ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

Из немногочисленных публикаций, в которых чувствуется осознание различия между Фихтевой и Шеллинговой системами, больше просвечивает стремление обойти это различие или скрыть его, нежели внести ясность в его понимание. Ни непосредст­венное рассмотрение обеих систем в том виде, в каком они пред­ставлены общественности, ни, между прочим, ответы самого Шеллинга, ни идеалистические выпады Эшенмайера против на­турфилософии не выдвигают данного различия. Напротив, Рейн­гольд имел, например, столь смутное представление по этому вопросу, что известное предположение о полной практичности обеих систем лишило его правильной точки зрения на систему Шеллинга. Эта путаница у Рейнгольда в гораздо большей степе­ни послужила поводом для данного сочинения, чем грозно на­двигающаяся— или вернее уже объявленная свершившейся — революция в философии, сводящая ее к логике.

Кантова философия нуждалась в том, чтобы дух ее был осво­божден от оков буквализма, а чисто спекулятивный принцип был выделен из всего, что относилось к резонирующей рефлексии или могло быть использовано для нее. Со своим принципом де­дукции категорий эта философия есть подлинный идеализм, и именно он был тем принципом, который выделил Фихте в его чистой и строгой форме, назвав его душой Кантовой философии.

То, что вещи сами по себе (а с их помощью объективно было выражено не что иное, как пустая форма противоположения) были гипостазированы и положены как абсолютная объектив­ность наподобие вещей догматика, что сами категории были пре­вращены отчасти в покоящиеся мертвые рубрики интеллиген­ции, отчасти в высшие принципы, с помощью которых была унич­тожена форма выражения самого абсолютного, например, субстанции Спинозы, и тем самым на место истинного философ­ствования снова смогло прийти негативное резонирование, толь­ко под еще более претенциозным названием критической фило­софии— все эти обстоятельства были обусловлены не более чем формой Кантовой дедукции категорий, а не ее принципом или духом. И если бы мы не имели ничего более из философии Кан­та, чем только это, то вышеуказанное превращение было бы почти непонятным. В указанной выше дедукции форм рассудка был сформулирован самым определенным образом принцип спе­куляции, тождество субъекта и объекта. Крестным отцом этой теории рассудка был разум.

Однако, даже если Кант делает предметом философской реф­лексии само это тождество как разум, все же это тождество ис­чезает само собой. Если о рассудке идет речь в связи с разумом, то и, наоборот, о разуме рассуждают посредством рассудка. Отсюда становится ясно, на сколь низкой ступени понималось тождество субъекта и объекта. Оно ограничивается двенадцатью или даже девятью чистыми действованиями мысли — модаль­ность не дает истинного объективного определения, в ней, по су­ществу, отсутствует тождество субъекта и объекта.

За рамками объективных определений посредством категорий остается огромное эмпирическое царство чувственности и вос­приятия, абсолютная апостериорность, для которой не указано никакой иной априорности, кроме как субъективной максимы рефлектирующей способности суждения. Это значит, что нетож­дественность возводится в абсолютное основоположение, что и не могло быть иначе после того, как из идеи — этого продукта разума — тождество, т. е. разумное, было изъято и абсолютно противопоставлено бытию, после чего разум был представлен как практическая способность, не как абсолютное тождество, а как [находящийся] в бесконечной противоположности, как спо­собность чистого рассудочного единства, т. е. так, как он может мыслиться конечным мышлением, следовательно, рассудком. От­сюда возникает, следовательно, противоречивый результат: для рассудка нет абсолютных объективных определений, но они есть только для разума.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.