Романисты и поэты видят себя в необходимости …

Романисты и поэты видят себя в необходимости штудировать политико-экономические сочинения и запасаться учебниками физиологии. Читателям уже прискучили старые, нравственно- психологические темы, они хотят тем социальных, они требуют, чтобы и искусство разрешало им какие-нибудь общественные вопросы,       популяризировало наиболее интересующие их выводы науки. А тут еще одна наблюдательность и «житейский опыт», творческая смелость и фантазия шагу не посмеют сделать, не заглядывая в «науку»! Как раз прорвешься и нагородишь таких нелепостей, что и самая возвышенная поэзия, и самое «чистое» искусство не спасут автора от всеобщего посмеяния. Да и старые-то темы страшно трогать, не ознакомившись с естественными науками; прежде искусство могло сколько душе его было угодно фантазировать насчет всех «прелестей» любви, «ужасов» ревности и вообще разных психических «тонкостей» всевозможных человеческих пороков и добродетелей. Тогда этими предметами занималась одна созерцательная метафизика, в толстые фолианты которой простые смертные не заглядывали, потому поэты и художники могли рассуждать тоном оракула о человеческих «характерах» и «страстях». Никто не имел права их остановить или посмеяться над их отвагой, потому что никто не мог сослаться на иной авторитет, кроме авторитета «житейской опытности» и «личной наблюдательности». Но к этому же авторитету апеллировало и искусство. Теперь и тут явились другие, более солидные авторитеты — авторитет науки, и сюда, в эти мрачные сферы, в эту неизведанную область, называемую человеческой душой, мало-помалу проникает свет науки, и физиолог начинает читать лекции никогда ничему путному не учившейся музе поэта. И можно быть уверенным, что если муза не захочет слушать этих лекций, то она осрамит поэта. Напрасно плачут «чистые» эстетики на развалинах старого, невежественного искусства. Напрасно они ропщут на попрание законов «вечной красоты», на осквернение «святой» поэзии!

Наука принуждает искусство в ущерб всякой «красоте» и всякой «святости» срывать покровы идеализма с самых «возвышенных» человеческих чувств и представлять их в той неприглядной и совсем не прекрасной наготе, в которой они являются глазам научного реализма. Конечно, в этом обнаженном виде они едва ли могут служить богатыми источниками для поэтического вдохновения, и потому нет ничего удивительного, что современные французские романисты (или, правильнее, романисты времен второй империи) стараются подслащивать этот трезвый реализм пошленьким цинизмом старых развратников. Не мудрено, что искусство начинает отворачиваться от «внутреннего человека», сделавшегося достоянием анатомов и физиологов, и с жадностью хватается за «новые темы» — за политику, политическую экономию и даже — о ужас! за уголовное право!

Разные Золя и Флоберы превращают роман в политический памфлет, Сарду так же поступает с комедией, Швейцер переписывает в своей «Люцинде» Лассаля, Шпильгаген в романе «Между молотом и наковальней» старается дать формулу для разрешения «рабочего вопроса» на методе Шульца из Делича, Ауербах в «Даче на Рейне» ищет в педагогике ресурсов для творчества, а английские миссы и миссисы вдохновляются сухими отчетами ассизных судов и делают романы из уголовных процессов и уголовные процессы из романов.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.