Она гордится тем, что строго держится фактов и …

Она гордится тем, что строго держится фактов и не пускается в область отвлеченной фантазии, она называет это трезвым реализмом. Но ее реализм — реализм эмпирика, который никогда не идет далее эмпирического факта, эмпирического правила, эмпирического закона, никогда не возвышается до факта научного, научного правила и закона. Мало того, он даже почти не замечает разницы между фактами, правилами и законами первой категории и фактами, правилами и законами второй; потому он постоянно смешивает свои эмпирические исследования с исследованиями действительно научными и безразлично придает эпитет науки и астрономии, и математике, и физике, и биологии, и «своей» политической экономии, «своей» истории, «своей» юриспруденции, «своей» психологии.

А между тем между эмпирическим фактом и фактом научным, между законом эмпирии и законом науки лежит целая пропасть. Один английский писатель по поводу одного частного случая дал такое прекрасное определение различия эмпирического факта от научного (мы передаем его мысль не в подлинных выражениях, заметим только, что дело шло о различии так называемых законов психологии от научных законов вообще; цитируемый нами писатель справедливо отнимал у психологии право называться наукой) : эмпирический факт — это такой факт, относительно которого мы знаем только то, что он существует и существовал, но непреложность его существования для нас нисколько не очевидна. Научный факт — это такой факт, относительно которого мы не только знаем, что он существовал, существует, но и всегда будет существовать, потому что при данных условиях нашего органического бытия мы не в силах представить себе даже самой возможности его несуществования.

Так, например, мы не можем себе представить тело без тяжести. Потому факт падения тела есть факт научный и закон тяготения есть научный закон. Когда мы можем свести все наши сведения в той или другой отрасли человеческого знания к такому простому неразложимому научному факту, тогда и только тогда мы имеем право возвести этот факт в научный закон, только тогда система наших знаний получит характер науки, только тогда в хаос эмпирических данных внесется единство и гармония. Но разве буржуазная философия ищет этих простых неразложенных фактов, этих основных элементов общественной жизни или, точнее, психической природы человека? Сложные и спутанные отношения, наслоившиеся многовековым историческим процессом, она принимает за простейшие, так сказать первообразные, элементы и торопится возвести их в непреложный закон общественных отношений, общественной организации, — иными словами, она подменяет научный факт эмпирическим, она софистицирует науку. Но софистикация эта находит свою кару сама в себе. Научный факт — прост и неразложим, потому он не допускает при своем логическом развитии никаких самопротиворечий. Напротив, те элементы общественной жизни, те, выражаясь языком немецкой метафизики, исторические категории, которые буржуазная философия подложно выдает за простейшие, неразложимые, основные элементы, запутаны и сложны и при своем логическом развитии неизбежно разрешаются в противоречия. Замечая эти противоречия в жизни, буржуазный философ приписывает их не самой сущности принципа, а посторонним обстоятельствам, неправильному, непоследовательному развитию принципа; он мечтает логикой метафизики исправить логику жизни. И что же? В его метафизической системе все эти противоречия выступают еще поразительнее и рельефнее, чем в жизни. И чем логичнее и последовательнее он хочет быть, тем больше непоследовательностей и чудовищных противоречий представляет его система.

Представленный здесь очерк политических и общественных идеалов Жирардена служит весьма наглядным подтверждением нашей мысли. На этом частном и, конечно, не особенно значительном примере мы хотели показать все роковое бессилие этой буржуазной философии, подавленной и угнетенной грубым эмпиризмом, не смеющей, боящейся анализировать жизнь и в то же время безрассудно мечтающей, будто она понимает ее и может внести гармоническое единство в хаос ее дисгармонических отношений.

Если от политических систем и утопий эмпирической философии мы обратимся к ее экономическим или историческим системам и утопиям, то мы и здесь снова и снова найдем подтверждение этой мысли. Но к этим системам и утопиям мы возвратимся когда-нибудь в другой раз.

НАУКА В ПОЭЗИИ И ПОЭЗИЯ В НАУКЕ

(La creation, par Edgar Quinet, 2 v. Paris, 1870)

IX

Кинэ рассказывает, что, когда, взбираясь на Альпы, он предавался своим геологическим размышлениям, ум его внезапно озарила мысль о сходстве, о тождестве законов истории природы с законами истории гражданского общества. «Я понял тогда, — говорит он, — что, занимаясь изучением переворотов земного шара, я не выйду из круга своих занятий, — я этого ждал. И раз в моей голове сложилось это убеждение, — передо мной раскрылся целый ряд новых задач». «… Я был поражен массой новых отношений, которые открывал мой ум между науками, до сих пор всегда разделяемыми, хотя они и носят одно и то же имя истории естественной и истории гражданской.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.