Тот же ничем не ограничиваемый произвол субъективности …

Тот же ничем не ограничиваемый произвол субъективности в оценке прогресса имеет место, по мнению автора, и по отношению к явлениям природы. Спенсер, по уверению г. Миртова, только по-видимому берет объективный критерий для прогресса (переход от однородного к разнородному), а в сущности и он «выходит из точки зрения совершенно субъективной. Он за данные принимает обиходные понятия о прогрессе, как увеличение числа народа, количества материальных продуктов… всего, что прямо или косвенно стремится к возвышению человеческого счастья» (стр. 27). Делая, таким образом, критерием своего понятия прогресса представление о человеческом счастье, Спенсер, по мнению все того же автора, не имеет права говорить о прогрессе в природе. «Если позволительно говорить о прогрессе в развитии животного, то столь же правильно будет говорить о целях в природе, о желаниях растений, о государстве солнечной системы» (стр. 28).

В ту же ошибку, в какую впал Спенсер, впадают, по мнению автора, и другие мыслители, придающие своим субъективным, произвольным критериям прогресса объективное значение. В виде примера он указывает на Прудона. «Прогресс, — говорит Прудон («Philosophie du progres», p. 24), — это утверждение всеобщего движения, следовательно, отрицание всякой неизменной формулы, приложенной к какому бы то ни было существу; всякого ненарушимого строя, не исключая строя Вселенной; всякого субъекта или объекта, эмпирического или трансцендентного, который бы не изменялся». Короче сказать: вечное, постоянное изменение — вот в чем состоит прогресс Прудона. «Это, — говорит г. Миртов, — как будто, совершенно объективная точка зрения, закалывающая собственные убеждения на алтаре всемирного процесса изменения. Но продолжайте читать великого мыслителя, и вы узнаете, что для него прогресс в разных областях — синоним группировки идей свободы, личности, справедливости, т. е. что он называет прогрессом те изменения, которые ведут к лучшему пониманию вещей, к высшему нравственному идеалу личности и общества, как этот идеал выработался у него, Прудона» (стр. 26). Автор, однако, опасается, что подобное воззрение на прогресс «многим и многим не понравится», он опасается, что некоторые из его читателей «возмутятся тем, что для меня прогресс зависит от личного взгляда исследователя» (стр. 24). «Все верующие в безусловную непогрешимость своего нравственного миросозерцания, — продолжает он, — хотели бы себя уверить, что не только для них, но и само в себе важнее лишь то в историческом процессе, что имеет ближайшее отношение к основам этого миросозерцания.

Но, право (?), пора бы людям мыслящим усвоить себе очень простую вещь: что различия важного и неважного, благодетельного и вредного, хорошего и дурного суть различия, существующие лишь для человека, а вовсе чуждые природе и вещам самим в себе» (стр. 25). Этой quasi-философской аргументацией автор старается доказать справедливость своего воззрения на прогресс как на такое формальное понятие, которое каждый индивид по произволу может наполнять всяким вздором. Принимать за критерий прогресса нечто объективное, т. е. нечто такое, что истинно an sich und fur sich, — это, по мнению автора, так же нелепо, как нелепо верить в непогрешимость, в безусловную истинность своих убеждений. Вещи только нам кажутся дурными или хорошими, важными или неважными, но сами по себе (an sich) они ни дурны, ни хороши, ни важны, ни неважны. Если автор хочет этим сказать, что все наши представления о вещах и все те умозаключения, которые мы строим на основании этих представлений, существуют в нас, а не где-нибудь вне нас, что они всегда субъективны, потому что имеют свое бытие только в известном субъекте и вне его немыслимы, то он высказывает этим такой общеизвестный трюизм, против которого никто не станет спорить и который ничего еще не доказывает и не опровергает.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.