Таким образом, какую бы сторону умственной жизни …

Таким образом, какую бы сторону умственной жизни дикого мы ни брали, мы везде в основе находим один и тот же психический факт. Этот факт объясняет нам все особенности жизни и мышлений первобытных народов; потому мы имеем полное право к нему одному свести всю психическую сущность их миросозерцания.

Но, говоря о миросозерцании диких, разве мы в то же время не говорили о миросозерцании поэтов и художников? Разве спокон веков с представлением о поэзии у нас не связывается представление «об образном мышлении». Разве, по мнению самой превыспренной эстетики, сущность искусства не состоит в «гармоническом слиянии идеального с чувственным», в выражении «духовного в телесном» («Geistigkeit im Sinnlichkeit»)? Но разве не в этом именно «одухотворении чувственного» и «олицетворении духовного» и состоит сущность мышления дикого? Конечно, с первого взгляда может показаться, что между миросозерцанием дикаря и современного поэта, между первобытным фетишизмом и нашим искусством лежит целая пропасть. Без сомнения, разница громадная, но эта разница количественная, а не качественная. У самого глупого цивилизованного человека ассоциации идей, без сомнения, должны быть несравненно прочнее и значительнее, чем у дикого. Как мыслительные клетки, так и клетки чувственных восприятий представляют у первого сравнительно с последним большее разнообразие, большую способность к интенсивной деятельности, большую координацию в своих реакциях. Память цивилизованного человека — этот основной фонд психической жизни вообще — в особенности должен отличаться такой сложностью, таким богатством, которых мы и следов не найдем в памяти дикого. Если у дикого память была по преимуществу памятью простых идей, то у цивилизованного она есть по преимуществу память двойных идей4. Кто-то довольно остроумно назвал память гробом прошедшего; поэтому понятно, что чем долее живет человечество и чем разнообразнее его жизнь, тем обильнее и разнообразнее должно быть содержимое этого гроба и тем с большим порядком, с большей тщательностью оно должно укладываться в нем. Но не только этим обилием своего содержимого отличается память цивилизованного человека от памяти дикаря, она отличается, если можно так выразиться, еще и большей абстрактностью. Идеи и образы, воспроизводимые ею, не так отрывочны и бессвязны, не так индивидуальны, как у дикаря; в ее картинах собрано более частностей, но они так искусно связаны, так органически обобщены, что единичные элементы совершенно исчезают в целой сумме; точно так же и ее отвлеченные понятия представляют подобную же объединяющую группировку разнообразных простых и сложных идей, такое же единство во множестве и множество в единстве.

Однако, несмотря на все эти несомненные преимущества ума современного человека перед умом человека первобытного, мы не должны забывать, что и тут есть свои переходные ступени, своя строгая логика. Как бы ни было велико число мыслей, отчасти лично воспринятых, а отчасти и унаследованных человеком от длинного ряда его предков, как бы ни был совершенен механизм его памяти, какая бы гармоничная координация ни проявлялась во всех его идеях, чувствах и движениях, но если критическая мысль подчиняется влиянию непосредственного чувства, то мы должны все-таки отнести его ум к типу недоразвитого, несовершенного ума дикаря. Что из того, что память современного художника совершеннее и богаче памяти дикаря; но если она запечатлена тем же самым характером, если она есть по преимуществу память образов, а не память понятий, идей? Не обманываясь кажущимися различиями, мы обязаны отнести ее к одному типу с памятью дикаря. Что из того, что миросозерцание современного поэта разумнее и осмысленнее миросозерцания первобытного фетишиста, но если в нем преобладает тот же тон, если в мышлении первого, как и в мышлении последнего, мы видим то же господство мысленно-чувственной       над мысленно-волевой реакцией, то мы не можем не отнести его к одному типу с типом миросозерцания дикаря. Впрочем, это так очевидно, что останавливаться долее на этой очевидности нет ни малейшей надобности. Никто не станет спорить против того факта, что если действительно ум, производящий искусство, и ум, создающий науку, ум мыслителя и ум художника только тем и отличаются один от другого, что в первом преобладает чувство, а во втором — критическая идея, то ум художника следует отнести к низшему типу человеческого ума, в нем следует видеть низшую ступень развития психического организма. Очевидно также, что с этой точки зрения на поэзию и искусство вообще нужно смотреть как на явление чисто историческое, временное, преходящее, имеющее свой raison d’Ktre лишь в недостаточности или, лучше сказать, в слабости умственного развития человечества.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.