Внешний повод исхо­дит из самой потребности времени …

Внешний повод исхо­дит из самой потребности времени и прежде всего от всплывших на волне этой потребности статей Рейнгольда, дающих очерк состояния философии в начале нового столетия, в которых ока­зались обойденными как та сторона, согласно которой Фихтева система является подлинной спекуляцией и, следовательно, фи­лософией, так и другая сторона [проявившаяся] в Шеллинговой системе, которая отличает ее от Фихтевой и противопоставляет субъективному единству субъекта и объекта их объективное единство в натурфилософии и объединяет оба [единства] в более высоком, чем субъект, единстве.

Что касается требования времени, то философия Фихте вы­звала такой интерес и была настолько эпохальной, что даже те, кто объявляли себя ее противником и старались создать собст­венные спекулятивные системы, оставались, но в более смутной и менее чистой форме, в рамках Фихтева принципа и не могли ему противостоять. Следующими явлениями, сопровождающими всякую эпохальную систему, были неуклюжее поведение ее про­тивников и возникшие у них всякие недопонимания. Если о ка­кой-нибудь системе можно сказать, что она добилась успеха, то это значит, что потребность философии, которая сама по себе не может породить философии,— что ее тем самым и удовлетво­рило бы,—обратилась инстинктивно к этой [системе], а видимость пассивного восприятия происходит от того, что внутри присутст­вует как раз то, о чем говорит эта система и что теперь каждый может применять в своей научной или жизненной сфере.

О Фихтевой системе нельзя сказать, что ей в этом смысле просто повезло. Как бы ни были виной тому нефилософские тенденции нашего времени, все же вместе с тем чем более рас­судок и выгода умеют придать себе вес и партикулярные цели дают о себе знать, тем в большей мере следует принять в расчет влечение к ней лучших умов, особенно в непредвзятой, еще юно­шеской среде. Если такие явления, как «Речи о религии» не за­трагивают непосредственно спекулятивной потребности, тем не менее они сами и то внимание, которое они к себе вызвали, а еще в большей мере тот авторитет, который начинают приобре­тать в своем истинном объеме осознанно или смутно поэзия и вообще искусство, все это свидетельствует о потребности в такой философии, где природа будет избавлена от поношений (Mißhand­lungen), которые она претерпевает в Кантовой и Фихтевой си­стемах, а сам разум приводится в согласие с природой, но не в такое согласие, в котором он отказывается от самого себя или становится жалким ее [т. е. природы] подражателем, а в такое, при котором он сам, в силу своей внутренней мощи, формирует­ся в природу.

Что же касается общих рассуждений, которыми начинается это сочинение, о потребности, предпосылках, основаниях и т. д. философии, то у них тот недостаток, что они суть именно общие рассуждения; причина в том, что такими формами, как предпо­сылки, основоположения и т. д., вход в философию все еще ока­зывается затемненным и закрытым; поэтому необходимо упо­мянуть о них, лишь в определенной мере, пока речь не пойдет собственно о самой философии. Некоторые интересные предметы этого рода получат в дальнейшем более подробное освещение.

Иена, июль 1801 г.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.