Конечно, г. Никитин не может особенно гордиться своей пассивной …

Конечно, г. Никитин не может особенно гордиться своей пассивной ролью, но все же он может утешаться, что послужил как бы невольной причиной их самообнаружения — самообнаружения, по всей вероятности, вполне бескорыстного7, а потому в нравственном и в общественном отношении весьма назидательного. Нравственная и общественная назидательность подобных самообнаружений не дозволяет нам оставлять их без внимания. Я понимаю, что подводить итоги чужой глупости и недобросовестности — занятие не особенно приятное. Но что же делать, когда эта глупость и недобросовестность играют во всех сферах нашей жизни такую важную, выдающуюся роль? Скрытые под всевозможными масками, они все оцепили непроницаемой стеной лжи, лицемерия, пустомыслия и невежества. Куда бы мы ни обернулись, всюду кругом гарцуют витязя «без ума и чести», гордые, самоуверенные, самодовольные, развязно-нахальные… Правда, те витязи, которым угодно было сделать из г. Никитина своего «турку», принадлежат к разряду, сравнительно говоря, довольно невинных и безвредных существ; может быть, о них и не стоило бы даже говорить; но, во-первых, нам только и доступна область «невинного и безвредного», а во-вторых, по своим умственным и нравственным особенностям витязи безвредные и невинные ничем существенным не отличаются от витязей не невинных и не безвредных. Вредоносность одних и безвредность других определяются не столько различием их нравственных качеств, сколько различием их общественного или литературного положения. А потому, на какой бы ступени общественной или литературной лестницы ни стояли витязи, занимающиеся самообличением, результаты этого самообличения всегда окажутся более или менее тождественными.

Утешив и ободрив себя этой мыслью и преодолев скуку, приступим со всей серьезностью, требуемой важностью сюжета, к исследованию степени силы глупости и недобросовестности, обнаруженной нашими витязями при их экспериментах с «злополучным» туркою — г. Никитиным.

Начнем с глупости — это веселее. Впрочем, нет, глупость и недобросовестность переплетаются у них так тесно, что отделить одну от другой почти невозможно. Сейчас мы в этом убедимся.

Господин «Заурядный читатель», позвольте отвести вам первое место; оно вам всегда принадлежало по праву… первородства. До сих пор мы знали вас только в качестве Митрофана, теперь же вы заявляете претензии на звание философа или по крайней мере защитника философии. Бедная философия, попавшая под защиту Митрофанов! Но что делать, такое уж нынче время: всякий, даже Митрофан, непременно хочет прослыть за философа, и мало того что за философа, — за выразителя самоновейшей цивилизации и прогресса. Удивительная и почти непостижимая вещь! Митрофан скорбит и печалуется о варварстве и невежестве своих соотечественников. «Сердце сжимается, — плачет он, — как подумаешь, какая непроглядная, средневековая мгла все еще продолжает царить среди нас, несмотря на все наши погони за Западом… мы до сих пор еще стоим в своем умственном развитии на степени средневековой исключительности, нетерпимости и светобоязненной близорукости» и т. д. Читая эти жалкие слова, наивный человек, пожалуй, вообразит, что на Митрофана напала минута просветления и самопознания и что вот наконец-то он вполне уразумел свое невежество и готов даже торжественно в нем покаяться. Но, увы, нет; говоря о варварстве и невежестве своих сограждан, он совсем не думает включать в их число себя; под варварами и невеждами он подразумевает лишь тех сограждан, которые позволяют себе усомниться в общественной полезности и научной важности философских упражнений гг. Козлова и Лесевича. Он же, Митрофан, подобных «злонамеренных» сомнений не питает; напротив, он очень уважает философию и знает в ней толк… Так по крайней мере он уверяет г. Полетику и его клиентов. Полетике и его клиентам эти уверения должны, конечно, приходиться по вкусу: философия всегда была верной союзницей биржи. Но беда только в том, что уверения Митрофана всегда следует принимать с большой осторожностью. Он уверяет, например, будто читал статью г. Никитина «О пользе философии» и будто в этой статье г. Никитин отрицает всякую философию как «пустое, филистерское времяпрепровождение», предлагает наплевать на нее и заняться исключительно «жгучими вопросами жизни». А между тем г. Никитин и не думает в своей статье отрицать философию вообще. Он устанавливает строгое различие между философией как «совокупностью наших научных познаний о природе», так называемой философией природы (или наукой о природе), и философией, понимаемой в смысле абстрактного «миросозерцания», философией гг. Лесевича и Козлова, одним словом, философией, которой можно заниматься, но меткому выражению последнего, только стоя «на краю зияющей пропасти», отделяющей здравый смысл «от фантастики и бессмыслия». Вот к этой-то и только к этой философии г. Никитин и относится вполне отрицательно; вот эту, и только эту, философию он и считает «более или менее» бесполезным (и с чисто научной, и с общественной точки зрения) времяпрепровождением. Но нашему профану нет дела до этих «тонкостей». Г. Никитин, рассуждает он, отрицает пользу философии гг. Козлова и Лесевича, следовательно, он отрицает пользу всякой философии вообще. Презабавная логика у наших Митрофанов! «Pereat философия и да здравствуют жгучие вопросы жизни!» — так резюмирует ой содержание никитинской статьи. Что же это — глупость или недобросовестность? Вероятно, и то и другое вместе. Но посмотрим дальше.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.