Когда область поэзии, с одной стороны …

Когда область поэзии, с одной стороны, сузилась вследствие развития наших мыслительных способностей, а с другой — расширилась благодаря развитию языка и двух главных органов наших чувств — зрения и слуха, тогда возникли специальные искусства, со специальными названиями, а их родовой термин поэзия был удержан только одним из частных видов одного из этих специальных искусств. Но так как с психологической точки зрения те же самые силы, которые произвели первобытную поэзию, участвуют и в создании произведений всех этих специальных «искусств», то мы имеем право смотреть на них только как на дальнейшие разветвления одного общего корня — поэзии дикого общества.

В них проявляются те же свойства человеческого ума, какие проявлялись и в ней, в них, как и в ней, выражается весь «дикий человек» со всеми особенностями его неразвитого мозга. Потому хотя слово поэт и имеет весьма ограниченный, специальный смысл, но мы все-таки в нашем разговорном языке безразлично прилагаем его ко всем деятелям в области «искусства». Отсюда весьма понятно, почему те наивнодетские представления, которые связывались прежде с представлением о поэте и поэзии, связались и с более широкими представлениями об искусстве, о художестве вообще. На искусство и художника перенесен был тот ореол, который окружал поэзию и поэта. Замена одних терминов другими не могла изменить установившейся «ассоциации идей» потому, что самые идеи остались те же. Разумеется, в настоящее время, как уже было замечено выше, благодаря развитию рассудочных, абстрактных способностей нашего ума, а отчасти также благодаря успехам научной психологии эта «ассоциация» значительно ослабла, однако в понятиях полуобразованной массы все-таки еще сохраняется некоторая доза прежнего мистического отношения к особенностям ума художника. Эта полуобразованная масса по-прежнему готова видеть в труде художника что-то особенное, проявление каких-то высших сил человеческой души, — и всякое сравнение этого труда с трудом других работников кажется ей грубой профанацией, дерзким оскорблением «искусства».

Только намеченным здесь историческим путем возможно объяснить этот нелепый мистицизм; он совершенно противоречит рассудочной логике: по логике следовало бы, что именно та способность человеческого интеллекта, которая всего ранее проявлялась в истории и которая соответствует низшей степени интеллектуального развития человека, должна бы занимать и низшее место в иерархии наших душевных сил. Казалось бы, что, занимая низшее место в этой иерархии, он не может и претендовать ни на какое с нашей стороны особое уважение и что на людей, у которых она развита в ущерб другим высшим способностям, мы должны бы были смотреть скорее снисходительно, чем почтительно. Так бы следовало по логике, но когда же логика имеет решающий голос в делах и отношениях «мира сего»? Рутина, т. е. привычные умственные ассоциации — всегда подчиняли, подчиняют и будут подчинять нашу жизнь и наше мышление своему господствующему влиянию. Однако чем чаще и решительнее анализ будет их разрушать, тем легче в том или другом случае высвободиться из-под их влияния. Так и то преувеличенное значение, которое рутина придает искусству, может значительно поколебаться, когда мы будем чаще отдавать себе отчет в создающих его психологических факторах, когда мы оценим эти факторы по их достоинству и определим их роль в генезисе человеческого ума.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.