Если вы это думаете, вы, значит, не имеете ни малейшего понятия …

Если вы это думаете, вы, значит, не имеете ни малейшего понятия о ходе человеческой истории, а если вы этого не думаете, к чему вы заводите речь о «волшебном рычаге»?

Из того, что революционное движение не есть (в чем никто не сомневается) волшебный рычаг, автор выводит заключение, что «мы, т. е. революционеры, не имеем права говорить о кануне революции и о другом дне после революции», т. е. ни о тех средствах, при помощи которых может быть осуществлена революция, ни о ее ближайшей цели.

Нужно обладать совершенно своеобразной логикой, не имеющей ничего общего с логикой общечеловеческой, чтобы из подобной посылки вывести подобное умозаключение. Как? Автор хочет, чтобы люди принимали участие в революционном движении, не имея перед собой никакого определенного идеала и не зная, при помощи каких средств он может быть достигнут. Но возможно ли отыскать хоть одного такого идиота, который решился бы посвятить себя какой-нибудь деятельности, не имея ни малейшего представления ни о цели этой деятельности, ни о способах осуществления ее? А между тем, по мнению автора, всякий революционер именно и должен быть таким идиотом: он не должен думать ни о цели своей деятельности, т. е. о другом дне после революции, ни о способе ее осуществления, т. е. о кануне революции. Относительно будущего, т. е. того будущего, во имя которого должны работать революционеры, «я знаю только то, — говорит автор, — что не явися, что будет». И он желает, чтобы и все революционеры знали не более этого, т. е. чтобы все они жертвовали своей жизнью, своей свободой, проливали свою кровь за нечто для них совершенно неизвестное. Можно ли желать что-нибудь более нелепое и более бессмысленное? Впрочем, сам автор понимает, по-видимому, всю бессмысленность своего желания, он старается смягчить его. Только что заявив, что относительно будущего он знает только то, «что не я вися, что будет», он тут же прибавляет: «но есть, однако, одно общее положение, стоящее вне всяких сомнении: земля и орудия труда (капиталы) будут обращены в общую собственность».

Итак, для автора не совсем «не явися, что будет». Он знает, что в будущем землями орудия труда (капиталы)

Должны быть обращены в общую собственность и что в этом-то и заключается цель социальной революции. Значит, о цели социальной революции, т. е. о другом дне после осуществления революции, можно говорить — по крайней мере сам автор говорит. Но в таком случае, зачем же он запрещает говорить об этом революционерам? Или он хочет, чтобы революционеры представляли себе цель революции, т. е. то, что будет на другой день после революции, только под той общей отвлеченной и даже бессмысленной11 формой, под которой он ее себе представляет? Но неужели автор не понимает, что подобная формула не удовлетворит не только ни одного серьезного революционера, но даже и ни одного мыслящего человека? Успокоиться на ней может лишь или ограниченный, поверхностный невежда, или пошлый шарлатан, который, выдавая себя за революционера, относится в то же время к революции совершенно индифферентно и на вопрос: что же будет после революции? — тупоумно отвечает: «А я сам не знаю. Что будет, то будет. Какое мне до этого дело!» Уже если раз автор допускает, что мы можем и должны иметь некоторые представления о цели революции, некоторый идеал будущего общественного строя, то, оставаясь последовательным, он должен допустить, что, чем яснее и определеннее будут эти представления, чем шире и конкретнее будет этот идеал, тем лучше. Идеал чересчур отвлеченный, чересчур туманный и неопределенный не оказывает обыкновенно никакого заметного воздействия на практическую деятельность человека. Степень его влияния на последнюю прямо пропорциональна степени его ясности и определенности — эта истина настолько очевидна, что, как бы автор ни был невежествен, он не имеет права отговариваться незнанием. А если она ему известна, какой же смысл имеют тогда его нападки на революционеров за то, что они стараются выяснить себе ближайший идеал революции и определить средства, необходимые для его осуществления?

Но довольно об этом. Это еще только цветочки, а вот и ягодки. Автор считает себя ученым и даже философом.

Свои притязания на ученость и философию он выводит из того, что он, видите ли, читал книгу Фюстель де Куланжа «La cite antique». Фюстель де Куланж — ученый весьма почтенный, большой знаток древностей и весьма занимательный рассказчик, но его историко-философские воззрения составляют его ахиллесову пяту. Как философ он стоит на точке зрения исторической философии средневековых отцов церкви вообще и метафизики Вико в частности. С точки зрения этой мистической философии (ставшей во Франции очень популярной с 30-х годов нынешнего столетия благодаря историко-философским трудам Эд. Кинэ) все социальные и политические учреждения народа, вся его гражданская история, вся экономическая структура общества выводятся и объясняются его религиозно-этическими идеями. В настоящее время было бы просто смешно и глупо опровергать эту в высшей степени одностороннюю, а потому и совершенно фальшивую доктрину. Несостоятельность ее должна быть очевидна для каждого человека, считающего себя хоть мало-мальски образованным. И однако, можете себе представить, наш автор именно эту-то доктрину и усвоил себе у Фюстель де Куланжа, ради нее-то он и восторгается им, ее-то и считает тем откровением, которое озарило светом истины его больной, обуреваемый всяческими сомнениями ум и возвело его в его собственных глазах на пьедестал философа.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.