Почему вздумалось вам возвести Спенсера, которого далеко …

Почему вздумалось вам возвести Спенсера, которого далеко не все утилитаристы считают за представителя утилитарной теории и который сам говорит о себе, что он только «не противник» этой теории, — почему вздумалось вам возвести его в какую-то омегу нравственной философии утилитаризма?) признанием самых высоких и благородных свойств, коренящихся в симпатии и благожелательности…» «Грубый (?) мотив деятельности: «все для меня самого и только для меня» — переходит через действие ассоциации идей мало-помалу в мотив более или менее гуманный, альтруистический, пока наконец более беспристрастный и тонкий анализ не открывает в душе человека с самого начала существование подобных бескорыстных мотивов поведения. Начавши с прямого антитеза доктрины стоицизма, утилитарная доктрина, сглаживая свои наиболее резкие и грубые черты, мало-помалу старается приблизиться не только к стоицизму, но и усвоить себе все лучшие качества и стороны учения других (т. е. интуитивных) систем нравственности…» (стр. 194, История — известная блудница: каждому она дает все то, что от нее требуется. С ее помощью можно доказать какое угодно положение, но все-таки для этого нужны, во-первых, некоторая ловкость, а во-вторых, и некоторое знание. Но г. Мальцев не особенно ловок, да и насчет знаний… немножко хромает. Вследствие этого вывод, сделанный автором из истории утилитаризма, оказывается пришитым к последней «живыми нитками» и с «обстоятельствами дела» нимало несообразным. Он утверждает, например, что в начале утилитаристы сводили нравственное чувство к одному лишь «грубому», чисто эгоистическому мотиву деятельности, а теперь они будто бы «открыли в душе человека с самого начала существования» рядом с эгоизмом альтруистические или, как он выражается, «бескорыстные мотивы поведения». Но какие же это утилитаристы сделали это открытие? Представителями новейшего, современного утилитаризма автор считает Милля, Бэна и Спенсера. И что же? И Милля, и Бэна, и Спенсера он упрекает именно в том, что они выводят чувство симпатии и вообще альтруистические чувства людей из чисто эгоистических побуждений, что они видят в этих чувствах не нечто первичное, «с самого начала существующее», а нечто вторичное, производное. Так, о Милле, на стр. 116, он с сожалением замечает: «Существование симпатии и благожелательности для Милля не подлежит сомнению, хотя он и возводит первичный генезис их к чисто эгоистическим побуждениям — побуждениям, которые в силу известного психологического закона ассоциации делаются потом совершенно бескорыстными».

Относительно Бэна и Спенсера ему точно так же известно, что первый (т. е. Бэн) выводит чувство симпатии из «способности воспоминания своих собственных пережитых состояний»: «вид другого человека, терпящего холод, голод, усталость, пробуждает в нас воспоминание о подобных состояниях, испытанных нами прежде, и которые, однако ж, мучительны и теперь даже в качестве отвлеченных представлений» (стр. 140); следовательно, по его (т. е. Бэна) мнению, источник симпатии коренится в чисто эгоистическом чувстве человека: он страдает при виде страдания ближнего не от какого-то врожденного к нему участия, а только от воспоминаний о своих собственных страданиях; второй, т. е. Спенсер, выводит чувство симпатии из чувства общительности, а последнее объясняет чувством самосохранения и сохранения рода, т. е. чувствами чисто эгоистическими (см. стр. 179).

Итак, где же эти новейшие представители современного утилитаризма, которые «открывают существование в душе человека с самого начала» рядом «с грубым эгоистическим мотивом деятельности бескорыстные мотивы поведения»? Из слов самого же Мальцева оказывается, что «и в начале, и теперь» за первичный мотив человеческой деятельности утилитаризм всегда признавал и признает лишь один «грубый» эгоизм, проявляющийся в том, что каждое существо стремится к личному счастью (удовольствию) и избегает личных страданий; к этому мотиву он сводил и сводит возникновение и развитие в человеческой душе альтруистических чувств, «бескорыстных мотивов поведения». И это-то именно и составляет одну из характеристических, отличительных черт философии утилитарной нравственности. И современному утилитаризму она настолько присуща, насколько была присуща и утилитаризму древнему. Но автору во что бы то ни стало хочется усмотреть в истории развития утилитарных доктрин постепенное сглаживание и исчезновение этой черты; желание его весьма понятно, как понятно и желание г. Соловьева сочинить какой-то кризис научной философии и видеть в этом кризисе залог ее будущего примирения и слития с метафизической доктриной. Беда только в том, что нельзя же свои субъективные, хотя бы и весьма благонамеренные, желания навязывать объективной истории развития реальных фактов — истории, нимало даже не помышляющей об их осуществлении.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.