Во всяком случае из приведенных мною образчиков «полемических красот» российских …

Во всяком случае из приведенных мною образчиков «полемических красот» российских философов вы можете видеть, читатель, что человеку благоразумному и смирному приличнее всего держаться от них подальше и отнюдь к ним не прикасаться, по пословице… впрочем, не к чему приводить пословицу, вы ее и сами знаете. И однако ж, я хотя и считаю себя человеком благоразумным и смирным, — я, уже имевший несчастье навлечь на себя гнев целых двух российских философов, — я все-таки дерзаю снова побеседовать с одним из них. Судя по прежнему опыту, я не могу, разумеется, считать эту беседу вполне для себя безопасной… но что делать? Ведь, если все мы, пишущая братия, в интересах личной безопасности станем молчать, то вороны в павлиньих перьях окончательно нас заклюют и самодовольное невежество, прикрываясь маской учености, бесконтрольно станет хозяйничать во всех областях нашего знания и литературы и в конце концов возомнит, что руководящая роль принадлежит никому другому, как этому самодовольному невежеству. Оно уже и теперь задирает нос и, пользуясь благоприятными для него условиями, лезет вперед и всем дирижирует… Вот почему я не желаю проходить молчанием «Писем о научной философии», вот почему я буду говорить о г. Лесевиче… quand тёте. Впрочем, о г. Лесевиче я буду говорить очень мало; главная моя цель — подвергнуть некоторому, в пределах журнальной статьи возможному, анализу воды того кладезя мудрости, из которого он черпает свою ученость и свою философию, — воды, чистоту и достоинства которых он так неумеренно восхвалял перед российской легковерной публикой в своем «Опыте критического исследования основоначал позитивной философии».

Г. Лесевич, по всем видимостям, принадлежит к весьма расплодившейся у нас в последнее время породе писателей, которых из деликатности можно назвать «самозванцами в науке». Самозванцы эти в свою очередь представляют из себя не более как только некоторую разновидность того обширного типа людей, одного из представителей которого поэт так прекрасно охарактеризовал двумя строчками: «Что последняя книжка скажет, то ему на душу и ляжет». Они не лишены любознательности и любят читать серьезные книжки. Но, к несчастью, общественные условия, среди которых они росли и среди которых они живут, весьма мало благоприятствуют  развитию любознательности и чтению серьезных книжек; они делают почти невозможной серьезную научную подготовку и препятствуют всестороннему                         широкому,   разумному образованию. Отсюда понятно, почему люди, сумевшие наперекор этим условиям сохранить некоторую дозу любознательности и некоторую охоту к чтению серьезных книжек, были, так сказать, как бы самой судьбой обречены на научное самозванство. Действительными, заподлинными учеными им невозможно было сделаться; не говоря уже о том, что в юности все они учились «понемногу, чему-нибудь и как-нибудь», но даже и впоследствии окружающая их жизнь на каждом шагу ставила почти непреодолимые преграды их… любознательности. Нужно было иметь из ряда вон выходящие способности, чтобы, несмотря на все противодействие, оказываемое жизнью науке, стать все-таки «человеком науки», не той схоластической, фальсифицированной, мертвой науки, урезанной, кастрированной в угоду «житейским требованиям», а науки в истинном значении этого слова — науки живой, свободной, бескорыстно и смело ищущей одной только правды и ничего, кроме правды. Конечно, и у нас были люди, одаренные такими из ряда вон выходящими способностями; люди, силой одного своего гения усвоившие себе все то, что усваивается людьми обыкновенными лишь путем тщательной научной подготовки, серьезного, всестороннего образования; люди с могучим, оригинальным умом, способные не только механически воспринимать, но и критически перерабатывать имевшийся у них под руками ученый материал. Эти люди внесли в наше общество массу светлых, живых идей и содействовали расширению его умственного кругозора, его научному воспитанию в несравненно большей степени, чем все его общеобразовательные и технические, ученые и учебные заведения и учреждения.

Но это были исключения, редкие исключения. О них я не говорю. Я говорю о большинстве нашего интеллигентного меньшинства, о людях «средних способностей», среднего уровня умственного развития. Они лишены по причинам, только что объясненным, серьезной научной подготовки, широкого, всестороннего образования; у них нет и той замечательной силы ума, которая у талантливых людей нередко с успехом восполняет пробелы по части образования и подготовки. У них есть только любознательность и любовь к чтению серьезных книжек. Пожалуй (да и то не всегда), этого было бы достаточно для составления толковых компиляций «из прочитанного». Но беда в том, что скромная роль компиляторов не удовлетворяет их, и не потому не удовлетворяет, чтобы они были чересчур самолюбивы и тщеславны, нет, русский человек, и в особенности человек интеллигентный, редко страдает излишним самомнением; скорее его можно упрекнуть в противоположной слабости… Русский человек, что бы там ни говорили, совсем не любит оригинальничать и еще менее любит садиться «не в свои сани». Напротив, он и свои-то «сани» охотно готов уступить первому встречному; он пробирается в жизни как-то боком, всегда старается стушеваться, отодвинуться на задний план, закопаться в землю; внутри его сидит дух Молчалина, постоянно нашептывающий ему в уши: «В ваши лета не должно сметь свое суждение иметь».

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.