Хотя эти системы, при современном состоянии …

Хотя эти системы, при современном состоянии естествознания, точно так же бездоказательны и гипотетичны, как и фантастические вымыслы разных гегелей, шеллингов и Шопенгауэров, однако все-таки они допускают возможность поверки, критики; данные, на которые они опираются, лежат в мире видимых и реальных вещей, а не в заоблачной сфере «невидимого и недосягаемого». Потому системы реалистов находятся в несравненно более близком родстве с положительной, эмпирической наукой, чем с бессмысленной метафизикой. И Куно Фишер оказал им большую честь, исключив их из своей «Истории новой философии». Бауэр же до того туп, что не может понять даже этого простого различия. Он без разбору и рассуждения вносит в свою историю все, что обыкновенно принято вносить в подобные истории. Гельвеция и Гольбаха он ставит на одну доску с Вольфом и Реймарусом. И тот, и другой, и третий, и четвертый — все входят в историю метафизики, все они оказываются метафизиками. А в конце концов получается совершеннейший сумбур, за который смышленый читатель не поблагодарит ни г. Бакста, ни г. Антоновича.

ОЧЕРКИ ИЗ ИСТОРИИ РАЦИОНАЛИЗМА

СТАТЬЯ ПЕРВАЯ

I

Слово рационализм имеет, как известно, двоякое значение. В тесном смысле оно употребляется для обозначения известной теолого-философической школы, черпающей свои понятия о божестве из идей разума и отвергающей обрядовую сторону положительной религии. Но это же слово, взятое в более широком, так сказать разговорном, значении, обозначает трезвое, разумное миросозерцание, свободное от всяких суеверий и предрассудков, — трезвое, разумное отношение к явлениям окружающей природы и к отношениям людей между собой. В этом последнем смысле мы здесь и будем употреблять слово рационализм. История рационализма есть история постепенного высвобождения человеческого ума из-под груды нелепостей и суеверий, успевшей накопиться в течение многих веков благодаря ревностному содействию разных господ в черных и красных мантиях. Трогательная и поучительная история: трогательнее шатобриановской «Мартирологии», поучительнее всевозможных историй войн и смен династий. В течение многих веков своего исторического развития человеческому уму приходилось бороться с трудностями почти непреодолимыми; на каждом шагу его опутывали искусно сплетенными сетями отцовских предрассудков и дедовских глупостей; на каждом шагу его встречали новые капканы и новые преграды.

Если ему удавалось выбиться из проклятых сетей, обойти капканы и разрушить преграды, если ему удавалось счастливо покончить войну с самим собой, тогда его ожидала еще худшая судьба. Перед ним являлся палач в красной рубахе или инквизиторской мантии и, многозначительно указывая на виселицу или же на пылающее auto da fe, грозно требовал, чтоб дерзкий ум замолкнул и снова удалился в скорлупу дедовского невежества и дедовских предрассудков. Ум умолкал или, если уже молчать [было] невмоготу, говорил, но каждое его слово окупалось потоками человеческой крови. А между тем слова эти имели в виду только одно человеческое счастье, и за это-то их так гнали и преследовали.

Странно и с первого взгляда даже неправдоподобно! В самом деле, если взять человека отдельно, изолированно от других людей, то бесспорно, что каждый человек всегда думает и действует, соображаясь со своими личными интересами, своей личной выгодой; личная польза, личное благо — вот единственный стимул всякой человеческой деятельности. А между тем стоит взглянуть на результаты деятельности целого общества — совокупности многих человеческих единиц, чтобы невольно усомниться в истинности человеческого утилитаризма. Невольно кажется, что человек только притворяется утилитаристом, что в сущности он чистейший аскет. На каждом шагу он гадит и портит себе жизнь, каждое мгновение отравляет себя горьким ядом бедности или пресыщения, при каждом удобном и неудобном случае казнит, бичует и истязует себя самым мучительнейшим и невыносимейшим образом.

Откуда, в самом деле, это странное противоречие между индивидуальным стремлением каждого человека к личному счастью и результатом общественной деятельности, прямо противоположным всякому личному счастью?

Многие теологи и философы, не видя никакой возможности решить этот щекотливый вопрос сколько-нибудь человеческим образом, прибегали к вмешательству небесных сил. Они с полным знанием дела самоуверенно объявляли, что зло сего мира имеет внечеловеческое начало, что оно происходит от каких-то сверхъестественных существ и что потому оно вечно и неизбежно. Такое объяснение было бы весьма удовлетворительно, если бы оно хоть что-нибудь объясняло. Но, к несчастью, оно именно этого-то и не делает: вместо одного неизвестного оно вводит целых два.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.