Такие-то нелепые фикции ставит буржуазия …

Такие-то нелепые фикции ставит буржуазия на место действительного решения рокового для нее вопроса, вопроса, от которого зависит «быть или не быть» и который, однако же, так же трудно решить, как и найти квадратуру круга.

Но этим еще не исчерпывается вся глубина политической софистики буржуазного философа.

Это только начало, прелюдия, за которой сейчас откроется перед нами грандиозная картина буржуазной утопии.

С формальной стороны утопическое государство Жирардена представляет высшую ступень развития принципа гражданской и политической равноправности, высший предел народовластия. Конституционный принцип народного представительства разрешается в народную диктатуру, принцип народного голосования — в поголовную подачу голосов, в suffrage universel. Но именно на этой-то ступени своего развития принцип народной свободы и исключает принцип свободы капитала. Таким образом, утопия Жирардена доводит, по-видимому, противоречие принципов до последних пределов возможного; между ними неизбежно должна завязаться открытая борьба, исход которой очевиден: с одной стороны, народ, вооруженный диктаторской властью, с другой — безоружная буржуазия, разъединенное меньшинство4. С помощью какой же эквилибристики разрешит буржуазный философ то логическое противоречие, в которое он сам поставил два основных принципа буржуазной философии?

Очень просто, т. е. просто для него, буржуазного метафизика. Возвеличив формальную власть народа, большинства до высочайшей степени, до диктаторского произвола, он оставит ее пустой формой, или, лучше сказать, он наполнит эту величественную, эту всеобъемлющую, эту гигантскую форму таким пустым, таким мизерным, можно сказать, таким пошлым содержанием, что народ должен почувствовать себя не возвеличенным, а глубоко, глубоко униженным. Самодержавный народ в действительности имеет право управлять, под контролем комитета из представителей меньшинства, государственными доменами, заботиться об исправном содержании общественных дорог, о сборе и расходовании на общественные нужды податей, которые, впрочем, уже определены заранее, — и… это все. Этой призрачной власти коллективного большинства противопоставляется фактическая, безграничная власть отдельного индивидуума.

Вот длинный список всех тех свобод, которыми должен пользоваться  гражданин                                      утопического государства: 1) свобода платить или не платить налог; 2) свобода местожительства, сюда входит свобода переселения и союзов; 3) свобода слова: свобода мысли, религии и образования; 4) свобода сношений, сюда входит свобода пользоваться всеми средствами, изобретенными человеческим гением для сокращения пространства: почта, телеграф и т. п.; свобода выбирать между всеми различными путями тот, который представляет наиболее гарантий для ненарушимости тайны писем; 5) свобода книгопечатания, сюда входит свобода прессы; 6) свобода труда, сюда входит свобода обмена·, 7) свобода ассоциации и свобода договора (р. 75). «Дайте мне все эти свободы, — восклицает Жирарден, — и власть (т. е. государственная власть) исчезнет; она потеряет свой raison d’etre, у нее не будет и средств к существованию. Вместе с властью исчезнет и правительство — ее внешнее проявление, останется только общественная администрация, заправляющая одним тем, что по самой сущности своей неделимо» (стр. 71). А что неделимо по самой своей сущности? Флот, войска, суд и общественные дороги.

Но суд должен быть независим от государства; все судьи в утопическом государстве назначаются по выбору; притом, «строго и логически говоря, — рассуждает буржуазный философ, — и суд по гражданским делам, гражданская юстиция не должна иметь характера публичной юстиции, ибо государство — существо абстрактное и коллективное — может только регулировать то, что по самой сущности своей неделимо» (р. 132). Поэтому все гражданские тяжбы и споры разрешаются третейским судьей, добровольно избранным сторонами; государство в эти дела совсем не вмешивается. Флот (т. е. военный, о котором тут только и идет речь) «с развитием торговли и прогресса должен уничтожиться, сухопутное войско также» (р. 71). Что же остается бедному государству? Общественные дороги? Увы, и их у него отнимает жадный буржуа. «Общественные дороги, превращаясь в железные, все более и более стремятся перейти из рук государства в руки частной промышленности» (в этой сфере, как всем известно, нет уже места autorite, здесь господствует одно только liberie, полное, безграничное, абсолютное liberie). Итак, во что же обращается государство?

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.