо различать эти два понятия, то бесплодно пытаться строго разграничивать эти две точки зрения. Такая попытка была сделана ботаником Саксом, но он сам должен был от нее отречься.

82 «Роды растений, расположенные по естественным порядкам». Ред.

83 К сожалению, существуют и теперь еще ученые, не постигающие этой основной мысли, что искусственная система есть средство, как всякий каталог, а естественная система составляет сама в себе цель научного исследования.

84 «Общая анатомия». Ред.

85 «Все живое — из клетки». Ред.

86 Следует вспомнить, что скромный труженик,

мало известный ботаник Черняев, объяснил настоящий смысл этих интереснейших образований ранее этих двух знаменитых ученых.

87 Я был первым, категорически высказавшимся против нее, когда еще она вызывала общий восторг ботаников.

88 Предсказывать, предугадывать. Ред.

89 быть. Ред.

90 становиться. Ред.

91 Фаминцыным была сделана попытка распространить учение о зародышевых пластах на растения, но она оказалась неудачной.

92 Против такого отношения к этому открытию мне было сделано возражение, что самое выдающееся открытие — открытие клеточки. Но дело в том, что клеточку никто не открывал; открытие же, о котором идет речь, сделано определенным ученым и высказано на известных страницах известной книги.

93 Как уже сказано выше, факт этот до того мало

известен, что у одного новейшего историка биологии, зоолога Томсона, встречается фраза: ни один биолог, конечно, не рискнет подвергать свое учение этой строгой пробе, — не рискнет пророчествовать.

94 малые боги. Ред.

95 Так же неудачно притязание Ферворна на основание будто бы какой-то новой физиологии клеточки. Эта мысль не нова, за 50 лет до Ферворна ее пытался осуществить уже Молль. Она пока и не осуществима, так как не придумано еще ни весов, ни термометров, ни гальванометров для клеточки; осталась она неосуществленной и у Ферворна.

96 в стеклянном сосуде. Ред.

97 «Органическая химия, основанная на синтезе». Ред.

98 Впрочем, он сам, повидимому, был на пути к ним, судя по оставшимся после него и обнародованным Бертло заметкам.

99 Но зависимость известных химических

процессов, например, образования клетчатки от ядра, несомненно доказанный факт.

100 Излишне пояснять, что мы постоянно имеем в виду растение и животное, как типы; существуют, как исключения, и растения (каковы, например, грибы ) , питающиеся органической пищей, и т. д.

101 «Кровь — сок особенный». Ред.

102 Р. Майер напоминает, что в его время существовали физиологи, учившие, что животная теплота наследуется.

103 Вернее, лучистая энергия солнца, так как двусмысленность слова свет не мало тормозила успехи изучения самого явления.

104 Немаловажное содействие пониманию этой функции растения оказали параллельные успехи фотографии. Функция хлорофилла оказалась только частным случаем действия так называемых сенсибилизаторов.

105 Отдаленное сходство с движением мышц, может быть, найдется в том, что и их сокращение сводится (Энгельман) к невидимому

перемещению воды в элементах мышечного волокна. Дальнейшая аналогия обнаруживается в сопровождающих те и другие движения так называемых отрицательных колебаниях электрического тока (Бурдон-Сандерсон) . Как бы то ни было, объяснения нужно ждать от сравнения сложных явлений с простейшими и уже ни в каком случае не из области психологии, как это думают некоторые немецкие и русские фитопсихилоги.

106 Всякому понятно, что построить дом и переносить его с места на место нечто совершенно различное. Неизвестно, почему смешение этих понятий понадобилось немецким ботаникам и по их примеру и философам (Мах) .

107 Успехам физиологии нервных центров много способствовали и успехи их микроскопического исследования. Итальянскому ученому Golgi и испанскому Ramon у Cajal удалось пролить свет на их сложное строение.

108 разделяй и властвуй. Ред.

109 Весьма возможно, что здесь сыграла известную роль та борьба, которую английским

физиологам еще и долго после того приходилось выдерживать против общественного мнения, осудившего вивисекцию.

110 «Дарвин внес в науку существенно новую творческую идею. Он показал, что целесообразное строение организмов может являться результатом действия естественных законов».

111 Так, например, О. Гертвиг в своей речи «Развитие биологии в XIX веке» утверждает, что односторонность химико-физического направления физиологии будет исправлена каким-то анатомо-биологическим направлением. Анатомия, объясняющая физиологию! Может ли смешение понятий итти далее этого! Не правильнее ли сказать: анатомия открывает новые факты, ожидающие физиологического объяснения?

112 Это положение развито мною еще в 1878 г. и подробнее в 1889. См. мой сборник «Насущные задачи современного естествознания», Москва, 1904. (В настоящем издании — том V. Ред.) .

113 Так, например, исходя из того факта, что

некоторые твердые тела (крахмал) при поворачивании клеток падают на их дно, заключают, что это органы, ощущающие действие силы тяжести и соответственно направляющие рост других частей. С таким же правом можно было бы признать за орган чувств песочные часы. С другой стороны, для установления аналогии этого органа с подобными органами животных (статоцистами) недостает самой малости — доказательства существования у растений воспринимающего концевого аппарата, промежуточной нервной системы и сокращающейся мышцы, т. е. совокупности всего того, из чего слагается этот механизм у животных.

114 Я предложил этот термин в 1890 г. в своем курсе «Исторический метод в биологии». (См. том VI настоящего собрания сочинений. Ред.) .

115 В том, что мы назвали ранее его мозаичностью.

116 Немногие обладали благородной откровенностью Агассиса, не скрывавшего связи его научной точки зрения с его религиозным мировоззрением и с такой же откровенностью

позднее признавшего, что научное движение, которому он не мог сочувствовать, торжествует.

117 малые боги. Ред.

118 Особенность эта, конечно, свидетельствует о полной бездарности представителей того реакционного направления, которое, выступая против важнейших завоеваний биологической науки XIX века, выдвигает против них не что-либо новое, свое, а нечто устарелое, уже оказавшееся несостоятельным: против химико-физического направления в физиологии -витализм, против дарвинизма — ламаркизм. На страницах книги, посвященной истории, не мешает, быть может, отметить мало замечаемую, но, к сожалению, несомненную роль, которую сыграл, даже в истории науки, узкий национализм последней половины века. Известно, каково было отношение к Дарвину в шовинистской императорской Франции. Напротив, в Германии, сосредоточившей все свои антипатии на Франции, дарвинизм был встречен благоприятно. После 1870 г. разбитая Франция двинулась вперед в умственном отношении, и в числе благих результатов явилось более разумное отношение к немецкой и английской науке. В Германии все

антипатии перешли с французского народа на английский, как на единственный, стоящий будто бы на пути к осуществлению мании всемирного владычества, охватившей все известные сферы немецкого народа. И вот между учеными новейшей, имперской формации (старики, как Геккель, остались верными идеям своей молодости) стало условием хорошего тона отрицать дарвинизм, объявлять, что он находится «при последнем издыхании» и, за неимением чего-нибудь своего, оригинального, подогревать ламаркизм, порой только компрометируя его своим союзом. Приведу один пример. Палеонтолог Коккен в одном из тех обзоров, которыми немецкие натуралисты помянули отошедший век, осуждает дарвинизм и высказывается сторонником ламаркизма. Но если догадка Ламарка, что бык приобрел рога потому, что сердился и кровь приливала у него к голове, могла в свое время только подавать повод к шуткам, то что сказать об ученом, утверждающем накануне XX века, как это делает Коккен, что ихтиозавр и плесиозавр приобрели свою организацию не в силу какого-то естественного отбора, а усилиями своей воли!

119 Хотя, как увидим, именно этим непониманием

и страдают новейшие сторонники ламаркизма.

120 Тем более, что этот свободный дух исследования, перенесенный Ламарком из XVIII века в удушающую атмосферу начала XIX, навлек на него преследования со стороны Наполеона.

121 «Философии зоологии». Ред.

122 «Происхождение видов путем естественного отбора». Ред.

123 Представителем которого является, например, Оскар Гертвиг в его известной речи «Die Entwicklung der Biologie im 19 lahrhundert»

(«Развитие биологии в XIX столетии». Ред.) .

124 Это замечание особенно применимо к целому систематическому ряду немецких произведений, имеющих такое же значение, как и эта книга, т. е. попытки охарактеризовать столетние итоги биологии, и отличающихся общей чертой враждебным отношением к дарвинизму (речи Гертвига, Коккена, Де-Фриза, Веттштейна ) .

125 Эта идея Конта осталась неизвестной Дарвину, так как он нигде о ней не упоминает. Более

удивительно, что ее упустил из виду даже Риголаж в своем известном сокращении «Philosophie positive». («Положительной

философии». Ред.) . Я указал на это место еще в 1864 г.

126 Почему нельзя читать без улыбки длинные рассуждения одного из наших современных антипозитивистов, известного минералога академика Федорова, пытающегося опровергнуть Конта Дарвином, обнаруживая при этом одинаковое непонимание того и другого.

127 Об отношении теории Дарвина к мальтусовскому учению см. примечания редакции на 117 стр. VI тома и на 132 стр. VII тома настоящего собрания сочинений. Ред.

128 Укажу на факт, что я мог однажды прочесть целый курс дарвинизма («Исторический метод в биологии») , не обмолвившись ни разу этим несчастным выражением.

129 Луг дает тем более сена, чем разнообразнее растения; растительность, проникающая в новые для нее страны, относительно богаче родами, чем видами и т. д.

130 На протяжении почти всей своей речи Веттштейн просто заменяет слово изменчивость словом приспособление. В этой неточности повинен, впрочем, даже Геккель.

131 Что формы, найденные Де-Фризом, не имеют характера настоящих видов, «хороших» видов, ясно уже из того, что даже в лучших случаях признаки — почти исключительно количественные, недостаточные для установления хорошего диагноза.

132 До Коржинского и Де-Фриза эта задача была уже выполнена Бэтсоном.

133 Он в первый раз объяснил смысл темного выражения гомология. Гомологичны части одинакового происхождения, почему Рей Ланкестер предложил заменить слово гомологический словом гомогенетический.

134 «Новой науке». Ред.

135 Этот вопрос мною подробно разобран в этюде о Пастере — «Насущные задачи современного естествознания». Москва, 1904. (В настоящем

издании см. том V, стр. 191. Ред.) .

136 В. И. Ленин в своей статье «Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве», рассматривая приводимые Струве данные об уменьшении крепостного населения перед освобождением, замечает: «При чем же тут

закон . Мальтуса о соответствии размножения со средствами существования, когда

крепостнические общественные порядки направляли эти средства существования в руки кучки крупных землевладельцев, минуя массу населения, размножение которой подвергается изучению?» (Ленин, т. I, стр. 340) . Ред.

137 Другое величайшее благодеяние в области хирургии, анэстезию, медики, кажется, получили прямо из рук химиков, без посредства биологов, хотя должно заметить, что физиолог Флуранс обратил внимание Парижской академии на значение хлороформа за несколько месяцев до его первого применения в хирургии.

138 Эта мысль мною подробно развита в этюде о Пастере — «Насущные задачи современного естествознания». Москва, 1904. (В настоящем издании см. том V, стр. 191. По поводу мыслей

К. А. о свободе науки см. примечание редакции на стр. 19 VI тома. Ред.) .

139 Вспомним определение Спенсера: «философия — объединенное знание».

140 Любопытно, что в старых шотландских университетах существовали кафедры «истории, гражданской и естественной», очевидно, по примеру классификации Бэкона, сопоставлявшего эти отрасли знания, в его время, кроме названия, не имевшие ничего общего.

141 В его интересной книге «Grammar of Science» -«Грамматика наук». Вступительная глава этой книги переведена мною под заглавием «Наука и обязанности гражданина». Москва, 1905. (В настоящем издании см. том V, стр. 288. Ред.) .

142 Я уже много лет тому назад указывал на эту сторону деятельности Сенебье и только недавно встретил признание ее в интересной книге Гюнтера «Geschichte der Anorganischen Wissenschaften im XIX Jahrhundert». («История неорганических наук в XIX столетии». Ред.) .

143 Я считал излишним знакомить читателя с

новейшими продуктами схоластической метафизики вроде взятых на прокат у Аристотеля энтелехий (Дриша) или выдаваемых за новое изобретение доминант (Рейнке ) . Лучший образец метафизической диалектики и ее лебединую песнь мы видели в словах И. Мюллера.

144 Естественного отбора и его предпосылок.

145 См. Ч. Дарвин. — «Происхождение видов». Сельхозгиз, М. -Л., 1937 г., стр. 570. Ред.

146 «а все-таки она движется». Ред.

147 Этот очерк под названием «Пробуждение естествознания в третьей четверти века» был в первый раз напечатан в 1907 г. (в книге «История России в XIX веке», т. VII, вып. 26, изд. «Гранат») . Здесь он перепечатан по отдельному изданию его — «Гранат», М., 1920 г. Ред.

148 «Вы, тени славные, встаете снова предо мною». Приношу покаяние в кощунственной переделке бессмертных строк творца «Фауста».

149 Статуя Николая работы Пименова. Известно, что два человека, не особенно

симпатизировавшие друг другу, оспаривали между собой эту услугу человечеству. Второй из них символически изобразил себя (на известном парижском фонтане) в образе архистратига Михаила terrassant I’hydre mvolutionnaire (поражающего гидру революции. Ред.) .

150 «Органическая химия, основанная на синтезе». Ред.

151 Впечатление, им произведенное, нельзя сравнить даже с впечатлением, вызванным другими сенсационными открытиями позднейшего времени, как, например, рентгеновскими лучами, сжижением воздуха и т. д.

152 Хорошо припоминаю, что, когда мой старший брат стал заниматься химией, это вызвало недоумение всей семьи — семьи, замечу, вообще и особенно в политическом отношении стоявшей значительно выше окружающей среды. — «На что ему химия, говорили, разве он готовит себя в аптекаря? уж если на то пошло, стал бы учиться медицине. Может, вышел бы из него второй Пирогов». Когда через каких-нибудь 5-6 лет я стал заниматься ботаникой, это уже никого не

смущало.

153 в зародыше. Ред.

154 Уже Петр ясно сознавал эти две задачи: «Науки производить и совершать» и «оные в народе размножать».

155 «По счастью у нас никогда не было академии наук», — писал однажды Гёксли Дарвину.

156 Пионер в области термохимии, уроженец Женевы.

157 Здесь погребен… Который не был никем, Даже — академиком. Ред.

158 «Свет с востока». Ред.

159 Ни на одном европейском языке в течение долгого времени не существовало руководства неорганической химии, в котором применялся бы язык формул, уже укоренившийся в органической.

160 При содействии молодого химика-артиллериста, впоследствии столь

известного Α. Η. Энгельгардта.

161 В Галерной улице, недалеко от сената, также при участии Энгельгардта.

162 Тем, кто работает в современных лабораториях-дворцах, может быть, любопытно увидеть картинку лаборатории в самом начале шестидесятых годов. Когда Д. И. Менделеев предложил студентам, для практики в органической химии, повторить некоторые классические работы, пишущему эти строки выпало проделать известное исследование Зинина

— получение анилина. Материал — бензойную кислоту, конечно, пришлось купить на свои гроши, так как этот расход не был под силу лаборатории, с ее 300-рублевым бюджетом, но затем понадобилась едкая известь. При исследовании — находившаяся в складе оказалась почти начисто углекислой. Почтенный лаборант Э. Ф. Радпов дал благой совет: «А затопите-ка горн да прокалите сами, кстати ознакомитесь с тем, как обжигают известь». Сказано — сделано, но здесь встретилось новое препятствие: сырые дрова шипели, свистели, кипели, но толком не разгорались. На выручку подоспел сторож. «Эх, барин, чего захотел, казенными дровами да горн

растопить, а вот что ты сделай: там в темненькой есть такая маленькая не то лежаночка, не то плита, положи прежде на нее вязаночку, да денек протопи, — дрова и просохнут». Так и пришлось поступить. Сушка казенных дров, как первый шаг к реакции Зинина, вот уже подлинно, что называется, начинать сначала!

163 О Л. Н. Шишкове долго сохранялась легенда, как о бесстрашном молодом русском химике, державшем чуть ли не под своей кроватью запасы гремуче-кислой ртути, над которой он производил вместе с Бунзеном исследование.

164 Так, например, он первый устроил в России лабораторию для газового анализа по образцу бунзеновской, о чем с благодарностью вспоминает пишущий эти строки, научившийся у Федора Федоровича этой важной отрасли химического исследования.

165 Ныне — Тимирязевской. Ред.

166 За исключением, разумеется, Парижа, в одно время совмещавшего Реньо, Бертло, Сен-Кпер-де-Виля, Пастера, Вюрца, Дюма и др.

167 Слова в настоящую минуту самого выдающегося из современных физиков Дж. Дж. Томсона в его некрологе Столетова. Английский ученый, конечно, не подозревал, как вдвойне болезненно отозвались его слова в сердцах русских ученых, знавших, как он был оценен в своем отечестве, какому неслыханному оскорблению он был подвергнут своими официальными судьями, петербургскими академиками. Справедливость требует отметить, что ответственность за этот, может быть, самый мрачный эпизод в истории русской науки не падает на уважаемого нашего ветерана химико-физика Η. Н. Бекетова. Слова знаменитого английского физика о русском невольно напоминают мне слова другого английского физика об одном из преемников этого русского физика. При последней встрече с недавно умершим лордом Кельвином я слышал от него следующий отзыв: «Вы знаете, я постоянно спорил с Максуэлем, но ваш москвич Лебедев заставил и меня поверить в максуэлевское световое давление».

168 угли вместо углы, четыре половины кристалла или, передававшееся из поколения в поколение студентов, определение цвета

какого-то минерала — «серо-сизо-побежалый, или цвета пера крыла птицы самца голубя» — вот некоторые образцы языка, еще раздававшегося с университетской кафедры переходной эпохи.

169 Название известного научно-учебного учреждения в Париже. Ред.

170 Научные заслуги Владимира Онуфриевича Ковалевского заслонялись более громкой известностью его брата, Александра Онуфриевича, но я припоминаю, как в разговоре с Дарвином (в 1877 г.) , в котором он несколько раз упомянул имя Ковалевского, на мой вопрос, имеет ли он в виду Александра зоолога он ответил: «Нет, Владимира; по моему мнению, его палеонтологические исследования имеют еще более важное значение, чем зоологические труды его брата».

171 Прием, к слову сказать, едва ли педагогический, а в то время и особенно выбивавший из седла совершенно неподготовленную аудиторию.

172 от сегодня на завтра. Ред.

173 Травоед. Ред.

174 Вероятно, потому, что господствовавшим в то время учебником была теперь почти забытая книга Шахта — «Анатомия и физиология растений».

175 «Руководство по физиологии». Ред.

176 Многие узкие специалисты отрицают значение таких общих трактатов о научном методе, — но вспомним, что, по признанию Дарвина, именно подобное произведение Гершеля — «Discourse on the study of Natural Philosophy» («Лекции об изучении естествознания». Ред.) были главным стимулом, пробудившим в нем желание и самому внести что-нибудь в общую сокровищницу научного знания.

177 Это необходимо отметить ввиду не совсем справедливого отношения к Чистякову другого русского ботаника того времени. Немногие знают, что известный теперь профессор Страсбургер был в конце шестидесятых годов доцентом в Варшаве. В своем недавнем очерке истории этого вопроса Страсбургер не отводит должного места Чистякову, между тем он

единственный из немецких ботаников мог быть хорошо осведомлен о содержании и времени появления работ Чистякова и даже лично его знал.

178 Подобно тому, как мы видели, и физиология растений была связана с анатомией, т. е., собственно говоря, с гистологией.

179 поклонения героям. Ред.

180 Дореформенный бюрократизм, налагавший на все свою руку, выразился и в научном «партикуляризме». Даже наука приурочивалась к административным единицам, и существовали флоры и фауны не такой-то естественной области, а такого-то «учебного округа».

181 соединенными силами. Ред.

182 Того же, конечно, нельзя сказать о другом создании профессора Богданова, Обществе акклиматизации и его детище Зоологическом саде, не имевшем никогда ни научного, ни прикладного значения, как это предсказывал еще в шестидесятых годах А. Н. Бекетов в своей горячей полемике с проф. Богдановым.

183 «Я, ведь, в самом деле писал популярно». Ред.

184 Впрочем, не следует забывать, что лекции для рабочих еще ранее существовали в Парижской консерватории искусств и ремесел.

185 О том, какою новизною являлись геологические учения, можно было судить по тому глубокому впечатлению, которое произвели в конце пятидесятых годов в Петербурге (в императорском цирке, ныне Мариинском театре) представления заезжего немецкого антрепренера, знакомившего публику при помощи волшебного фонаря и очень недурных картин, но довольно плохого текста, с Лапласовой теорией и последовательным геологическим развитием земли. Едва ли не в первый раз русская широкая публика заговорила об юрском море, о лесах каменноугольной формации, об ихтиозаврах и плезиозаврах, причем не обходилось и без неодобрительно покачивавших головою, недоумевавших — «куда же делась духовная цензура?»

186 «Kraft und Staff» — «Сила и материя». Ред.

187 Пишущему эти строки, проверяя собственные впечатления, не раз приходилось делать опрос своих сверстников по науке, и многие из них признавали в этих лекциях первый толчок, пробудивший и в них желание изучать естествознание.

188 Впрочем, не одно это выражение смущало непосвященных. Ленцу в своем курсе пришлось несколько раз произнести слова «эндосмос» и «экзосмос», и этого было достаточно, чтобы в «Искре» появилась карикатура на почтенного ученого, произносящего эти по тому времени, казалось, ни с чем не сообразные педантические слова.

189 щепетильность. Ред.

190 Как ранее в студенте Инсарове он угадал будущих Каравеловых и Стамбуловых и вообще способность болгарской нации к политической жизни, так в неизвестном провинциальном докторе он угадал будущих Боткина, Сеченова и вообще все могучее движение русской науки.

191 И. С.Тургенев (1818 -1883) .Ред.

192 принимая во внимание различия. Ред.

193 Собственное выражение Тургенева.

194 Невольно приходят мне на память слова, слышанные от самого типического представителя изучаемой эпохи. Утром 18 октября 1905 г. я пошел поздравить Ивана Михайловича Сеченова, как учителя, с событием 17-го октября. На мои слова, что наше поколение пережило два памятных дня — вчерашний и 19 февраля, он ответил: «Да, но этот будет поважнее», и вслед затем как будто скачком, но в сущности с глубокой логической последовательностью мысли добавил: «А теперь, К. Α., надо работать, работать, работать». Это были последние слова, которые мне привелось от него слышать -то был завет могучего поколения, сходящего со сцены, грядущим.

195 Также выражение Тургенева.

196 Кто припомнит рассказ И. М. Сеченова (в его автобиографии) о том, как он чуть не навсегда рассорился со своим лучшим другом Боткиным из-за различия воззрений на клеточку, подметит в этом эпизоде чисто базаровскую нетерпимость

споривших.

197 Пишущий эти строки принадлежал к меньшинству. Когда через много лет мне пришлось встретиться с Иваном Сергеевичем и поделиться впечатлениями о далекой уже буре, он сказал мне: «Спасибо вам, вы пролили бальзам на мои старческие раны», и дал мне на память свой портрет с драгоценною надписью: «От автора ,,Отцов и детей г «.

198 Выражение Щедрина.

199 Даже небывало быстрый расцвет национальной науки в Японии только еще более подчеркивает значение русского движения. Япония догнала европейскую науку, через несколько лет заменила выписанных учителей своими собственными, но она еще не выдвинула таких выдающихся деятелей, которые повели бы европейскую науку за собою.

200 Главным образом, вероятно, на оплату услуг известного стольким русским, работавшим в Неаполе, удивительного знатока морской флоры и фауны, рыбака Джованни.

201 Эту мысль я подробно развил в своей председательской речи на IX съезде русских естествоиспытателей в 1893 г., определяя так основную задачу русской мысли: «В искусстве -жизненная правда и реальная истина в науке». (В настоящем издании см. статью К. А. «Праздник русской науки», том V, стр. 37. Ред.) .

202 старого золота. Ред.

203 Эта статья под первоначальным названием «Успехи ботаники в XX веке» была опубликована в книге «История нашего времени», т. VI, вып. 23

(М., изд. «Гранат») , в 1915 г. В 1920 г. она вышла (одновременно в изд. «Гранат» и Гос. Изд.) под видоизмененным заглавием — «Главнейшие успехи ботаники в начале XX столетия». Ред.

204 Эти два положения подробно развиты мною в моей «Истории развития биологии в XIX столетии» (в «Истории XIX века» Лависса и Рамбо, 1907, и отдельным изданием, 1908) и еще ранее в речи «Столетние итоги физиологии растений», 1901 г. (В настоящем издании см. стр. 61 этого тома и том V, стр. 385. Ред.) .

205 Как это было предсказано мною в речи

«Факторы органической эволюции», 1890 г. См. сборник «Насущные задачи современного естествознания», 1908 г. (В настоящем издании см. том V, стр. 107. Ред.) .

206 См. мою статью «Отбой мендельянцев» «Вестник Европы», 1913 г. (В настоящем издании

-том VI, стр. 467. Ред.) .

207 См. упомянутую речь «Факторы органической эволюции».

208 Лучшая сводка исследований в этом направлении была дана английским ботаником Грином — «The Soluble Ferments» («Растворимые ферменты». Ред.) , 1899; есть русский перевод с предисловием К. Тимирязева. (Предисловие К. А. к названной книге см. в этом томе, стр. 488. Ред.) .

209 «Столетние итоги физиологии растений», 1901. (В настоящем издании см. том V, стр. 385. Ред.) .

210 в стеклянном сосуде. Ред.

211 Учеником Бонье -Фриделем была сделана попытка и функцию хлорофилла свести на

действие фермента, но, как и можно было ожидать, попытка эта оказалась ошибкой.

212 Еще в 1879 г. я предсказывал, что без широкого содействия химиков ботаники не подвинутся в этом вопросе.

213 Здесь у К. Α., повидимому, описка: Вильштетер сначала работал в Цюрихе, а затем в Мюнхене. Ред.

214 «Исследования о хлорофилле», Берлин, 1913. Ред.

215 Можно сказать, что один из основных вопросов — существование двух зеленых пигментов в самом растении — и до сих пор недостаточно подтверждается спектральным исследованием.

216 Этого-то оптического синтеза и не дает для своих двух тел Вильштетер.

217 К. Тимирязев. — «Спектральный анализ хлорофилла». СПБ., 1871 г., стр. 32. (В настоящем издании см. том II, стр. 25. Ред.) .

218 Впрочем, в последнее время высказывается мнение, что ферменты могут действовать и в нерастворенном состоянии (Бэллис) .

219 Последний факт известен из ежедневной жизни; он объясняет, почему вареный шпинат зеленого цвета, а щавель бурозеленого.

220 Еще в 1885 г. было высказано (Тимирязевым ) воззрение, что цвет хлорофилла и его зеленых производных, может быть, зависит от присутствия двойных окислов Fe203 FeO, Fe203 ZnO, Fe203 MgO, как известно, зелёных. Весьма возможно, что воззрение это примирит воззрения физиологов и Вильштетера.

221 См. том II настоящего собрания сочинений, стр. 12 и 13. Ред.

222 К. Тимирязев. — «Прибор для исследования воздушного питания листьев». Сборник 1-го съезда русских естествоиспытателей. Петербург, 1868 г., а также «Растение как источник силы», 1875 г.; его же: «Спектральный анализ хлорофилла», 1871 г., и «Усвоение света растением», 1875 г. и пр. (Названные работы в настоящем издании см.: том II, стр. 11, 25 и 93;

том I, стр. 260. Ред.) .

223 vv. Pfeffer. — Studien zur Energetik der Pflanzen. Leipzig, 1892. (В. Пфеффер. — К изучению энергетики растений. Лейпциг, 1892. Ред.) .

224 The Croonian lecture 1903 delivered by С. Timiriazeff. — The Cosmical function of the green Plant; появилась в переводе в «Научном Слове», 1904 г., Тимирязев. Космическая функция зеленого растения. (В настоящем издании см. том I, стр. 391. Ред.) .

The Bakerian lecture 1905 delivered by Η. Brown. — The reception and utilisation of energy by the green plant. «Воспринятие и утилизация энергии в зеленом растении» Гораса Броуна.

225 Гельмгольтц. — Лекции и речи (немецкое издание, 1896 г.) . Том I, «О взаимодействии сил природы и об относящихся к этому вопросу новейших успехах физики», стр. 77. Ред.

226 Разительный пример чего представляет, как могли видеть читатели из статьи Блажко, новейшая деятельность американского астронома Геля.

227 Мой микроэвдиометр позволяет измерять 1/100 ООО ООО грамма кислорода.

228 Тимирязев. «Журн. Русск. Хим. Общ.», 1884. (К. А. ссылается здесь на свое исследование

«Зависимость фотохимических явлений от амплитуды световой волны». В настоящем издании см. том II, стр. 240. Ред.) .

229 Так высказывался, например, даже Д. И. Менделеев в своих «Основах химии».

230 Эта лекция, как известно, посвящается новым исследованиям в области физики, как Крунианская — в области биологии.

231 в «Трудах…» Ред.

232 в «Трудах Королевского общества». Ред.

233 Thermo-emissivity; определение ее составляло едва ли не самую трудную часть исследования; здесь-то на помощь Броуну явился, как сказано выше, молодой Вильсон.

234 Непроизводительный с точки зрения питания растения, но весьма важный с точки зрения

регулирования его температуры, ограждения от опасных высоких температур.

235 Не привожу данных, полученных Вильсоном, для поглощения энергии хлорофиллом, так как они, к сожалению, получены по способу, непригодность которого была мною раньше указана, в чем и сам Вильсон мог убедиться.

236 В «Истории нашего времени», изд. А. и И. Гранат. См. примечание редакции на стр. 178. Ред.

237 Уже одно это имя, как и имена упоминаемых им помощников его, Гурапразана и Сурендра Хандра, переносят нас куда-то в мифический мир Магабараты и т. д.

238 Они одновременно занимались короткими Герцовскими волнами.

239 «Исследования о раздражимости растений». Ред.

240 Диаметрально противоположному тому, что проповедуют немецкие фитопсихологи, а с их голоса и многие русские ботаники.

241 Первые опыты в этом направлении над растением принадлежат, как известно, Бурдону-Сандерсону.

242 В этой области работал раньше и проф. Уоллер.

243 На фигурах — направления обратные, так как соответствуют другому плечу пишущего рычага.

244 Это резкое различие скоростей двух движений вынудило новое усовершенствование метода автоматического измерения скорости движения регистрирующей поверхности в первой и второй стадии явлений — затруднение, которое Бооз преодолевает со свойственным ему экспериментальным искусством.

245 Нечто подобное получилось бы, если бы трубки воздушного звонка наполнить водою.

246 То же замечается и относительно внутреннего возбуждения (отрицательного колебания тока) , не обнаруживающегося движением.

247 Бооз указывает, что у черепахи, по

исследованиям Гаскеля, vagus содержит двоякого рода волокна — возбуждающие и угнетающие; у млекопитающих такого различия не замечено, но замечено, что на энергически бьющееся сердце раздражение vagus ‘а действует угнетающим образом, на более вяло бьющееся возбуждающим. Десмодиум, повидимому, представляет аналогию с процессом последнего типа.

248 Т. е. доказывает несостоятельность немецких фитопсихологов и их русских поклонников, предлагающих обратный путь — от человека к растению.

249 Между физиологией и морфологией.

250 Та же мысль была высказана мною еще ранее в «Жизни растения», 1 изд., 1876 г. (В настоящем издании — том IV. См. также «Факторы органической эволюции», том V, стр. 107. Ред.) .

251 Contradictio in adjecto — приписывание предмету противоречащего ему свойства. Ред.

252 Стоит упомянуть получение клеточек из протоплазмы Вошерии, или экспериментальное

доказательство зависимости образования клеточной стенки от присутствия ядра.

253 Первая книга, носившая это название (Davenport-Experimental Morphology) , появилась в

Америке в 1897 г., и еще десять лет спустя вышло «Einleitung in die Experimented Morphologie der Pflanzen» («Введение в экспериментальную морфологию растений». Ред.) Гебеля.

254 Названный перевод с предисловием и примечаниями К. А. см. в томе VI настоящего собрания сочинений (приложение III, стр. 291) . Ред.

255 Напомню, что эту мысль полвека ранее высказал в первых строках своего университетского курса Андрей Николаевич Бекетов: «Морфология, — говорил он, — изучает законы и причины форм». В то время такой гениальный экспериментатор, как Клод Бернар, еще говорил: «Законы эти зависят от причин, которые лежат вне власти экспериментатора».

256 «Об искусственном метаморфозе». Ред.

257 «Дарвин и современная наука». Ред.

258 Клебс попутно указывает, что этим устраняется очень распространенное у ботаников представление о полярности, т. е. о существовании какой-то необъяснимой чудесной способности одни органы образовать только в верхней, а другие только в нижней части оси. По мнению Кпебса, ближайшие к почве части, с более свободным доступом воды и солей образуют розетки, верхушечные же части, в более сухом воздухе, более доступные свету, образуют цветы.

259 Бертло в любопытной заключительной главе своей классической «Chimie organique fondne sur la synthnse» («Органической химии, основанной на синтезе». Ред.) говорит: «Преимущество химика в том, что он сам создает предмет своего исследования». Не прошло и полувека, и биолог уже начинает завоевывать это преимущество.

260 «Сравнительные исследования…». Ред.

261 Припоминаю, как в начале шестидесятых годов Андрей Николаевич Бекетов говорил своим ученикам: «Внимание ботаников должно быть сосредоточено на кончике цветневой трубки, там

ждут их великие открытия».

262 Как мало были подготовлены к этому открытию ботаники, забывшие классические исследования Гофмейстера, может служить следующий факт. Вскоре за появлением работы Уэббера я прочел в Москве лекцию, озаглавленную «Величайшее морфологическое открытие XIX века», в которой подробно разъяснил значение исследования Уэббера (и японцев) , как подтверждения пророчества Гофмейстера, — случая, который можно поставить в параллель с открытием Нептуна, менделеевским предсказанием новых элементов и т. д. Через несколько месяцев молодой доцент Арнольди в пробной лекции пытался доказать, что, по его мнению и мнению его учителя проф. Горожанкина, Уэббер и японцы, вероятно, приняли за антерозоиды какое-нибудь микроскопическое животное. Словом, повторилось то же, что случилось при первом открытии зооспор, — когда также утверждали, что это непременно животные.

263 в Ботаническом саду. Ред.

264 Я обязан ею любезности профессора Скотта,

который показывал мне свой музей — два

маленьких шкафчика, заключающие целые

сокровища этой ископаемой флоры — шлифы Вильямсона и его собственные.

265 Эта мысль была развита мною в статье «Новые потребности науки XX века и их удовлетворение на Западе и у нас», «Русск. Вед.», 1911. (В настоящем издании см. том IX. Ред.) .

266 См. примечание редакции на стр. 129 этого тома. Ред.

267 Эта статья была опубликована в журнале «Вестник Европы» (1911 г., кн. 11), откуда и перепечатана здесь. Отрывок из этой статьи К. А. в дальнейшем включил во вторую часть своей книги «Чарлз Дарвин и его учение» (см. в томе VII настоящего собрания сочинений примечание редакции на стр. 447 ) . Ред.

268 Странствующими по всей Великобритании и ее колониям, до Африки включительно.

269 Намек на девиз общества «Nullius in verba». («Ничего на словах». Ред.) .

270 Вся ошибка защитников этого учения заключалась в том, что они в своих уравнениях смешивали материю и энергию. Гельмгольтц пояснил, что глубокая идея защитников флогистона станет нам вполне понятной, если мы подставим вместо этого слова выражение потенциальная энергия. Не в подобную ли ошибку впадают некоторые современные физики, отождествляющие материю и энергию на основании сходства их атрибутов? Если мы не знаем материи без движения и наоборот, то понятно, что и атрибуты обоих должны совпадать.

271 «Трактат о химии». Ред.

272 Любопытно, однако, что сам Д. И. Менделеев протестовал против этого вывода, делаемого из его периодического закона. Живо помню, как однажды, после очень оживленного заседания в Физическом обществе, мы втроем — Димитрий Иванович, Столетов и я — до поздней ночи проспорили об этом вопросе, занимавшем тогда всех, благодаря появившейся брошюре Крукса. Истощив все свои возражения, Димитрий Иванович, с тем обычным для него перескакиванием голоса с густых басовых на чуть

не дискантовые нотки, которое для всех его знавших указывало, что он начинает горячиться, пустил в ход такой, в буквальном смысле argumentum ad hominem» (т. е. аргумент, рассчитанный на данное лицо. Ред.) : «Александр Григорьевич! Клементий Аркадьевич!

Помилосердуйте! ведь вы же сознаете свою личность. Предоставьте же и Кобальту и Никелю сохранить свою личность». Мы переглянулись, и разговор быстро перешел на другую тему. Очевидно, для Димитрия Ивановича это уже была «une vnritn de sentiment» {«правда чувства». Ред.) , как говорят французы. А между тем помнится, что в начале шестидесятых годов на лекциях теоретической химии он относился вполне сочувственно к гипотезе Проута и как бы сожалел, что более точные цифры Стаса принуждают от нее отказаться.

273 затруднение от избытка. Ред.

274 Лаборатория Рамзи.

275 Как быстро идет изучение этого вопроса -можно судить по тому, что уже после произнесения этой речи найден способ изучения и этих продуктов с малой живучестью (так и

озаглавлено это исследование, помещенное в октябрьской книжке «Philosophical Magazine») .

276 Невольно приходит на память изречение великого экспериментатора Клода Вернара: Ne craignez jamais les faits contraires — car chaque fait contraire est le germe d’une dйcouverte. (He бойтесь противоречий: каждое противоречие таит в себе зачаток открытия. Ред.) . Уклонения от закона Проута, противоречившие предположению о взаимной связи элементов, могут оказаться только одним из результатов ее несомненного существования.

277 В то время не было еще известно существование изотопов, т. е. веществ, атомы которых имеют различный вес, но попадают в одну и ту же клетку системы Менделеева, так как они обладают одинаковыми химическими свойствами. Поэтому Рамзи выражал некоторое беспокойство по поводу появления большого числа новых элементов, опасаясь, что в менделеевской системе для них не будет места. Ред.

278 Пример такого отношения можно было встретить и в одной речи на прошлогоднем акте

Петербургской академии наук.

279 В такой форме это сопоставление действительно поражает, но внушительность этой цифры исчезает, когда примем во внимание, что взрыв гремучего газа произойдет в какую-нибудь десятую часть секунды, а с Нитоном растянется на 345 000 секунд, т. е. произойдет в три с половиной миллиона раз медленнее.

280 Эти результаты исследований Рамзи были подвергнуты сомнению, но Рамзи уже отразил возражения своих критиков.

281 Рамзи приводит здесь пример из английской истории. Несколько лет тому назад мне приходилось приводить пример, может быть, еще более разительный: я знал человека, который знал человека, видавшего Людовика XIV.

282 Несколько лет тому назад, возражая на эту мысль, высказанную Бертло, я говорил: не значило ли бы это, по словам французской поговорки, «brbiler la chandelle par les deux bouts»

(«жечь свечку с обоих концов». Ред.) , т. е. к беспечной растрате солнечной энергии на поверхности планеты присоединять еще трату ее

внутреннего тепла через искусственные отдушины.

283 Совершенно иное дело — на бесконечном просторе наших степей, при нашем континентальном климате. Более сорока лет я не упускаю случая напоминать, что каждый неуловленный луч солнца — богатство, потерянное навсегда и за растрату которого более просвещенное потомство осудит своих невежественных предков. На одной из предшествовавших сессий Британской

ассоциации обсуждался вопрос о тех, стоющих сотни тысяч долларов, аппаратах, которые теперь пускаются в ход в Калифорнии. Но более практичной представляется мне простая, так сказать, кустарная, эксплоатация солнечного тепла при помощи солнечных насосов Мушо, Телье и др., которые помогли бы нам бороться с засухами и голодовками. Особенно просты насосы Мушо, для функционирования которых требуются специально русские материалы петролейный эфир и листовое железо. Припоминаю, как лет тридцать тому назад я присутствовал в Париже на первой пробе жнейки, автоматически вяжущей снопы.

Демонстрировавший ее американец, узнав, что я —

русский, обратился ко мне со словами: «А вот дешевой проволокой для вязания снопов должны нас снабдить вы, русские, точно так же, как вы же должны были давно покрыть вашим листовым железом весь свет, никто с вами в этом не мог бы конкурировать». Но с той поры что-то не приходилось слышать о росте нашего железного экспорта за границу; наоборот, приходилось читать, что явившееся в деревнях стремление заменять солому железом столкнулось с подъемом цены на кровельное железо.

284 Т. е. «Великие дела природы» — выражение, попадающееся у Бэкона, но, но свидетельству Томсона, заимствованное им у апостола Павла.

285 Обычное для англичан обозначение длинной эпохи царствования Викторин.

286 Напомню, что вся заслуга Менделя заключается в тщательном изучении одного частного случая наследственной передачи признаков при скрещивании (зеленого и желтого гороха) , который мендельянцы всякими натяжками пытаются превратить в основной закон наследственности. Достаточно сказать, что этот пресловутый закон (не Менделя, а

мендельянцев) неприменим к самому интересному случаю — к человеку. По их закону потомство от браков белых и негров должно состоять из чистых белых и чистых негров, а получаются, как всякому известно, мулаты, квартероны и т. д. Неприменим закон мендельянцев и к тем случаям, когда продукт скрещивания не дает средней формы (например, когда мелколистная и крупнолистная форма дает еще более крупные, а не средние листья) или дает совершенно новые формы. Вообще мендельянцы, как не физиологи, не углубляются в анализ явления, не ищут объяснения, почему в одних случаях признаки не смешиваются, в других смешиваются, в третьих оказывают взаимное действие, — а пока это не разъяснено, ни о каких общих законах наследственности не может быть и речи.

287 Опять, по Щедринскому рецепту: «отбору» делается тот упрек, который уже сделан мендельянцам, — что они-то именно не ставят вопроса, почему зеленый и желтый горохи не дают желто-зеленого, а синие и желтые цветы дают зеленые — вопроса, ответ на который физиология, вероятно, не затруднилась бы дать.

288 Известно, что Дарвину нужно было доказать «благотворность» или полезность этого процесса только для того, чтобы получить общий ключ для понимания тех бесчисленных мудреных приспособлений, которые встречаются в природе. Эту строго поставленную общую задачу он разрешил строго поставленными опытами, изложенными в целом томе исследований.

289 Биологи того лагеря, к которому принадлежит Томсон, повидимому, очень довольны изречением Бергсона, что физики могут руководиться разумом, биологи же успешнее руководятся инстинктом (см. «Nature», Oct. 12, 1911: Biological Philosophy) .