В этом утопическом государстве каждому будет воздаваться …

В этом утопическом государстве каждому будет воздаваться по делам его (интересно знать, решился ли бы наш московский философ Юркевич поехать в это утопическое государство, если бы ему предложили кафедру философии и педагогики в одном из его университетов?), и люди будут цениться по матрикуле, как монета по пробе. «Тогда, — рассуждает Жирарден, — добрые не будут платить за злых; тогда люди смирные, любящие порядок, свободу и прогресс, не будут отвечать за людей беспокойных, затевающих беспорядки и революцию»; «тогда легко будет отделить зерна от мякины; тогда каждый получит то, что он заслужил»; «тогда — о, счастливый день! — восклицает философ, — исчезнет, наконец, коммунизм закона (?!) — эта величайшая социальная несправедливость!» (р. 39). Code penal и code civil уже не удовлетворяют буржуазию, — она и в них усматривает коммунизм. Закон, равный для всех, — это коммунизм; государство — это коммунизм. А она любит свободу, она проповедует безграничный индивидуализм, но куда же привела ее эта проповедь, во что обратился ее апофеоз индивидуализма?

апофеоз самого страшного, самого неслыханного рабства. Как ни скромна та доля свободы, которой пользуются граждане современного государства (на Западе), но едва ли даже самый обиженный из них, какой-нибудь каторжник или галерник, согласится променять ее на свободу граждан утопического государства. Эти несчастные — вечные, бессрочные каторжники: они не могут сделать ни единого шага, не могут ни на единый сантим увеличить свои расходы или доходы, свои пассив и актив, не уведомляя об этом тотчас же начальства своей коммуны, которое все это в точности и помечает в их матрикуле. Матрикула — это их вывороченная совесть, которую каждый чиновник, каждый полицейский во всякое время дня и ночи может щупать и осматривать своими грязными руками. Таков идеал гражданской свободы и этих мнимых, фарисействующих друзей ее. Так уважают человеческую личность эти непримиримые ненавистники коммунизма, эти фанатические поборники индивидуализма! Но это еще не все.

В утопическом государстве слишком уважается индивидуальная свобода для того, чтобы оно могло терпеть какие бы то ни было уголовные наказания. «Уголовное наказание, — замечает Жирарден (стр. 149), — имеет своим источником рабство. В Риме свободный гражданин, подпавший каре закона, объявлялся рабом наказания, servus роепае. Это превращение свободного человека в раба имело целью лишить его личной неприкосновенности». Только раб мог быть подвергнут уголовному наказанию. Уголовное наказание, грубое физическое насилие над человеком считалось и считается одним из самых страшных посягательств на свободу личности; в нем частное право, индивидуализм, приносится в жертву общему праву, — о, ужасное слово! — коммунизму! Очевидно, что законодатель утопического государства не может терпеть такого поругания свободы, такого торжества коммунизма над индивидуализмом. Он уничтожает все уголовные наказания, начиная от смертной казни и до простого тюремного заключения. Но, любя индивидуализм и уважая свободу личности, буржуа еще более любит самого себя и еще более уважает неприкосновенность своего кармана.

Его философия никогда не может возвыситься над лавочническим расчетом, над сухим, бессердечным, безжалостным эгоизмом ростовщика. Так и в настоящем случае: одной рукой вычеркивая из своего кодекса все уголовные репрессии современного общества, он другой вписывает в него… правда, одно только наказание5, заимствованное из римского права, но наказание, до того страшное, до того чудовищное и бесчеловечное, что ему даже названия нет на языках современных народов. Это римское: «interdictio ignis et aquae» — запрещение огня и воды. «Сулла, — говорит Монтескье («Esprit de lois», liv. VI, ch. XV), — во всех своих уголовных законах грозит почти одним только наказанием: запрещением воды и огня.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.