Мы не будем говорить о фетишизме, — история не застала …

Мы не будем говорить о фетишизме, — история не застала ни одного народа в этом первичном периоде интеллектуального развития, а потому трудно определить те социальные условия, которые должны соответствовать ему. Следовательно, все, что говорит Конт об этих условиях, имеет чисто гипотетический характер и не допускает исторической проверки. Совсем другое дело со вторым периодом теологического развития — политеизмом. Здесь историческая проверка вполне возможна, так как социальная организация политеистических обществ развивалась на глазах истории. Какую же именно социальную физиономию политеизм должен придать обществу, по мнению Конта? «В этот период общественная деятельность была существенно военная»; политеизм прямо возбуждал дух завоеваний; придавая войнам религиозный характер, он давал сильные средства для установления и поддержки военной дисциплины, ибо различные предписания ее весьма легко было освятить божественным покровительством, выбирая их через посредство оракулов, через авгуров и т. д.» (Льюис. Курс положительной философии Конта, стр. 308, 309). Действительно, эти умозрения оправдываются на истории Рима и отчасти на истории Греции; но если взять в расчет восточные политеистические государства, то вывод Конта окажется лишенным фактического основания. Возьмем, например, хоть Индию. По мнению всех историков и путешественников, Индии совершенно чужд воинственный дух, — она не произвела ни одного великого полководца.

Монтескье называет даже индийцев просто трусами («Esprit des lois», XIV, 3). Лоран хотя и считает такой приговор над целым народом несколько преувеличенным, но соглашается, что «действительно индийцы не питали ни малейшей склонности к войнам» («Etudes sur I’histoire de I’humanite, Orient», p. 71). Он рассказывает, что в третьем веке до нашей эры в Индию явился посол Селевкидов разузнать, что делается с этим таинственным народом и не замышляет ли он в тиши чего недоброго. Брамины отвечали послу, что никогда они не вели войн вне границ своей страны и никогда не основывали ни одной колонии (ibid., стр 72). То же самое можно сказать о Египте. Миролюбивые наклонности египтян были засвидетельствованы еще Страбоном. Почти все историки признают, что воинственный дух был совершенно чужд жителям берегов Нила, так что историки даже сомневаются в правдоподобии рассказов Диодора об удивительных походах Сезостриса. «Я так же мало верю этому, — говорил Вольтер в своей «Philosophie de I’histoire», — как и миллиону солдат, через сто ворот вышедших из Фив. Читая рассказ Диодора о том, как отец Сезостриса предназначил своему сыну покорить весь мир, можно вообразить, что читаешь историю Некрополя; египтяне, один из самых подлых и трусливых народов, были созданы скорее для рабства, чем для господства». И другие историки высказывают по поводу храбрости и воинственности египтян точно такие же мысли, опровергающие      верность       контовского заключения о влиянии политеизма на направление общественной деятельности.

Другим существенным последствием политеизма по отношению к социальной и политической жизни общества Конт признает:

1)     смешение духовной власти со светской,

2)    существование рабства. «Авторитет мысли, в то время чисто теократический, и исполнительная власть, существенно военная, всегда были соединены; и это неизбежное соединение, конечно, должно было содействовать роли, которую мы признали за политеизмом в общем развитии человечества. В самом деле, ясно, что военная деятельность не могла бы развиться так, чтобы выполнить свое главное назначение, если бы духовный авторитет и светская сила не соединялись обыкновенно в одном господствующем сословии» (Льюис. Курс положительной философии, стр. 311). Между тем на самом деле ни одно теократическое государство, исповедовавшее политеизм, никогда не допускало подобного смешения, — светская и военная власть никогда не выходила из жреческой касты. Этот важный исторический промах Конта заметил и указал Милль. «Нет, — говорит он, — основания думать, что хотя в одном из таких государств царь или глава правительства когда-нибудь, кроме случаев узурпации, Принадлежал к касте жрецов. Правителей из жрецов мы находим только в двух ненормальных случаях, из которых последний весьма мало известен: мы говорим о микадо в Японии и великом ламе в Тибете. Но при этом следует заметить, что и здесь и там верховная власть жрецов имеет только номинальный характер. Даже в Индии, где жреческое сословие пользовалось большим, чем во всяком из достоверно известных обществ, значением, и в Индии царь не только не был из жрецов, но, согласно с религиозным законом, не мог даже быть из них; он принадлежал к другой касте. Брамины облечены были возвышенным характером святости и осыпаны громадным количеством гражданских привилегий: царь обязан был иметь совет из браминов, но на деле он принимал или отвергал их мнения совершенно по произволу» (Милль. Огюст Конт и позитивизм, стр. 99 и 100).

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.