Право, основанное на силе, само в себе содержит …

Право, основанное на силе, само в себе содержит свою санкцию, а потому нарушать его весьма опасно; нарушение это непременно и неизбежно влечет за собой соответствующее наказание; это наказание так же естественно и непосредственно, как и наказание, постигающее человека, нарушившего естественные законы природы.

Для своего осуществления оно не требует ничьего вмешательства, и между ним и фактом правонарушения почти никогда не проходит долгого промежутка времени; первое следует за последним моментально. Вот эта-то моментальность и непосредственность и отличает его от наказания искусственного, которое всегда требует постороннего вмешательства, проволочек времени и осуществление которого вообще зависит от бесчисленного множества случайных и непредвиденных обстоятельств. Разумеется, с того момента, когда изменилось само основание права, когда право стало измеряться и определяться не естественными силами человека, а другими, более или менее случайными обстоятельствами, как, например, количеством земли, находящейся во владении лица, количеством его скота, его рабов и т. п., право естественное должно перейти в право юридическое. Юридическое право не содержит в себе той внутренней санкции, которой характеризуется право естественное; оно ищет опоры вне себя, во власти общественной, установившей его.

И общественная власть, чтобы охранить свое учреждение, объявляет, что всякое отрицание или ограничение юридического права влечет за собой для нарушителя некоторое неприятное последствие, называемое наказанием. Осуществление этих неприятных последствий зависит от воли законодателя, от характера общественной власти, от ее большей или меньшей деятельности и от других подобных условий, не имеющих никакого прямого отношения к самому акту правонарушения. Понятно, что законодательная санкция, как сила чисто субъективная, не могла служить достаточной охраной юридических прав; почувствовалась потребность подкрепить и усилить ее действие каким-нибудь другим авторитетом. Первоначально авторитет этот давался извне: люди, находясь еще под гнетущим влиянием внешней природы, везде и во всем видели вмешательство ее таинственных сил; перед этими силами они преклонялись и в авторитете их искали оправдания или обвинения своих намерений и поступков.

Но по мере того как человек высвобождался из-под этого авторитета, по мере того как он знакомился и подчинял себе силы внешней природы, мечты и очарования детства мало-помалу исчезали; то, перед чем он прежде трепетал, теперь вызывало с его стороны горькие насмешки. От мира объективного он обратился к миру субъективному, к своему «я», и в нем он видел теперь центр и средоточие всей Вселенной. При таком умственном настроении ему естественно было искать критерия для доброго и злого, хорошего и дурного, но не вне, а внутри себя, в своей субъективной природе; прежде он допускал, что вне его есть какое-то нечто, которое предписывает ему делать то, что повелевает положительный закон, и не делать того, что он запрещает; теперь это нечто он перенес внутрь себя и сделал его мерилом своих действий. Мерило это было весьма шатко и неопределенно, потому что человек не понимал его оснований, хотя и придавал им, по-видимому, весьма точные и характеристические названия. Однако за кажущейся точностью этих названий скрывалось самое неопределенное и расплывающееся содержание. Требования субъективного критерия постоянно подвергались самым противоречивым и произвольным толкованиям. Все зависело от личных взглядов комментаторов, от их симпатий и антипатий.

Такая произвольность этого критерия, с одной стороны, с другой — более близкое знакомство с природой человека, разбившее в прах множество нелепых предрассудков и фантастических иллюзий, заставили людей искать более определенных, более реальных оснований для классификации своих действий и поступков; они обратились от субъективной стороны человека к объективной, от мира внутренних воззрений к миру реальных потребностей. Понятие о «человеческом счастье», имевшее ясное и определенное содержание, вызывало во всех умах совершенно отчетливые и одинаковые представления: человек счастлив, когда все его потребности удовлетворены, т. е. когда он испытывает только одни удовольствия и не чувствует страданий; иных толкований этого понятия не может быть. Таким образом, заменение предыдущих критериумов критерием человеческого счастья имеет ту выгоду, что дает возможность создать общие правила для человеческого поведения, чуждые произвольных толкований, личных и чисто субъективных взглядов и мнений. Прежде эти правила воздвигались, так сказать, на песке, потому что всякий толковал по-своему нравственный критерий; и так как таких толкований было бесчисленное множество, то, разумеется, и самый критерий не мог иметь никакой твердости и устойчивости. Но как только найдено такое начало, относительно понимания которого все согласны между собой, человеческая этика мгновенно должна бы потерять свой прежний субъективный характер и стать наукой вполне точной и объективной. Произвол воззрений уступил место ясному и всем доступному понятию.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.