Первоначально «общее счастье» было для них нравственно желательно …

Первоначально «общее счастье» было для них нравственно желательно и нравственно обязательно как средство для достижения их личного благополучия; затем оно стало для них желательно как цель, без всякого отношения к личному благополучию. Оно могло перестать соответствовать личному благополучию того или другого данного индивида, оно могло стать даже в противоречие с этим благополучием, но индивид все-таки по привычке считает своей нравственной обязанностью блюсти интересы своих ближних в содействовать общему благу в ущерб своего собственного. Сила и живучесть «психических ассоциаций», вошедших в привычку, — это опять-таки такой общеизвестный факт, на который моралист-психолог может смело ссылаться и который ни один профан не станет отрицать. Несомненно, что эти ассоциации гораздо устойчивее и консервативнее внешних форм и условий общежития. Последние могут быть изменяемы, сравнительно говоря, в очень короткие промежутки времени, иногда даже почти внезапно. Уничтожение, например, крепостного права могло совершиться (и действительно иногда совершалось) в один день; привилегии французского дворянства были упразднены в несколько минут; раздробление земельной собственности, превращение нескольких миллионов безземельных батраков и фермеров в землевладельцев осуществилось во Франции в такой короткий промежуток времени, который удобнее измерять месяцами, чем годами. Но совсем иное дело привычные «ассоциации идей», человеческие понятия, правы и чувства. Они обыкновенно переживают преходящие изменения породивших их форм общественной жизни; чтобы разрушить эти «ассоциации», чтобы переделать эти нравы, понятия и чувства, для этого потребна работа целого ряда поколений… Феодализм и рабство как общественные учреждения давным-давно упразднены во всех цивилизованных государствах, а между тем феодально-крепостнические нравы и привычки и до сих пор упорно держатся и процветают среди значительной части не только не цивилизованного, но и цивилизованного населения… Срастаясь с психической природой человека, передаваясь наследственно от отцов к детям из рода в род, наши нравственные понятия и привычки запечатлены такой косностью и живучестью, что многие мыслители, в том числе и Бокпь, отрицают даже самую возможность нравственного прогресса. Выработанные при иных условиях общежития, они пережили различные стадии экономического прогресса, почти ни на йоту не изменяясь в своих, по крайней мере основных и наиболее существенных, чертах. Конечно, своей косностью и неизменяемостью они в значительной степени обязаны тому обстоятельству, что воспитание и общественное мнение (не говоря уже о внешних санкциях), руководимое людьми, заинтересованными в сохранении нравственного statu quo, постоянно стремятся к поддержанию и укреплению их в человеческих умах. Может быть, помимо воспитания и общественного мнения в том же направлении действуют и какие-нибудь другие общественные факторы, но вопрос не в этом; какими бы общественными и чисто психическими причинами ни обусловливалась живучесть нравственных привычек человека, во всяком случае самый факт этой живучести не подлежит сомнению.

Опираясь на этот факт, а также и на другой, указанный выше, — на факт возможности превращения вещи, желаемой первоначально как средство, в вещь, желаемую как цель, — Милль и другие утилитаристы-психологи разрешают, по-видимому, весьма удовлетворительно то роковое противоречие, в котором запутались и из которого тщетно искали выхода утилитаристы-бентамисты. «Для того чтобы человек, — говорят они, — не нарушая естественных требований своей природы (заставляющих его стремиться к удовольствию и избегать страдания), постоянно направлял бы свою нравственную деятельность к «общему счастью», нет ни малейшей надобности, чтобы это «общее благо», этот «общий интерес» всегда совпадал в действительности, в объективном мире, с его личным благом, с его личной выгодой; достаточно, чтобы это совпадение или сочетание личного и общего интересов имело место в его идее, в его субъективном мире». В самом деле, если я глубоко убежден — так глубоко, что не в силах ни на минуту отрешиться от этого убеждения, — что мой личный интерес всегда находится в полнейшей гармонии с интересом моих ближних, с общим интересом, то, очевидно, с моей стороны не будет никакого самоотречения, если я в данном частном случае общему интересу пожертвую своим личным, — это будет простой расчет, и ничего более.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.