Хороша же, однако, эта «наука», доступная лишь для …

Хороша же, однако, эта «наука», доступная лишь для гениев. А гении теперь так редки, так редки, что их совсем даже нет! Что же станет делать бедная философия и что станем делать с нею мы, мы, простые смертные, не одаренные никакими сверхчеловеческими «функциями познания»? Не лучше ли пока совсем отложить ее в сторону… до нарождения потребного количества гениев? Беда только в том, что среди простых смертных есть очень много людей, склонных считать себя если не гениями, то по крайней мере кандидатами в гении. Для них перспективы, открываемые философией, могут показаться весьма соблазнительными. Философия устами своих защитников говорит им: если вы действительно гении, вы должны спуститься по наклонной плоскости отвлеченных обобщений к самому краю «пропасти фантастики и бессмыслия», заглянуть в нее и, преодолев «мощным усилием твердой воли» головокружение и «субъективные миражи», устоять на ногах, не «ухнуть в бездну!» Заманчиво! Как тут не попытаться проделать этой удивительной эквилибристической штуки, когда вам наперед сказано, что если вы ее проделаете, то по праву можете считать себя человеком гениальным, одаренным «сверхчеловеческими функциями познаний». И простые смертные, один за другим, лезут к пропасти, перегибаются над бездной, ухают в нее и все-таки продолжают считать себя (и даже другими считаются) за гениев! В качестве гениев они гордо уединяются от толпы заурядных смертных, «жалких эмпириков» и с презрительной улыбкой взирают с высоты своего величия (т. е. с окраины «бездны фантастики и бессмыслия») на реальный мир конкретных фактов и отношений окружающей их жизни. Недаром Ог. Конт так сильно восставал против всяких фантастических попыток обнять в одной картине всю Вселенную и раскрыть тайны ее бытия: «Эти попытки, — говорит он («Ph. pos.», t. VI), — ведут только к вредному в общественном отношении гордому уединению мыслящего класса от деятельной толпы».

Но Ог. Конт, очевидно, не был одарен сверхчеловеческими «функциями познания», и потому он не только «скромно сомневался», но самым решительным и категорическим образом отрицал полезность и разумность тех высших умозрительных   обобщений,   которыми пробавляется обыкновенно философия. «По моему глубокому убеждению, — говорит он в начале своего «Курса» (t. I, р. 44), — я считаю совершенной химерой попытки объяснения всех явлений одним законом, хотя бы они исходили от людей самых компетентных. Я думаю, что средства человеческого разума очень слабы и что Вселенная очень сложна, чтобы такое научное совершенство было когда-либо для нас доступно, да и, кроме того, считаю весьма преувеличенной выгоду, какая от этого совершенства могла бы быть в случае его возможности». В другом месте (t. VI, стр. 601) он идет еще дальше и прямо утверждает, что, по его мнению, «стремления ученых искать при помощи пустых гипотез химическое единство есть не только нелепая утопия по отношению ко всем различным нашим реальным знаниям, но навсегда останется невыполнимым даже и относительно каждой отдельной основной науки».

Очень может быть, что с точки зрения современного развития наук последнее утверждение Конта многим покажется чересчур смелым. Очень может быть, что в более или менее отдаленном будущем попытки ученых установить единство «относительно каждой отдельной основной науки» увенчаются полным успехом. Но до сих пор, однако, все подобные попытки оказываются несостоятельными.

Возьмите, например, хоть блестящую попытку Герберта Спенсера подчинить одному общему закону — закону развития (в том смысле, как он его объясняет в своих «Основных началах») все явления и процессы неорганической, органической и надорганической жизни. Не говоря уже о том, что в применении к явлениям «надорганической», т. е. общественной, жизни этот закон (о чем подробнее мы будем говорить в другом месте) не выдерживает самой поверхностной критики, но, даже ограничивая его применение областью одной лишь биологии, областью развития органической жизни, мы и тут натыкаемся на массу фактов, находящихся с ним в явном противоречии. Хотя я и не принадлежу к поклонникам козловской теории «уважения к авторитетам» («Фил. этюды», пред., стр. XVIII), а все-таки в подтверждение этого моего личного и для специалистов никакого веса не имеющего мнения я позволю себе сослаться на авторитет — авторитет хотя и не бог знает какой, однако все же в данном случае не лишенный некоторого солидного значения. Г. Мечников давно уже пользуется весьма почтенной репутацией в ученом мире и у нас, и за границей. Конечно, он не обладает, может быть, и десятой долей той обширной всеобъемлющей эрудиции, которая составляет славу Спенсера; конечно, его притязания очень часто не соответствуют его наличным силам и средствам, но тем не менее в сфере своей специальности, в сфере «зоологических» вопросов, авторитет его мнения мало в чем уступает авторитету спенсеровского мнения. Г. Мечников в статье «Очерк вопроса о происхождении видов» (напечатанной в «Вестнике Европы» за прошлый год, No 3, 4, 5, 7, 8), разбирая (в No 7) формулу прогрессивного совершенствования организации, данную Дарвином, поддержанную и развитую Гербертом Спенсером, находит ее во многих отношениях не соответствующей       реальным   фактам.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.