То, что мы считаем теперь выходящим за пределы возможного опыта …

То, что мы считаем теперь выходящим за пределы возможного опыта, то, по понятиям старых натурфилософов, находилось в пределах не только возможного, но даже в пределах данного, непосредственного опыта. Различие во взглядах на пределы «возможного опыта», на научность или ненаучность той или другой гипотезы находится в прямой зависимости от количества наших знаний: чем больше мы знаем, чем большее количество представлений мы имеем о данном явлении, тем более будет реально, тем более будет соответствовать действительности наша гипотеза о его возникновении и происхождении, т. е. о его причине. Наоборот, чем меньше представлений мы о нем имеем, тем несостоятельнее будут объясняющие его гипотезы. Это очевидно, а следовательно, очевидно и то, что различие между философско-научными и метафизическими гипотезами есть опять-таки различие чисто количественное, различие по степени, а не по типу.

Таким образом, мы видим, что претензия новейшей философии воздвигнуть китайскую стену между собою и старой метафизикой по меньшей мере неосновательна. Измышленная же ею для оправдания этих притязаний противоположность между знанием и пониманием не выдерживает самой снисходительной критики. Разумеется, все это еще не большая беда, но беда в том, что научная (т. е. пропагандируемая г. Лесевичем) философия, задавшись мыслью разделять «неразделимое» и отыскивать противоположности там, где их совсем не существует, тем самым обрекает себя на постоянные и, если хотите, в высшей степени комические противоречия. Выше мы указали, к какому противоречию приводит ее установленная ею противоположность между обыденным и научным мышлением. К неменьшему противоречию приводит ее и открытая его противоположность между знанием и пониманием. Сейчас мы в этом убедимся.

На стр. 33 мы читаем следующее: «Знание и понимание представляют наивысшие отвлечения в процессе познавания и встречаются поэтому постоянно во всякой умственной работе и, очевидно (?), не совместно, но поодиночке, либо то, либо другое. В знании или в понимании непременно заключается ответ на оба наивысших и наиболее общих вопроса: «что это такое?», т. е. вопрос бытия, и «откуда это взялось?», т. е. вопрос возникновения или происхождения».

Отсюда, кажется, вполне ясно, что «научная философия» противополагает пониманию не знание научное, обнимающее оба вопроса, и вопрос о бытии, и вопрос о происхождении, а знание чисто эмпирическое — знание, которое не идет далее описания внешнего вида предмета и определения его свойств. В самом деле, когда вы хотите, например, получить научное знание, ну, хоть о булавке, ведь вы не ограничитесь же решением одних лишь вопросов о ее наружном виде, о ее длине, толщине, о ее плотности, плавимости, о влиянии на нее внешних условий, как-то: сырости, тепла, холода и т. п.; в вашем уме немедленно возникнет целый ряд других вопросов: из чего она сделана? каковы свойства того вещества, из которого она сделана? как она сделана? почему сырость, холод и тепло оказывают на нее именно такое-то, а не другое влияние? и т. д. И только тогда, когда вы разрешите все эти вопросы (касающиеся и бытия, и происхождения), только тогда вы составите себе о булавке вполне научное понятие. Следовательно, в вашем научном понятии о ней сливается воедино и ваше понимание булавки, и ваше эмпирическое знание ее, причем характеристической чертой вашего научного знания является не ваше знание эмпирическое, а ваше понимание. Как бы обширно и основательно ни было ваше эмпирическое знание данного объекта, вы все-таки не знаете его научно, если вам не известны условия его возникновения, т. е. если вы его не понимаете. «Научная философия» не может, разумеется, прямо отрицать этот общеизвестный и для всякого мыслящего (хотя бы и обыденно) существа очевидный факт; но она не может и признать его открыто, так как подобное признание находилось бы в полнейшей дисгармонии с установленным ею «принципиальным различием результатов знания и понимания». Как же ей быть? Очень просто: она подтасовывает понятие о знании эмпирическом понятием о знании научном. Утверждая в одном месте (стр. 120), что научное знание предполагает возможность предвидения, следовательно, немыслимо без понимания, в другом месте она отважно утверждает, будто научное знание прекрасно может обойтись и без понимания. Вы не верите? Послушайте же, что говорит она о «научной психологии». «Задачей научной психологии, — вещает она устами г. Лесевича, — психологии, вполне отрешившейся от метафизики и усвоившей вполне научный метод, должно быть знание (т. е. знание психических явлений), а потому она не должна, подобно психологии метафизической, удовлетворяться одним пониманием…» (стр. 134, 135). «Не должна удовлетворяться одним пониманием» — с этим еще, пожалуй, можно согласиться. Но научная философия на этом не останавливается: ровно через три страницы оказывается, что научная психология не только не должна ограничиваться одним пониманием, но это понимание психических явлений, т. е. разрешение вопроса о их происхождении, нисколько даже и не соприкасается с ее задачей (т. е. со знанием этих явлений).

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.