Правда, иезуитское воспитание обнимало главным …

Правда, иезуитское воспитание обнимало главным образом только одну, чисто интеллектуальную сторону человека, укореняло в нем только одну привычку, привычку пассивного повиновения. Но история представляет нам и другой пример могущественной силы воспитания, пример еще более убедительный и поразительный, так как он относится к воспитанию более широкому и всестороннему, обнимающему всю разнообразную природу человека и пересоздавшему целый народ. Мы говорим о воспитании спартанцев. Конечно, спартанское воспитание было бы теперь нелепо, но, как совершенно справедливо замечает г. Ушинский: «Разве не нелепость то изнеженное воспитание, которое сделало нас и делает наших детей доступными для тысячи неестественных, но тем не менее мучительных страданий и заставляет тратить благородную жизнь человека на приобретения мелких удобств жизни? Конечно, странен спартанец, живший и умиравший только для славы Спарты; но что вы скажете о жизни, которая вся была бы убита на приобретение роскошной мебели, покойных экипажей, бархатов, кисеи, тонких сукон, благовонных сигар, модных шляпок? Не ясно ли, что воспитание, стремящееся только к обогащению человека и вместе с тем плодящее его нужды и прихоти, берет на себя труд Данаид?» (стр. XXVIII).

Но если воспитание имеет такое могущественное влияние на образование человеческого ума и человеческого характера, то что сказать о его влиянии на так называемую человеческую волю? Не оно ли создает аскетов, факиров, фокусников и т. п., в которых уже не одна только нравственная, но даже и физическая природа человека радикально переделывается и перерабатывается сообразно той или другой человеческой прихоти, той или другой нелепой системе.

Однако даже и эти примеры не могут дать еще вполне точного понятия о силе воспитания. Мы не должны забывать, что иезуитские и спартанские воспитатели, создававшие по своему произволу характер своих питомцев, были все-таки еще очень плохими воспитателями и имели в своих руках весьма скудный запас педагогических средств; их психологические и физиологические сведения о природе человека были очень бедны, а потому и власть их над этой природой была очень ограничена. Если же они, при своих скудных средствах и ограниченной власти, могли таким могущественным образом влиять на формирование человеческой личности, то что же может сделать современное педагогическое искусство, опирающееся на выводы и факты, добытые новейшей физиологией и психологией? Трудно теперь даже приблизительно определить границы этой возможности, трудно даже сказать, есть ли у нее такие границы. Рядом с этой безграничной силой воспитания, рассматриваемой, так сказать, in potentia, как жалка, ничтожна и мизерна та роль, которую оно играет в пашей обыденной практической жизни. Г. Ушинский справедливо говорит, что, «кажется, люди думали обо всем, кроме воспитания, искали средств величия и счастья везде, кроме той области, где скорее всего их можно было найти».

Воспитанием пренебрегают, как вещью слишком старой и обыденной, чтобы о ней стоило много толковать и думать. Общество беспечно отдает его в руки людей, ничем не заявивших ни своего желания, ни своего умения быть воспитателями, — оно не только не контролирует их, оно даже не знает их. Даже от тех присяжных педагогов, которые сделали из воспитания юношества свою специальную профессию, оно требует такого посредственного уровня знаний, что действительно можно подумать, будто воспитание — самое легкое и пустое дело, вроде разведения бобов и гороха на заранее удобренной почве. В самом деле, кто из нас не считает себя годным разыгрывать роль воспитателя? Всякий гимназист, всякая барышня, знающая географию России по Кузнецову, историю — по Шульгину и Иловайскому, физику — по Ленцу или Писаревскому, усвоившие себе основания алгебры и геометрии и прочитавшие краткую номенклатуру животных под пышным заглавием «учебника зоологии», считаются очень сведущими и даже очень редкими педагогами. А в чьих обыкновенно руках находится первоначальное воспитание младенца? Воспитание младенца — это, бесспорно, самый важный период в истории воспитания вообще.

Весь тот своеобразный склад мыслей и чувств, источник которых теряется в неизведанной области бессознательных привычек и которые составляют основу человеческого характера, образуется по большей части в детском возрасте — в возрасте, всего более восприимчивом ко всякого рода навыкам и привычкам. Чем моложе организм, замечает г. Ушинский, тем быстрее укореняются в нем привычки. Дитя усваивает привычку гораздо быстрее и вернее, чем старик. Младенец, жизнь которого считается днями, привыкает к какому-нибудь действию после двух, трех раз его повторения, так что матери, например, которые откладывают приучать ребенка к правильному кормлению грудью, пока он окрепнет, через несколько же дней бывают принуждены бороться с укоренившейся уже привычкой. Пеленка свернутая, подушка, положенная так или иначе два, три раза сряду, уже устанавливают в младенце привычку, противодействие которой сопровождается криком.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.