Следовательно, он стал к окружающей его жизни …

Следовательно, он стал к окружающей его жизни точно в такие же отношения, в каких стоял средневековый схоластицизм, монастырский догматизм к феодальному обществу. Подобно тому как последний все существенное освещал своим благословением и возводил в догму, так и первый все существенное санкционировал авторитетом мысли и выводил из основных начал разума и справедливости. Потому как тот, так и другой были одинаково бессильны обновить жизнь, указать ей новые пути развития, вывести ее из колеи прадедовской рутины; но и тот и другой, по-видимому, возвышались над ней, а в сущности ползали и пресмыкались перед ней, были ее послушным эхом, ее услужливым рабом. Идеализм, углубившись в метафизические мечтания, создавал подчас весьма возвышенные принципы, весьма возвышенные правила частной и общественной морали; но эти принципы и правила не находили себе отголоска в жизни, потому что они были выведены не из ее насущных потребностей, потому что они не отвечали ни одному из ее существенных интересов. Они оставались мертвыми формулами, пустыми «звуками», непонятными и непригодными для массы, излишними и бесполезными в домашнем обиходе филистеров. Отсюда происходит та резкая раздвоенность между теорией и практикой, между реализмом и идеализмом, раздвоенность, так сильно поражающая в немецкой жизни и являющаяся в то же время законным, неизбежным последствием, логической необходимостью ее исторического развития. Отсюда, далее, становится вполне понятным все жалкое бессилие немецкого идеализма; с поучительной наглядностью и с особенной рельефностью выказалось это бессилие в конце прошлого и в начале нынешнего столетия.

Иноземный завоеватель готовился подчинить своей всепоглощающей власти немецкие правительства. Когда опасность была уже на носу, с ужасом увидели они, как шатко и ненадежно их положение и как мало поддержки они могут ожидать от тех сословий, которые они привыкли считать своими опорами; эти опоры с одинаковой услужливостью готовы были подпирать всякую власть, которой благоугодно на них опираться. Придворному и чиновничьему пролетариату было все равно, кому ни: служить, лишь бы только его кормили и содержали, бюргерство радо было от всего отречься, лишь бы только не спутывали его счетов и не мешали ему торговать и наживаться. В этот критический момент своей жизни вспомнили немецкие правительства, что кроме бюргерства и чиновного пролетариата есть еще у них несколько миллионов черного народа, неслышно копошившегося в своих убогих хижинах и мансардах, исправно и безропотно отбывающего всякие повинности и оброки, всегда покорного и кроткого, всегда безмолвного и трудолюбивого. Если не умом и богатством был силен этот народ, то по крайней мере своей численностью. А в военном деле численность — это главное. В силу этих соображений, в особенности же потому, что это был единственный исход, решились призвать его на сцену. Австрийский император заявил, что и «народ что-нибудь да значит», и прусское правительство, устами Штейна, отреклось от всей своей прошлой деятельности. Чтобы еще более привлечь и без того послушный народ, подняли крестьянский вопрос и заговорили об уничтожении крепостного права. Луч света и надежды был снова впущен искусной рукой в мрачную хижину крестьянина. Теперь, казалось, был самый удобный и благоприятный случай поднять вопросы, оставленные без ответа реформационным движением, поднять и оживить народ во имя его животворных начал. Это было дело идеализма. И если бы тогда он сумел затронуть его насущные интересы, если бы тогда он сумел заговорить с ним удобопонятным для него языком, он привлек бы его на свою сторону, он бы сделался действительной силой, и его голос приобрел бы решительное и безусловное значение во всех вопросах жизни. Но идеализм со своими отвлеченными формулами, с метафизическими принципами не мог понять народных потребностей и потому не мог найти в массах ни малейшего отголоска.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.