Вот ее накопленные сбережения; каждый год капитал …

Вот ее накопленные сбережения; каждый год капитал этот дает новую прибыль — в новых поколениях флоры и фауны. Продукт каждой весны есть, так сказать, доход органической природы. Если когда-нибудь его не хватит, если капитал перестанет приносить проценты, растение — зерно, дерево и животное — плод» — одним словом, если все живые существа станут бесплодными, что случится с природой? Она должна будет жить уже не на проценты с капитала, а на самый капитал, но капитал скоро истощится. Живые существа уже не будут возобновляться. Когда час их смерти пробьет, вместе с ними умрут и их роды, их виды, т. е. природа разрушится». «Отсюда мы видим, что в природе скопленный труд, т. е. капитал, необходимо должен давать процент, приносить прибыль, без этого ее фонды истощатся, и со смертью индивида вымрет и вся его порода».

То же самое, заключает Кинэ, происходит и должно происходить и в гражданском обществе: ростовщик только подражает, и к этому подражанию его принуждает неизбежный и необходимый закон той же природы.

Конечно, все это только поэтическая аналогия, но лучше бы поэзия не шутила этими вещами. Такие шутки и неправдоподобные сближения, может быть, уместны где-нибудь там, за пределами науки, в области «беспечального созерцания», но, когда она вносит их в науку, она уже перестает быть невинной и только ветреной шутницей, — нет, она вступает в союз с продажной софистикой, она становится опорным орудием лжи и обмана. Ее ветреностью воспользуются те практические люди, которые уже сумели из великих открытий физики и изобретений механики прошлого столетия сделать орудие эксплуатации, из гениальных обобщений Дарвина — щит для своих ростовщических теорий; они и ее сделают своей содержанкой, своей покорной наложницей-рабой.

Из всего здесь нами сказанного читатель может видеть, к каким опасным последствиям приводит вторжение поэзии в область науки. Если в сфере поэзии наука может сделать много хорошего, дать живость и свежесть ее образам, возвратить ее к трезвой реальности, из простой забавы превратить в серьезное занятие, то, напротив, поэзия в науке всегда только унизит и обесславит последнюю. Поэт, черпающий свое вдохновение в чистых источниках реального знания,  может сделаться иногда предвозвестником научных открытий, как мы это и видели на примере Кинэ. Ученый же, почерпающий свои выводы из фантастических аналогий поэзии, всегда рискует превратиться в лживого софиста или в бесполезного, скучного болтуна. И в этом также нас убедил Кинэ.

Итак, как можно больше науки в поэзии и как можно меньше поэзии в науке! Пусть поэзия широко раскроет свои двери реальному знанию, пусть она бросит область «беспечального созерцания» и «гражданских скорбей» и хорошенько займется геологией и палеонтологией. Пусть наука останется наукой и выбросит вон грязный сор поэтических аналогий, с тем чтобы больше никогда его к себе не заносить. Смеем думать, что от такого благоразумного разделения труда можно ожидать гораздо более благих последствий, чем от science nouvelle Кинэ, которая в сущности и есть не иное что, как одно из самых нелепых и противоестественных смешений науки с поэзией.

ЗАКОН ОБЩЕСТВЕННОГО САМОСОХРАНЕНИЯ

(по поводу «Законов размножения» Герб. Спенсера)

Каждый растительный и животный организм, начиная от какого-нибудь первопузырника и корненожки и до какого-нибудь дуба, до высших порядков млекопитающих, проводит свою жизнь в постоянной борьбе с окружающими его условиями. Собственно говоря, эта-то постоянная борьба, это постоянное приспособление к окружающей среде и есть то, что мы называем жизнью. Степень живучести организма обусловливается степенью его приспособленности к внешним условиям, стремящимся нарушить то подвижное равновесие составных частей и частиц организма, при отсутствии которого для него наступает процесс разложения или, как мы выражаемся, смерти.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.