Приложите, говорит Кинэ, этот закон атавизма к истории …

Приложите, говорит Кинэ, этот закон атавизма к истории гражданского общества, и вы поймете, почему часто   общество,   быстро усовершенствованное, видоизмененное революционным переворотом, через несколько поколений возвращается к прежнему порядку вещей, почему за революцией следует реставрация (р. 234). Отсюда само собой вытекает следующее нравоучение: «Мечтательные граждане, когда вы видите, что хищная и тупая реакция разрушает плоды ваших трудов и возвращает общество к той первобытной дикости и варварству, из которого вы вытащили его с такими тяжелыми усилиями, утешьтесь: так бывает и в природе. Это непреложный закон атавизма в применении к истории». К этому утешению уже сам Кинэ прибавляет еще и другое: «В истории природы, — говорит он, — есть эпохи регресса и архаизма; в это время природа как будто возвращается назад. Прекрасные аммониты заменяются моллюсками, которые, по-видимому, представляют собой вырождение первых.

Так точно бывает и в гражданской истории, — тут тоже есть века варварства, когда более совершенные общественные формы исчезают, чтобы дать место формам более грубым. Но, несмотря на это кажущееся (?) падение, человеческое общество выходит из веков варварства с новыми преимуществами, с новыми приобретениями, с новыми зачатками развития, и в нем появляются новые элементы, прежде неизвестные» (р. 237). Если бы между указанными здесь явлениями из истории природы и из истории человечества существовала действительная, хоть сколько-нибудь научная, а не поэтически-фантастическая аналогия, то, быть может, нашлись бы люди, которые усмотрели бы в этом факте нечто для себя утешительное и успокоительное. В самом деле, уже если таков закон природы, чтобы после реформы следовала реставрация и чтобы века прогресса перемежались с веками архаизма, то нам, простым, маленьким смертным, тут нечего обижаться и волноваться. Закону природы покориться не унизительно, да и протестовать против него бесполезно. Но ведь то-то и беда, что аналогия еще не найдена.

Разве те, быть может, совершенно случайные сходства (как бы часто они ни повторялись — это все равно), на которые указывает Кинэ, имеют характер аналогии? Разве он доказал, что эти сходственные явления вызываются сходственными и одинаково неизбежными причинами? Нет, он даже и не пытается этого сделать, да если бы и пытался, то не мог бы. Причины, вызывающие в органической природе явления атавизма, еще не разъяснены наукой. Мы можем объяснить их себе только a priori. Но, с другой стороны, причины, вызывавшие в большей части случаев за реформой реставрацию, известны довольно хорошо. Мы знаем, что в них нет ничего непреложного, ничего необходимого, ничего разумного, мы знаем, одним словом, что этот исторический атавизм — явление совершенно случайное, преходящее, что это продукт несовершенства общественной организации и что, чем она будет совершеннее, тем реже мы будем с ним встречаться.

XV

Борьба за существование в природе и в гражданском обществе. Вот еще одна из любимейших ходячих аналогий современной софистики. Кинэ, разумеется, ухватился за нее с наслаждением и развил с подробностью. И не мудрено: такой аналогией может увлечься и не один поэт. С одной стороны, в ней, по-видимому, много справедливого, а с другой — она приводит к чудовищным выводам. Что же в ней справедливо и что чудовищно нелепо?

«Экономист Мальтус, — говорит Кинэ (р. 253), — лет семьдесят тому назад произвел решительный скандал, установив закон, что «народонаселение всегда держится на уровне средств своего существования». Это значит, — объясняет далее Кинэ, — что там, где не хватает человеку пищи или земли, он вырождается и исчезает».

Совершенно справедливо, но разве это сказал Мальтус? Да если бы он сказал это, то, вероятно, он заслужил бы себе не репутацию невежественного, софистического экономиста (и притом еще экономиста-вора, потому что он чужие мысли выдавал за свои собственные), а разве что репутацию невиннейшего и простодушнейшего из невиннейших и простодушнейших юмористов. Боже мой, да разве нужно быть экономистом, разве нужно анализировать явления общественной жизни, чтобы знать, что человек, который мало ест, тощает, а который совсем не ест, умирает? Человек каменного века знал эту истину так же точно и хорошо, как и мы, люди века машин и телеграфов. И какой же это экономический закон? Это — закон органический, физиологический, но совсем не экономический. Связывать этот закон с именем Мальтуса — это так же нелепо, как связывать другую, не менее великую истину, именно: что все люди смертны, — с именем того или другого человека, высказавшего этот непреложный афоризм по тому или другому поводу.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.