Однако при ближайшем рассмотрении дела …

Однако при ближайшем рассмотрении дела такое суждение окажется в высшей степени легкомысленным. Нет, к занятию философией нельзя относиться вполне индифферентно, как нельзя относиться индифферентно к полицейско-эротическим романам гг. Крестовского, Стебницкого или к художественно-бесцельным произведениям г. Толстого2 и т. п. И философия, и романы Крестовского и Стебницкого, и трагедии Толстого одинаково бесполезны и потому одинаково вредны. Они отвлекают ум от серьезной деятельности, от серьезных вопросов, они ослабляют его наркотическими вымыслами и не способствуют ни на одну йоту прогрессу мысли; напротив, они развращают эту мысль, дают ей такое направление, при котором она теряет способность к производительной деятельности. А между тем эта философия, эти романы и повести оплачиваются производительным трудом общества. От чернорабочего берут последние гроши и содержат на эти гроши философов, которые взамен взятых грошей не дают чернорабочему ничего, кроме печатных листов, испачканных какими-то глупыми, лишенными человеческого смысла фразами. Разве это не значит платить фальшивыми жетонами за настоящее золото?

Поэтому до тех пор, пока есть люди, занимающиеся философией, пишущие и печатающие философские трактаты и рассуждения, до тех пор другие, более здравомыслящие люди не должны переставать доказывать этим паразитам, что работа их равняется плевкам в потолок и что подобная эксплуатация человеческой  глупости безнравственна и возмутительна.

С этой точки зрения нельзя не признать известную долю пользы за историей философии Дж. Г. Льюиса. Льюис как умный человек и как естествоиспытатель не может относиться к философии благосклонно. Но тем не менее он занимается ею и пишет ее историю. Как же это объяснить? Очень просто: он занимается ею и пишет ее историю с единственной целью доказать ее полнейшую несостоятельность и ее решительную бесполезность для современного общества. По его мнению, философия имеет теперь только чисто исторический интерес. Он сам говорит: «Цель настоящей истории — показать, как и почему интерес к философии стал чисто историческим. В этой цели заключается главным образом оригинальность этого сочинения. Нет до сих пор другой истории философии, которая была бы написана человеком, не верующим в возможность метафизической достоверности». В другом месте он выражается еще яснее: «Если моя история может претендовать на какую-либо заслугу, то по крайней мере на ту, что она заявляет горячее одобрение возрастающему пренебрежению к философии и возрастающему предпочтению науки» (стр. XXV).

Можно бы было, пожалуй, на это возразить, что игра не стоила свеч, что нерасчетливо было посвящать несколько лет жизни раскапыванию необъятных куч философского мусора, [накопившихся] в несколько веков. Однако если мы примем во внимание то несомненное обстоятельство, что господа философы весьма тупы и туги на убеждения, что на них только и можно действовать подобными подвигами нечеловеческого терпения, то придется сознаться, что Льюис и не мог иначе поступить.

Впрочем, упрек в непроизводительной затрате времени не может быть вполне снят с автора «Истории философии». Льюис не везде остается строго верным своей цели; ученый дилетантизм часто увлекает его в сторону, и он, забывая свои arriere-pensees, нередко с умыслом и безо всякой надобности углубляется в непроницаемые дебри философского леса. Бродить по «безысходному лабиринту» философии, видимо, доставляет ему немалое удовольствие. И, читая его «Историю», можно иногда забыть, что ее пишет человек, внутренно убежденный в несостоятельности всякой философии и «не верующий в возможность метафизической достоверности».

Поэтому издателю этой книги следовало распорядиться своим изданием с толком. «История философии» Льюиса должна бы была появиться в русском переводе совсем не в том виде, в каком теперь она появилась. Из нее надо было выкинуть все, что прямо и непосредственно не относилось к той цели, которую поставил себе Льюис при составлении своей «Истории». Следовало бы выкинуть все те мелкие биографические подробности, все те неважные частности и неинтересные рассуждения о различных микроскопических деталях, которыми Льюис так любит иногда блеснуть перед читателями. Тогда основная цель автора «Истории философии» выступила бы рельефнее, определилась бы яснее и несостоятельность самой философии, и в то же время самое издание книги значительно удешевилось бы, круг ее читателей расширился бы, и она сделалась бы и общепонятнее и общедоступнее. Впрочем, и за то спасибо г. Ковалевскому, что самый выбор книги соответствует той цели, которой вполне сочувствует «Русское слово». Действительно, уж если знакомить публику с философией, то лучше всего знакомить ее по Льюису.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.