Чем грубее и невежественнее народ, чем он …

Чем грубее и невежественнее народ, чем он беднее, тем позорнейшую и унизительнейшую роль играет в нем женщина. Пользуясь ее бессилием, ее обременяют работой и потом за это же бессилие ее презирают, на нее смотрят как на домашнее животное, на существо низшее и потому не заботятся о ее развитии и не щадят ее человеческого достоинства. Разные Титы Титычи под всевозможными видами тешатся над ней всласть и заставляют ее безмолвно и безропотно повиноваться и преклоняться пред их диким самодурством. Только дурак не обижает ее. Порабощенная и забитая в семье, она, разумеется, не имеет никакого голоса и никакого значения вне семьи; она удалена от всяких общественных обязанностей, от всякой общественной деятельности; она вечная раба общества. Как же могли среди таких неблагоприятных условий образоваться у нас те самостоятельно мыслящие женщины, которые по степени своего развития, по складу и направлению своих мыслей смело могут быть поставлены в ряды лучшей части нашей интеллигенции, которые по своей чуткости и восприимчивости ко всякой новой мысли, ко всякому общественному движению ничуть не уступают наиболее развитым и мыслящим мужчинам?..

Сомневаться в существовании у нас таких женщин не станет никто, кто только следил в последнее время за нашей общественной жизнью и литературой. Новые условия экономической жизни, созданные уничтожением крепостного права, породили новое стремление к деятельности, новый взгляд на общественные отношения, одним словом, привели к пониманию нового типа женщины, которого не знала литература крепостного периода. Несмотря на все недоброжелательство к этому новому типу той литературной компании, во главе которой стояли гг. Соловьевы, Авенариусы, Стебницкие и tutti frutti, несмотря на их худо скрытое желание во что бы то ни стало очернить и оклеветать своих героинь перед своими читателями, — эти героини все-таки выходили несравненно лучше и чище своих творцов. Читатель сейчас же догадывался, что это карикатура, что в ней кого-то хотят осмеять и обесславить, но что те, кого в ней хотят осмеять и обесславить, нимало не достойны ни посмеяния, ни обесславления. Появление этих неискусных карикатур служило лучшей рекомендацией тем, на кого они были напечатаны… Если для подобной литературы эти «новые женщины» казались опасными, то, значит, в них была какая-то действительная сила, возбуждающая внимание   сторонников отживающей системы, подрывающая их убогое миросозерцание, пропитанное крепостничеством и филистерством. Но их скудоумие и их невежество отнимали у них возможность понять сущность этой силы, определить ее характер и направление, они боялись ее, но боялись инстинктивно, как боятся маленькие дети трубочистов. Для них это был чистый сфинкс. Они делали вид, будто разгадали его, будто знают его, как свои пять пальцев, но чуть только они начинали излагать результаты своего понимания и своего знания, как для всех становилось совершенно очевидным, что они ровно ничего не понимают, ровно ничего не знают. И чем удобопонятнее и пластичнее старались они выражаться, тем рельефнее изобличалось прискорбное непонимание и их безнадежная несообразительность.

Теперь, когда за изображение этих «новых женщин» взялись люди более или менее беспристрастные, относящиеся к окружающей их жизни по возможности трезво и спокойно, не имеющие никаких поводов клеветать и инсинуировать на своих героинь, теперь, говорим мы, настало самое удобное время и для критики сказать о них свое слово. Прежде, когда она знала этих людей только по произведениям гг. Стебницких, Писемских, Авенариусов и К°, она не могла и не имела права давать о них заключение. Материал, который предлагали ей услужливые романисты, хотя и был обилен, но был до того изгажен и запачкан, что чистому человеку невозможно было прикоснуться к нему.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.