Но понятие о счастье государства, представляющего собою совокупность …

Но понятие о счастье государства, представляющего собою совокупность людей, живущих под одним законом, причем люди эти могут принадлежать к самым различным национальностям, никоим образом нельзя отождествлять с понятием о счастье национальном. Гоббсовское государство есть государство абстрактное, и, по идее автора «Левиафана», счастье этого государства выражает собою скорее счастье общечеловеческое, чем местно-национальное.

Локк критерии нравственности определяет тремя видами законов: законом божественным, гражданским и законом общественного мнения. Первый, имеющий в виду общечеловеческое счастье, ставится им выше второго и третьего. Таким образом, и в его теории мы решительно не видим, чтобы он под счастьем как высшим основанием морали подразумевал не общее счастье, а национальное. Гартли, Юм, Бентам везде говорят только об «общем счастье», об «общей пользе», о «возможно большем счастье возможно большего числа людей», не различая и не противополагая его счастью национальному. И в этом отношении между ними и новейшими представителями утилитарной доктрины нет никакой существенной разницы17. Утилитаристы вообще полагают, что истинное, разумно понимаемое счастье каждой отдельно взятой нации находится в такой же полной гармонии со счастьем общенациональным, общечеловеческим, как и разумно понимаемое индивидуальное счастье со счастьем национальным. За исключением софистов, все утилитаристы — и старые, и новые, и новейшие — всегда подразумевали факт существования этой гармонии, этой солидарности индивидуального, национального и общечеловеческого счастья, — это-то именно и составляет характеристическую особенность их доктрины. И без этой особенности она не была бы даже мыслима. В самом деле, если бы утилитаристы усомнились в существовании гармонического согласия индивидуального счастья с национальным, национального с общечеловеческим, то им пришлось бы или отказаться от своего учения о происхождении нравственного чувства, или, подобно софистам, прийти к отрицанию всякой нравственности, так как ее требования, опирающиеся на принцип общей пользы, противоречили бы тогда требованиям индивидуального счастья, т. е. человеческой природе.

Ill

По тем выводам, которые извлек автор из истории нравственной философии утилитаризма и неосновательность которых, как мы сейчас видели, режет глаза, читатель сам уже может судить, насколько основательно знаком г. Мальцев с развитием, духом и характеристическими особенностями этой философии. Отсюда само собой понятно, какое значение может иметь и его критика «ее основных начал». И действительно, читателю достаточно только просить самый беглый взгляд на источники этой критики, и ему сейчас же выяснятся ее достоинства. Против доктрины утилитарной нравственности писалось и говорилось, пишется и говорится очень много. На ее голову сыпались и сыплются всевозможные упреки, и нередко упреки совершенно противоречивые: одни ее обвиняют в грубом материализме, другие — в чересчур возвышенном идеализме; по мнению одних, она годится лишь для оскотинившихся людей, по мнению других — для избранного-высокоцивилизованного меньшинства. Одни находят, что она слишком унижает, другие — что она слишком возвышает человеческую природу; одни находят ее несостоятельной с точки зрения науки, другие — с точки зрения метафизики; одни апеллируют против нее к психологическому анализу, другие — к каким-то не допускающим анализа врожденным чувствам и т. д. и т. д. Вообще приводимые против нее аргументы опираются на чрезвычайно противоречивые начала и черпаются из самых разнообразных арсеналов: тут рядом с непроницаемыми туманностями мистицизма вы встречаетесь с тонкой диалектикой метафизики и с уличными, ходячими трюизмами поверхностного эмпиризма и того «пошлого опыта», который поэт наш метко назвал «умом глупцов». Разумеется, самая элементарная логика требует точного и ясного разграничения всех этих разнообразных до противоречивости воззрений на утилитаризм. Невозможно же смешивать их в одну кучу; невозможно подводить его одновременно под оценку и метафизической диалектики, и религиозного мистицизма, и ходячих трюизмов «пошлого опыта». Оценку «пошлого опыта» я могу понять, но только став на точку зрения этого опыта; точно так же можно понять и оценку метафизическую и мистическую, но опять-таки не иначе как с точки зрения мистики или метафизики. Во совершенно невозможно понять и уяснить себе аргументацию, опирающуюся зараз на все три точки зрения, исходящую из совершенно различных, ничего общего между собою не имеющих посылок. А между тем «критика» г. Мальцева именно представляет тип такой аргументации. Г. Мальцев ничем не брезгует и, как трудолюбивая пчелка, сбирает мед со всех цветов.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.