Таким образом, капитал, деньги не играли никакой …

Таким образом, капитал, деньги не играли никакой роли в феодальном хозяйстве, потому и за пользование ими никому не могло прийти в голову что-либо платить. Когда же мануфактурная промышленность из замков феодалов стала переходить в города, когда европейские купцы вступили в торговые сношения с Азией, когда, одним словом, город стал постепенно высвобождаться из-под феодального ига, тогда в первый раз капитал выступил на сцену исторической жизни. Как все богатства феодала заключались в земле и крепостном труде, так точно все богатство торговца и городского промышленника заключалось в капитале. С ужасом увидел феодал из своего укрепленного замка, что там, на юге, у него является новый соперник, что этот соперник скоро поспорит с ним в силе и богатстве, что короли и могущественные князья начинают почтительно снимать перед ним свои шляпы и что даже он, владетельный барон, нередко должен унижаться и заискивать перед этим плебейским выскочкой.

Всего досаднее было для барона, что этот выскочка не имел, по-видимому, ни малейшего права пользоваться тем почетом, который ему начинали со всех сторон оказывать. Он не имел за собой подлинной родословной, громких титулов, свое право на самостоятельность он купил на его же глазах у его сюзерена — короля. У него не было ни покорных вассалов, ни крепостных, ни земель — ничего, чем гордился феодал, что составляло источник его силы и могущества. У него были только деньги, именно то, чего не имел феодал; и эти деньги он сделал орудием своего величия, в этих деньгах лежало его право, его закон, его сила. Это было новостью в феодальном мире.

Феодальное хозяйство, как мы видели, обходилось совершенно без денег, и потому феодалы не ценили денег; и вдруг деньги приобретают неслыханное значение и начинают выказывать явно стремление поработить своей золотой власти железное могущество гордых баронов. Можете себе представить, каким благородным негодованием должны были воспылать благородные бароны при виде такой неожиданной дерзости!

«Это подло, это неблагородно; великий Аристотель сказал, что «деньги бесплодны по своей сущности», как же могут они наживаться с помощью денег? Значит, они воруют, значит, они грабительству ют? Да разразят их громы небесные!» «Да разразят их громы небесные», — хором повторило католическое духовенство и начало приискивать тексты из св. писания. Может быть, католическое духовенство и феодалы были не совсем далеки от истины, когда они поносили ростовщиков постыдным прозвищем вора и грабителя. Но они были совсем не правы, когда вздумали кичиться перед ними своей якобы чистотой и честностью. Если с ортодоксальной точки зрения несправедливо было брать с бедняка деньги за оказанную ему услугу (как делали ростовщики), то едва ли было справедливее обирать бедняка дочиста, не оказав ему никакой услуги (как это делали феодалы). Если с ортодоксальной точки зрения нечестно было жать там, где ничего не сеяли, то едва ли было честнее пользоваться плодами там, где и не сеял и не жал. Если ростовщик поступал с заимодавцем как вор и мошенник (по понятию церкви), то феодал поступал со своими вассалами и крепостными как грабитель и разбойник. Если ортодоксия допускала премию за землю, которую владелец приобрел и возделал не своим трудом, то было ли последовательно с ее стороны отвергать премию за капитал, приобретенный и пущенный в обороты не трудом капиталиста?

При наших теперешних экономических знаниях мы не поколеблемся дать отрицательный ответ на этот немудреный вопрос. Католицизм, желая подслужиться феодализму, впал в противоречие с самим собой. И на этом поразительном примере легче всего убедиться, как сильно отражается влияние господствующего экономического интереса даже и на таких возвышенных и, по-видимому, совершенно чуждых практической рутине предметах, каким был католицизм.

Сами теологи догадывались, что дело их не совсем ладно и что они как будто сами себе противоречат. Если за пользование деньгами нельзя взимать никакой платы, то почему же помещики взимают ее со своих крестьян, давая им в пользование своих лошадей, коров или свои жилища? Против права помещика никогда не восставал ни один теолог. На каком же основании восстает он против права ростовщика? Вопрос был весьма щекотливый; противоречие было, по-видимому, неразрешимо. Но средневековая метафизика умела решать щекотливые вопросы и не боялась никаких противоречий, особенно когда в деле были замешаны дорогие интересы католицизма. Великий метафизик феодальной Европы, сам Фома Аквинат, взялся за решение этого, казалось, рокового для теологов вопроса; с помощью своей несравненной аргументации он доказал, что противоречие есть тождество и что дважды два не четыре, а пять. Ссуда денег и отдача лошади в пользование, рассуждал он, две вещи совершенно разные. Пользование лошадью мысленно может быть отделено от самой этой лошади. Человек взял лошадь на время, по истечении этого времени он должен возвратить ее хозяину в том виде, в каком получил; но, кроме того, что он имел лошадь, он еще и пользовался ею, а так как пользоваться лошадью и иметь лошадь — две вещи различные, то он и должен заплатить хозяину за пользование его лошадью особую плату.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.