Цезарь присоединил к этому конфискацию имуществ …

Цезарь присоединил к этому конфискацию имуществ, потому что богатые, рассчитывая сохранить в изгнании свое богатство, не боялись совершать преступления». Цезарь был жесток, но он не был буржуа; Жирарден, желая подражать ему в жестокости, остается все-таки корыстным буржуа и потому щадит капитал и богатство. Он не хочет и не допускает конфискаций, он только хочет и требует реставрирования законов Суллы. «В самом деле, что я в сущности предлагаю? — спрашивает он себя и сам же отвечает: — Я предлагаю осуществить с помощью усовершенствованной администрации ту же цель, к которой стремились законы Суллы.

Действительно, inscription de vie (матрикула) или полиция всеобщей безопасности ничем не уступают воспрещению огня и воды, потому что человек, имеющий матрикулу, которую он никому не смеет показать, нигде не найдет себе места, нигде не будет мочь главу свою преклонить. Через несколько лет общество будет очищено от преступников, очищено навсегда» (стр. 164). «Матрикула, — философствует далее этот гениальный реформатор, — не осуждает, она только констатирует факт. Но констатировать факт воровства, мошенничества, грабительства и т. п., совершенного известным индивидом, это все равно, что подвергнуть его той каре, которая существовала до издания ордонанса 1670 г., — это все равно, что выжечь на его лбу калеными буквами заслуженное наказание; куда бы ни пошел он просить себе пристанище, ни одна дверь не раскроется перед ним; какой бы акт, гражданский или политический, он ни захотел совершить, везде и всегда потребуют у него его матрикулу.

Если у него нет семейства, которое решилось бы взять его на поруки, если коммуна, в которой он родился, отказывается принять его под свой надзор (haute surveillance), если у него нет состоятельного друга, который бы представил за него достаточный залог, то к кому он обратится, что ему останется делать? Ничего более как только умолить государство в виде милости принять его на один из своих кораблей и перевезти его куда-нибудь на край света, в какую-нибудь отдаленную колонию, населенную ему подобными. Потому что как только одно государство освятит своей практикой великую полезность этого нововведения, этой inscription de vie, соединяющей в себе всю выгоду паспортной системы без всех ее неудобств, этой входной и выходной марки в амфитеатр общественной жизни, все прочие цивилизованные государства не замедлят последовать его примеру. Так что преступник будет осужден на пытку Каина и Вечного Жида — бродить по свету вечно и вечно, пока он не найдет, наконец, такого уголка земли, в который еще не проникла цивилизация» (р. 161).

Вот образчик гуманности и уважения к человеческой личности фарисействующих друзей индивидуализма, вольнодумных эпикурейцев XIX в. Можно подумать, что человек, решившийся в наш век, — век, тщеславящийся своим просвещением и своей гуманностью, — решившийся написать эту страшную исповедь своего жестокосердия, должен быть суровым поборником нравственного закона, суровым аскетом в области морали, ненавидящим зло и никому никогда его не прощающим, как бы ни было оно ничтожно по своим последствиям: простого вора, укравшего у него платок, он осуждает на ту же казнь, на которую бог осудил братоубийцу Каина. Но, боже мой, этот нравственный аскет, этот суровый моралист, этот ненавистник зла не признает никакой нравственности, смеется над так называемым моральным законом, отвергает всякое различие между злом и добром. «Нет ни нравственного зла, ни нравственного добра в смысле чего-то абсолютного, бесспорного, существующего само в себе и само по себе, — проповедует Жирарден в одном месте своей «Politique universelle», p. 15, — и то и другое существует только номинально, и то и другое относительно, произвольно!»

Доказывая скромному и благочестивому Лурдуйе (Lourdouiex), что право есть сила и что не существует никаких нравственных законов, вечных и непреложных, ни внутри человека, ни вне его, Жирарден с насмешкой спрашивает его: «Покажите же, наконец, эти вечные истины, которые вы, о, счастливый человек! сумели увидать и которых я не вижу, покажите мне эти непреложные законы, которые выше вас и выше меня и которых ни вы, ни я не можем изменить!

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.