Определить границы способности человеческого ума к отвлечению, к абстракции …

Определить границы способности человеческого ума к отвлечению, к абстракции почти невозможно: человек постоянно стремится от одного общего понятия перейти к другому, еще более общему, пока, наконец не дойдет до такого обобщения, которое уже теряет всякое отношение к реальной действительности, которое представляет собою не более как неопределенное, бессодержательное ничто, все и ничего не объясняющее. На эту-то почти безграничную способность и даже потребность человеческого ума и ссылаются обыкновенно защитники философии; им кажется, что этой ссылки вполне достаточно для узаконения их «науки»! «И рад бы, может быть, был человек, — говорит в одном месте г. Козлов, — обойти эту неблагодарную, по-видимому, работу строить (абстрактное) понятие о мире, т. е. философствовать, да ничего не поделаешь с неизбежными влечениями» («Фил. эт.», стр. 50). Но почему же, однако, мы должны фатальным образом следовать всем нашим влечениям, в какие бы бездонные пропасти и непроглядные дебри не увлекали они нас?

Стремление человеческого ума к абстрактным обобщениям конкретных явлений, поставленное в известные границы, приносит человечеству несомненную пользу; но, переходя эти границы, не вступает ли оно в противоречие с другим стремлением — со стремлением к познанию реальной истины? Вот вопрос, который защитники философии должны были бы почаще задавать себе, но который они обыкновенно совершенно игнорируют. Лестница отвлечения бесконечна, до какой же ступени мы можем по ней подниматься, не нанося ущерба реальной истине? Не должны ли мы остановиться раньше, чем дойти до той верхней площадки, на которой расположилась философия?

Где начинается эта площадка, определить, конечно, довольно трудно; между научным и философским обобщением не существует резкой границы. Однако невозможно также утверждать, будто между этими двумя порядками обобщений нет никакого существенного различия. Его не отрицают даже сами защитники новейшей рационалистической философии. «Наука, — говорят они, — начинается с образованием частных понятий (т. е. понятий, имеющих более или менее непосредственное отношение к нашим представлениям о конкретных явлениях) и охватывает все группы этих понятий; философия же, предмет которой есть мир, слагается не из понятий, охватывающих представления о конкретных частях своего предмета (т. е. мира), а от сравнительно высших понятий, образованных из этих последних и охватывающих группы явлений, образованных умозрительно и не встречающихся как конкретные агрегаты» («Опыт крит. исслед. основонач. позит. фил.», стр. 138).

Итак, существенное отличие философии от науки состоит именно в том, что обобщения последней относятся к группам действительных, конкретных явлений, тогда как обобщения первой относятся к группам явлений чисто умозрительных, никакого конкретного бытия не имеющих. Раз человеческий ум вступает в сферу этих обобщений, ему грозит ежеминутная опасность скатиться но их наклонной плоскости в «бездну фантастики или же бессмыслия». Это признают и сами защитники философии. Послушайте-ка г. Козлова. Правда, он выражается несколько неясно, но все же понять можно: «Законы мышления, — говорит он, — суть та вечно зияющая пропасть, которая грозит поглотить философа (и — добавим от себя — почти всегда его поглощает), имеющего под влиянием естественных влечений достаточно смелости, чтобы приблизиться к самому краю пропасти, но не имеющего достаточно самообладания, чтобы удержаться на этом краю и не ухнуть в бездну фантастики или же бессмыслия (Gedankennichts, как говорят немцы). А между тем последний момент для того акта мышления, посредством которого может быть добыта связь и единство вещей, т. е. истинное понятие мира, только и может быть совершен на краю этой пропасти. Поэтому-то и недостаточно только доброй воли и общечеловеческих функций познания, чтобы быть философом: нужен талант, гений, чтобы в едином акте мышления обнять все разнообразие конкретного бытия, нужна мощь твердой воли, чтобы, оставивши безопасную почву конкретных представлений, стать твердой ногой на краю пропасти и, не увлекаясь субъективным миражом, рисующим в ее глубине роскошные места отдохновения, окончить, так сказать, на этом выступе скалы многотрудный акт мышления всех вещей заедино» («Философ, эт.», стр. 29).

В переводе на простой, разговорный язык это значит: задача философии может быть разрешена лишь на краю пропасти, отделяющей здравый смысл от бессмыслия, рациональное мышление от фантастического бреда. Обыкновенные люди, люди, одаренные лишь «доброй волей и общечеловеческими функциями познания», никогда не в состоянии устоять на этом опасном обрыве; у них сейчас же начинается головокружение, и, «увлекаемые субъективным миражом», они «ухают в бездну». Удержаться на краю пропасти может только гений, гений с мощной, твердой волей.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.