ЭДГАР КИНЭ

(Критико-биографический очерк)

СТАТЬЯ ЧЕТВЕРТАЯ XIV

[…] Всякому очень хорошо известно, что нет такого общественного явления, нет такого общественного зла, которое нельзя было бы оправдать с исторической точки зрения. История, имея претензию объяснять прошлое, незаметно примиряет людей с настоящим. Потому-то обыкновенно люди и обращаются к ней за советом и утешением преимущественно в годины общественных невзгод и печалей. «В это время, — говорит Кинэ, — ничто так не успокаивает, как свидетельство минувших веков, ничто так не укрепляет, ничто так не радует, как сознание, что ты находишься под покровительством авторитета всего человеческого рода» («Introduction а 1а philosophie de I’histoire de I’humanite», p. 390). Если условия жизни, окружающей человека, не дают достаточно пищи ни его уму, ни его сердцу, то он должен искать ее, по мнению Кинэ, «в мысли веков», прожитых человечеством. История укрепит его и даст ему «покой и высшее благо», так как, «усвоив себе закон, управляющий развитием человечества, он (т. е. человек) как бы отождествляется с последним: он носит его в себе, в нем продолжается его жизнь; и пока будет длиться этот союз, он будет чувствовать себя сильным, могущественным, непобедимым» (ib., р. 385).

И действительно, если мы обратимся к господствующим направлениям французской исторической школы времен реставрации, то мы не замедлим убедиться, что они заключали в себе все необходимые элементы для успокоения и утешения запуганных и обескураженных людей. Как ни различны были таланты, идеалы, стремления и миросозерцание историков, но в конце концов все они проповедовали одну и ту же «философию истории» — философию фаталистического прогресса, все они напевали одну и ту же убаюкивающую песенку о «лучшем из миров…». Однако большинство из них, чересчур увлеченное и очарованное этой убаюкивающей песней, упустило из виду одно весьма существенное обстоятельство: оно забыло, что теория фаталистического прогресса — теория обоюдоострая, что, утешая и успокаивая одних, она нагоняет тоску и уныние на других и что, кроме того, она по своей основной тенденции находилась в прямом противоречии е основными идеями тогдашнего буржуазного режима. Этот режим, опирающийся на право свободной конкуренции, т. е. на право безграничной, безусловной свободы личности, ставит выше всего (в теории, по крайней мере) принцип индивидуализма и личной самодеятельности. Между тем теория фаталистического прогресса уничтожает индивидуальную свободу и сводит принцип личной самодеятельности к нулю; с ее точки зрения исторический процесс совершается без всякого активного участия личности, не только помимо, но даже против ее воли и ведома; свободный буржуа, привыкший смотреть на себя как на центр общественной жизни, сотворивший из своего я своего бога, превращается в ее руках в какого-то жалкого манекена, в пассивное и бессмысленное орудие неисповедимого рока! Конечно, гражданин времен реставрации и в особенности гражданин времен июльской монархии настолько уже успели забыть основные идеи своего режима, настолько уже отреклись от своего прошлого, от своих когда-то для них действительно священных принципов, настолько выродились и обезличились, что они или по крайней мере большинство их не могли усмотреть ни малейшего противоречия между фаталистической доктриной своих историков и либерально-анархическими теориями своих экономистов. Если последние льстили их эгоизму и потворствовали их хищническим страстям, то первая примиряла их с их политическим ничтожеством, с деспотизмом грубой силы и с несносной опекой полиции. Поэтому исторический фатализм пришелся им настолько же по вкусу, как и экономический анархизм; Тьер-историк был настолько же любезен их сердцу, как и Тьер-экономист. Гизо, Тьери, Лавале, Минье казались им настолько же верными воплотителями их истинных интересов и стремлений, как и Бастиа, Курсель-Сенель, Гарнье, Молинари и т. п.

Совсем иначе должны были отнестись к философии исторического фатализма буржуа, «чистые умом и сердцем», — буржуа, сохранившие в девственной непорочности предания и идеалы «доброго старого времени». Для них, этих старозаветных людей, принцип индивидуализма, принцип личной свободы и самодеятельности все еще был принципом святым и неприкосновенным, и, верные доктринам своей экономической школы, они не могли, разумеется, примириться с теорией фатализма — с теорией, обезличивавшей человека и самым бесцеремонным образом отрицавшей все их «святые принципы». Она не только не удовлетворяла, — она оскорбляла их, и Кинэ, как истинный представитель и носитель их идеалов и стремлений, восстал против нее со всем жаром своего увлекательного красноречия… Его критика господствовавшей во Франции и за границей теории фаталистического прогресса принадлежит, бесспорно, к числу его лучших произведений и в свое время наделала много шуму. […] Никогда еще эта теория не встречала более ловкого и сильного противника и никто еще не наносил ей таких чувствительных ударов, как автор «Philosophie de I’histoire de France».

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.