Остановимся прежде всего на опасности первого …

Остановимся прежде всего на опасности первого рода.

Но мнению автора, меры, которые должны будут принимать революционеры для ограждения «нового порядка» от внутренних врагов, «могут опираться только на аргументы необходимости». То же, что опирается на один этот аргумент, может быть целесообразно или нецелесообразно но никогда не может быть справедливо или несправедливо. Критерий справедливости имеет место лишь в том случае, когда дело идет о «борьбе за развитие (свое или чужое), за воплощение в жизнь своих убеждений» (стр. 123). «Только эта борьба, — говорит автор, справедлива, борьба же за существование, в которую входят все способы ограждения безопасности, фатальна и происходит исключительно под давлением необходимости» (ib.).

Однако что же это такое? Где тут логика; где тут здравый смысл? Да разве революционное меньшинство, принимая карательные и предупредительные меры против сознательных и бессознательных врагов нового порядка, не борется «за развитие (свое и чужое), за воплощение в жизнь своих убеждений»? Почему же, соединяя с представлением об этих мерах понятие о справедливости, оно будет развращать общественную мысль? Да, с точки зрения самого же автора, эти меры входят не в борьбу за их личное существование, вызываются не эгоистическими побуждениями, а побуждениями чисто нравственными, желанием провести в жизнь свои убеждения, дать человечеству возможность       широкого,   свободного

всестороннего развития. Как же автор решается утверждать, будто «они не заключают в себе и следа какого-либо нравственного побуждения»?

Очевидно, автор не стал бы в такое самопротиворечие, если бы он относился к понятию «справедливость» не с точки зрения идеалистической метафизики, а с точки зрения реального утилитаризма. В его уме идея справедливости представляется чем-то совершенно отличным от идеи общественного блага, общественной пользы. Он сознает, что общественное благо требует упразднения, уничтожения врагов нового порядка; но ему все-таки кажется, что это упразднение, это уничтожение не есть требование справедливости, что это только фатальная необходимость и ничего более.

То же, говорит он, что совершается во имя фатальной необходимости, то не может, то не должно прикрываться именем справедливости. Да, не может и не должно — с точки зрения метафизики, может и должно — с точки зрения реалиста, реалиста, отождествляющего идею справедливости с идеей общественного блага. Реалист говорит: «Что полезно для общества, что способствует осуществлению человеческого счастья, то и справедливо. Теперешний легализм не есть справедливость, но единственно только потому, что в основе его лежит ложное понимание общественной пользы, превратное, фальсифицированное представление о человеческом счастье. Вложите в него верное понимание, истинное представление об общественной жизни и человеческом счастье, и он будет справедлив. Потому легализм социалистического общества по отношению к идее справедливости не имеет ничего общего с современным легализмом общества исторического, дореволюционного, хотя бы даже в обоих обществах он проявлялся под одними и теми же формами: формы одинаковы, но их содержание, их основная мысль, оживляющий их дух диаметрально противоположны».

Вот почему Мараты, Фукье-Тенвили, Раули Риго возбуждают к себе наше сочувствие и симпатию, сочувствие, симпатии всех честных людей, всех искренних революционеров. А прокуроры и палачи божьих помазанников, конституционных монархов и буржуазных республик вызывают в нас лишь чувства ненависти и презрения. Никто не решится поставить их на одну доску, а между тем внешняя форма их деятельности, та легальная машина, которую одни направляли ко вреду, другие — на пользу общества, были совершенно одинаковы.

Потому само собою очевидно, что перенесение этой легальной машины старого общества в общество социалистическое если и может встретить какие-нибудь серьезные возражения, то уж никак не с точки зрения справедливости, а единственно только с точки зрения целесообразности. Целесообразна ли эта машина? Способна ли быстро и безвозвратно устранить из общества противообщественные элементы, грозящие его безопасности и благосостоянию? Не ставит ли она подчас врагов в чересчур выгодное положение? Не открывает ли она для них опасных лазеек? Не ведет ли она к вредным проволочкам?

Все это вопросы в высшей степени важные и в высшей степени практические. Может быть, потому-то именно автор и оставил их не только без ответа, но даже и без рассмотрения. Но, не касаясь их, он тем но менее считает возможным находить существующую легальную машину вещью крайне нецелесообразной. И нецелесообразность эту он видит в том, что будто «специализация карательных и полицейских функций в руках одной группы лиц вызывает в большинстве личностей стремление смотреть на общественную безопасность как на дело чужое, о котором заботятся специально назначенные на это люди, между тем как все общество, стоящее вне этой специальности, может предаваться лишь делам, более близко связанным с непосредственным интересом личности» (стр. 124). На чем основано это соображение? Конечно уж не на опыте. В современном буржуазном   обществе  общественная безопасность есть не что иное, как безопасность известных общественных групп, безопасность собственности. Что же удивительного, если те, у кого нет последней, смотрят на ее безопасность как на вещь совершенно им постороннюю, как на

чужое дело?

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.